home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Это было хорошее укрытие, но ей здесь плохо спалось. Не проходило и часа, чтобы ее не будила сирена проносившейся внизу машины или чьи-то истошные вопли на улице, и она в который раз ощущала себя совершенно потерянной, не знающей, что делать — то ли высунуть голову в окно и посмотреть вниз, то ли тихо лежать на своем месте и ждать. Кто знал об этом доме? Очень немногие. А кто знал, что она знает об этом доме? Никто. Никто на свете не должен об этом знать, говорила себе Цзин Ли. Почему я тогда так волнуюсь?

Ночь была теплая, и пятиэтажное здание, одна из заброшенных фабрик на Западной Девятнадцатой улице, стало чем-то вроде сигарного ящика с увлажнителем, только здесь полно пыли, плесени и дохлых мух, все пропитано запахами картона, ржавчины, гниющего всухую дерева: наверное, это и есть слоистый аромат времени, медлительно и равнодушно ползущего вперед. Это строение, как и шесть других, в точности ему подобных, было возведено на заре двадцатого века; волны спекуляций недвижимостью одна за другой накатывались на эти здания или огибали их, превращая большинство помещений в квартиры (под них шли верхние этажи), офисы, выставочные залы, стильные рестораны (неизменно прогоравшие) и прочее в том же роде. Но кое-что сохранилось почти в неприкосновенности: эта неподверженность переменам обычно была вызвана повреждениями либо от огня, либо от воды, а чаще всего от того, что здание оставалось в небрежении, будучи запутано в юридические коллизии, связанные с тонкостями законов о недвижимости, семейными тяжбами или, если владельцы доживали до столь почтенного возраста, осложненные их старческими слабоумием и иными недугами.

Среди семи фабричных корпусов был и тот, где сейчас, в предрассветном сумраке, резко уселась на своем ложе Цзин Ли: ей послышался какой-то звук. Собственно, этому зданию следовало обрушиться еще много лет назад, но оно отличалось невероятным упорством. И с чего бы? Все пять этажей здесь сплошь завалены тяжелыми бесполезными вещами, cr`eme de la cr`eme[11] мусора. Верхний этаж заполняли четвероногие железные ванны и раковины на тумбах, на многих виднелись таблички, объясняющие их происхождение: «Отель «Франклин», обновление интерьера, 1967», и тому подобное. На четвертом этаже громоздились детали двигателей — не только старинных американских легковушек и грузовиков тридцатых, сороковых, пятидесятых и шестидесятых годов, но и, что более загадочно, редчайших (такого-нигде-не-найдете) доисторических мотоциклов немецких, французских, итальянских и британских компаний, давно прекративших свое существование. Вес одних только этих частей мог бы проломить перекрытия еще много десятилетий назад. На третьем этаже находилось около двух миллионов пар нейлоновых чулок всех размеров, не вынутых из коробочек. Грузовой лифт навеки застрял на этом этаже: его провода в конце концов перегорели. Чтобы опустошить здание под снос или для реконструкции, понадобилось бы как минимум извлечь из него лифт, что повлекло бы за собой крупные финансовые и моральные затраты. Еще ниже, на втором этаже, помещались сотни коробок с надписью «Собственность Министерства жилищно-коммунального хозяйства США, Нью-йоркское управление». В них лежали записи, потерянные еще в семидесятые годы и отражавшие практически безуспешные попытки федерального правительства подыскать жилье для сотен тысяч малоимущих из Квинса, Бруклина и Бронкса: тогда, в начале семидесятых, разгорелся экономический кризис. Наконец, первый этаж был забит штабелями катушек давно никому не нужного волоконно-оптического кабеля, купленного в угаре спекулятивной лихорадки девяностых, когда город спешно опутывали все новыми и новыми проводами.

Время от времени строением интересовались те, кому требовалось дешевое помещение под офис; такие запросы входили в компетенцию смотрителя — русского со странными поблекшими татуировками на костяшках пальцев; в основном он занимался тем, что раз в неделю подметал тротуар и выбрасывал рекламные листовки, расхваливающие артхаусные фильмы или новые рок-группы. Будущим арендаторам он передавал дубликаты ключей от стальной входной двери, рекомендовал пользоваться лестницей и приходить днем, так как дом был обесточен и света в нем не было. «И потом, пожалуйста, опускайте ключ в почтовый ящик». Но возвращали ключ или нет, зависело от характера посетителя и от того, присматривал ли за ним русский смотритель. А он этого не делал — он вообще мало что замечал в жизни. Он следил за положением своих любимых европейских футбольных команд в турнирных таблицах, каждую ночь пил из одного и того же покрытого вечным налетом стакана — не водку, а самбуку, наполняя стакан на четыре дюйма, и если бы его спросили, действительно ли ему важно, кто заходит в обветшалое, грязное строение на Девятнадцатой улице и выходит из него, он бы признался, что его это совершенно не интересует.

Но войдя в это здание и поднявшись по лестнице на второй этаж, вы бы обнаружили, что Цзин Ли устроила стену из коробок с жилищной документацией, выгородив себе комнатку: в этом сумрачном пространстве хранилось все ее имущество — надувной матрас, толстая пачка денег, ее китайский паспорт, зеленый чемоданчик, где лежала не только синяя униформа «Корпсерв», но и чудесное хлопковое платье (она понятия не имела, почему в спешке уложила и его), косметичка, мобильный телефон (сейчас предусмотрительно отключенный) и специальная коробка для льда. И вот Цзин Ли лежала на матрасе, смотрела в потолок и думала, что ей, похоже, снова почудились внизу какие-то звуки.

В чем же дело? Она что-то услышала?

Она прислушалась. Вроде бы ничего.

Во всяком случае, я кое-что спланировала заранее, сказала себе Цзин Ли — оставила у себя ключ, который тот русский дал ей несколько месяцев назад, когда она приходила подыскивать дешевые офисные помещения для «Корпсерв». Для ее целей это место совершенно не подходило, но заброшенность здания и то небрежение, в котором оно находилось, подсказали ей, что оно может пригодиться при иных обстоятельствах. В Китае сейчас такие строения быстро сносят — и кто-нибудь вроде ее брата возводит на их месте дешевые многоквартирные дома втрое выше. Русский так никогда и не потребовал, чтобы она вернула ключ, и она хранила его — у себя в сумочке и где-то в глубине сознания: она помнила, что в случае чего может здесь спрятаться. Никто не захочет снять помещение в мышеловке, откуда трудно выбраться при пожаре и где к тому же нет ни электричества, ни отопления. Но она все равно беспокоилась. Не исключено, что за ней следят: это вполне возможно. Те мужчины на берегу, в больших машинах, они ведь следили за ней, они искали ее и только ее. Она в этом уверена. Девушки-мексиканки ничего не ведали. Как эти мужчины опознали Цзин Ли? Она вела себя так осторожно. Намерены ли они вернуться? Неужели они до сих пор ее разыскивают?

И потом, был еще ее брат Чен. Как только она позвонила ему из автомата, он прилетел в Нью-Йорк первым же рейсом и начал повсюду про нее расспрашивать, только осложняя положение. Обычно требуется целая вечность, чтобы получить американскую визу, но Чен знает нужных людей, самые разные мужчины и женщины по всему Шанхаю и даже в Пекине — его должники. Когда она ему позвонила, он пришел в ужас — не из-за нее, а потому, что его международная криминальная затея, такая блестящая, оказалась под угрозой. «Что ты натворила? — кричал он на кантонском диалекте. — Где ты напортачила, черт тебя побери?»

На этот вопрос Цзин Ли не могла толком ответить, хотя она постоянно над ним размышляла. Чен, продумав все до мелочей, создал «Корпсерв», имея в виду одну-единственную хитроумную цель, но чтобы его детище выглядело обычной компанией, он разбил его на три отделения, два из которых открыто занимались легальной предпринимательской деятельностью. Первое отделение убирало нью-йоркские офисы по обычным тарифам, сражаясь за контракты, которые заключало с компаниями по менеджменту и сотрудниками, ответственными за внутрикорпоративные дела. Это отделение компании управляло группами, обслуживающими тридцать два здания: число могло естественным образом возрастать или сокращаться в зависимости от того, продлевались ли контракты по истечении их срока. Группы старательно выметали, собирали и выносили сухой мусор — бумагу, картонные коробки, всякую печатную продукцию, стаканчики из-под кофе и тому подобное, спускали все это вниз, в специальные отсеки-«карманы», откуда отбросы увозила на своих мусоровозах та или иная городская транспортная компания — еще один примечательный вид бизнеса, в котором царит жестокая конкуренция и куда стекается столько желающих, что преуспевают в нем лишь люди весьма рисковые и имеющие к тому же очень хорошие связи. Человек с китайским именем лишь по прошествии двух поколений мог открыть такую компанию в центре Манхэттена.

Второе отделение «Корпсерв» обслуживало семнадцать зданий и не только собирало сухой мусор, но и обеспечивало грамотное уничтожение документов на месте. Компании принадлежало девять здоровенных передвижных установок, каждая состояла из отсека, где были установлены измельчители-шредеры и имелись пространства для хранения измельченных материалов. Одна такая установка могла обрабатывать до трех тысяч шестисот килограммов бумаги в час, перемалывая не только коробки, папки, скрепки и резинки для скрепления документов, но и компьютерные диски, карточки-удостоверения, жесткие диски, даже рабочую одежду. «Корпсерв» обеспечивала шрединг по весьма высокому пятому разряду: такому уничтожению подлежат особо важные документы, представляющие коммерческую или государственную тайну; при этом размеры частиц на выходе не должны превышать 0,8x12 мм. Эти передвижные установки вырабатывали электричество автономно, и все измельчалось и прессовалось в брикеты в ходе одной-единственной простой операции, после чего кучи таких брикетов отвозили на бумагообрабатывающие мельницы, где бумага по весу отделялась от ненужных примесей в специальных воздуходувных устройствах и затем измельчалась дальше для изготовления вторсырья. Каждая мобильная установка «Корпсерв» была оснащена весами, прошедшими сертификацию в соответствии с требованиями штата Нью-Йорк, для взвешивания бумаги, которую предстояло обработать; кроме того, имелась видеосистема, снимавшая собственно процесс измельчения. После каждой ночной смены механик из «Корпсерв» предоставлял менеджеру по обслуживанию здания распечатку результатов взвешиваний и видеозапись процесса шрединга. Обычно эта услуга помогала им обойти конкурентов, но фактически их распечатки и видеозаписи просто складывались куда-нибудь в угол и в конце концов тоже проходили шрединг наряду со всем прочим мусором. Уничтожение документов, так же как и уборка в офисах, — занятие чрезвычайно скучное. Оно не дает никакого осязаемого продукта, кроме россыпей бумажных конфетти. Заказчик платит за то, чтобы превратить нечто в ничто, в буквальном смысле — за создание пустоты. Мобильные шредеры работают очень громко, никому не хочется слишком долго за ними наблюдать. При обслуживании долгосрочных контрактов клиентский надзор понемногу ослабевал, и в конце концов практически никакого надзора не велось. Группы «Корпсерв» состояли из одетых в одинаковую форму мексиканок, гватемалок и китаянок: они неизменно вовремя являлись на работу и безупречно делали свое дело. Пытаясь закрепиться в Америке, эти сотрудники, как правило, считали, что им повезло, ведь у них была работа; при этом они плохо знали английский, имели очень смиренный вид и редко общались даже с офисным персоналом — не ради повышения производительности, а полагая, что к ним никто и не захочет обратиться. Что соответствовало действительности. Безликие, безымянные, они были почти невидимы.

С организационной точки зрения оба этих отделения «Корпсерв» имели весьма «плоскую» структуру: каждым отделением руководил один человек, контролировавший группы и график их работы; руководство размещалось в здании ветхого склада в бруклинском районе Ред-Хук. Цзин Ли выбрала это укромное место из-за его дешевизны и потому, что оно располагалось сравнительно недалеко от Манхэттена. Никого здесь особо не беспокоили тяжелые машины «Корпсерв», снующие туда-сюда. Еще один человек ведал бухгалтерией и выплатой жалованья в этих двух отделениях. Их деятельность приносила достаточно прибыли, чтобы оправдывать существование «Корпсерв».

Но важнее всего была третья функция «Корпсерв», и именно на ней сосредоточивали внимание и Чен, и Цзин Ли. Отчетности от этой деятельности не оставалось, ее вообще никогда не фиксировали и не упоминали в письменной форме. Функция эта сочетала в себе некоторые элементы первых двух. Главная идея была проста: похищать важную информацию. Когда отделение уборки работало в офисах, чьи бумажные отходы, на взгляд Цзин Ли, могли представлять ценность, она пыталась, снижая расценки, перебить у конкурентов контракт, который заключали менеджеры этого здания (если они его заключали). Иногда ей это удавалось, и тогда она получала легальный доступ к потоку столь желанной «мусорной информации». А значит, ее компания не только вывозила ненужные бумаги, но и контролировала их после вывоза. Оставалось лишь выделить те материалы, которые не следовало измельчать. Разумеется, иногда заключить контракт на шрединг, а значит, и получить возможность вывозить документы ей не удавалось. Один из принципов Чена запрещал похищать из офисов документы, не предназначенные для уничтожения, и она была согласна с этим приказом. Это слишком рискованно и, если вскроется, привлечет к себе нежелательное внимание. Они же играли тихую, скромную роль, и компании сами платили за то, чтобы они уничтожали важную информацию. Если бы возник вопрос о том, почему не обработали мешок отходов, Цзин Ли объяснила бы, что произошла ошибка, мешки перепутали. Но она никогда не совершала ошибок.

Точнее, до сих пор не совершала. Что же случилось?

Цзин Ли контролировала все три типа операций, но на местах легальной уборки и шрединга она появлялась редко, пять ночей в неделю разъезжая с передвижным шредером № 6 (китайцы считают шестерку счастливым числом) и посещая сравнительно небольшое количество офисов, где она хотела добыть информацию. Но она всегда надевала синюю мешковатую форму «Корпсерв», смывала косметику, собирала волосы в пучок и прятала их под кепку, а кроме того, предъявляла свое удостоверение сотрудницы компании, когда ее об этом просили. Охранники либо узнавали ее в лицо как человека, надзирающего за работой уборщиц, либо, зная, что в компаниях по уборке всегда большая текучесть кадров, не давали себе труда задавать вопросы тщедушной китаянке в униформе и с бейджем, прикрепленным к нагрудному карману. За исключением водителя шредера № 6, прочие служащие «Корпсерв» не знали ее истинной роли. Она была просто сменным инспектором, который иногда и сам выносит мусор. Многообещающие отходы попадали в так называемые «синие мешки», их откладывали, чтобы затем подробно изучить. Если казалось, что кто-нибудь из уборщиц слишком заинтересовался действиями Цзин Ли, та тут же хвалила женщину за прекрасную работу, переводила ее на легальную уборку и насколько возможно повышала зарплату.

Рыская ночью по выбранным офисам, Цзин Ли передвигалась легко и результативно: если каждый день убираешь конторы, многое о них узнаешь. Обычно ей выдавали планы этажей, где «Корпсерв» проводила уборку, и она всегда очень тщательно выясняла, предвидятся ли затруднения в их предстоящей работе: например, кто из руководства остается на службе допоздна, чьи кабинеты надо пылесосить ежедневно из-за аллергии, которой страдают их обитатели, а чьи можно пылесосить реже, и тому подобное. Все эти сведения она выуживала под предлогом необходимости обеспечить первоклассное обслуживание — и «Корпсерв» действительно его предоставляла. Очень часто ответ руководства компании на эти вопросы точно указывал, какое помещение или помещения представляют наибольшую ценность. Цзин Ли со временем узнала, что бумажный мусор у секретарш и помощников более содержательный, чем у их начальников, потому что именно секретарши и помощники составляют черновики ответов, распечатывают электронные письма и тому подобное. Но это еще не все! По желанию клиента «Корпсерв» предоставляла дополнительную услугу: надежные запирающиеся пластиковые корзины для мусора с надписью «На шрединг». Компаниям нравился этот метод, позволявший надежно отделять важные документы, убирая их подальше от глаз персонала самой компании — не все же сотрудники заслуживают абсолютного доверия. И разумеется, в эти корзины обычно попадала самая ценная информация из той, которую искала Цзин Ли, — иначе говоря, клиенты «Корпсерв» приплачивали за то, чтобы у них эффективно воровали ту самую информацию, которую они больше всего стремились уничтожить. У Цзин Ли имелись ключи, подходившие ко всем моделям корзин, и требовалось просто быстро опорожнять эти корзины в мешок, содержимое которого она затем изучала. Люди на удивление небрежно относятся к бумагам, особенно в наши дни, когда все пользуются компьютерами. Компании тратят колоссальные суммы на внутреннюю и внешнюю компьютерную защиту, нанимают все новых и новых гениев, кудесников и напыщенных прорицателей, чтобы те устанавливали всевозможные системы перекрестной проверки и антихакерские протоколы. А бумага естественным образом стала чем-то избыточным, ведь теперь каждый документ, каждое электронное письмо существует где-то в недрах компьютера. И раз данные больше не «сохраняются» на бумаге, изменилось само отношение к бумажным «файлам». Бумага стала кратковременным носителем электронных файлов, с ней удобно ходить туда-сюда, но беречь ее ни к чему. Всегда можно распечатать еще один экземпляр.

В этом смысле офисы не отличались один от другого. В некоторых предусматривались особые меры безопасности, но эти меры редко подкреплялись регулярностью их применения. Люди в нью-йоркских офисах слишком загружены, слишком напряжены, слишком амбициозны для того, чтобы думать о бумажном мусоре. Этой проблемой всегда занимались другие.

К счастью для Цзин Ли. Со временем она научилась избегать одних сфер и нацеливаться на другие. Достаточно перспективными оказались юридические фирмы, особенно если у них имелось управление слияний и поглощений, что нетрудно выяснить. Но значение их бумаг в краткосрочной перспективе очевидно, не говоря уж о том, что они подпадают под федеральные законы о защите информации, так что юридические конторы обычно прибегают ко всяческим ухищрениям, чтобы уничтожать информацию. Между тем издательские и медийные корпорации никакой ценности не представляли. Коммерческие банки также не приносили никакой пользы. То же касалось и страховых компаний — разве что у них имелось управление по работе с корпорациями, которое могло стать золотой жилой, если бы удалось выудить документы, показывающие, что у той или иной фирмы имеются серьезные нерешенные проблемы, связанные, к примеру, с судебными исками. Представляли определенный интерес компании, размещающие на рынке чужие корпоративные бонды, — их деятельность позволяла судить о кредитоспособности тех компаний, чьими долгами они торговали. Хороши были фармацевтические компании, если удавалось найти такую, которая проводит какие-нибудь любопытные исследования; но лучше всего офисы фирм, предоставляющих услуги по оценке акций, потому что Цзин Ли прежде всего искала скоропортящиеся сведения, способные сразу же повлиять на цену акций той или иной компании, выставляющей их на открытые торги: такие цены обычно быстрее и резче реагируют на информацию, чем цены бондов. Причем информация должна быть качественной и эксклюзивной, такой, которую еще не успели заполучить аналитики, журналисты, биржевые игроки, инсайдеры и все прочие заинтересованные лица.

Международные рынки акций работают исходя из странной теории, предполагавшей их эффективность, а значит, и то, что важнейшая информация о публично размещаемых акциях очень быстро становится доступна всем заинтересованным сторонам; однако в действительности это, конечно, не так. Компании лгали, мошенничали, завышали прибыль, скрывали долги, создавали вымышленные предприятия и с улыбкой делали вид, что их высшие руководители не находятся на пороге смерти, не бесполезны для дела, не лишились рассудка или — самый распространенный вариант — не окружены ненавистью своих же сотрудников. Компании «сглаживали» свои показатели, чтобы казалось, что их доходы более стабильны, выпускали продукцию, которая не находила сбыта, страдали от внутренних войн между личностями, между отделениями, между советом директоров и руководством, между руководством и рядовыми сотрудниками, между акционерами и руководством. Внутренние противоречия могли быть незначительными, медленно назревавшими, взрывоопасными, чреватыми судебным разбирательством, а порой даже способными повлечь за собой вспышку насилия. Как говаривал один из преподавателей Цзин Ли в Харбинском технологическом институте, неважно, насколько корпорация крупная и бюрократизированная, насколько жесткие и строгие правила в ней существуют: в конце концов, это всего лишь набор человеческих существ, с обычными для всех людей причинами для огорчения и радости, успеха и неудач: вот почему, напомнил им профессор, коммуны, созданные Мао в шестидесятые годы, хоть и призваны были показать высокую производительность, на деле оказались катастрофически убыточными.

Так в чем же ошиблась Цзин Ли? Этот вопрос неотвязно преследовал ее с тех пор, как она бросилась под рассветным дождем прочь от залитого нечистотами автомобиля и двух распростертых возле него девушек-мексиканок. С тех пор как она добежала до шоссе и, поймав такси, поехала в Манхэттен. Сгорбилась на заднем сиденье, сжала сумочку, испытывая ужас, вдыхая вонь экскрементов, которыми пропахли ее одежда и кожа, стараясь не дышать. Получается, кто-то видел, чем она занимается. Кто? Чтобы это понять, придется все хорошенько проанализировать. Каждую ночь она получала синие мешки, отобранные при ночных операциях; на каждом имелся ярлык с номером этажа, названием фирмы и датой. На мусоровозе их доставляли в здание «Корпсерв» в районе Ред-Хук, и там Цзин Ли и три другие китаянки, которым можно было доверять, раскладывали мешки в отдельные штабеля — по компаниям. Улов одной ночи сам по себе обычно был бесполезен, но по мере накопления документов начинал вырисовываться общий контекст. Цзин Ли наблюдала за борьбой управлений, за нападками одних топ-менеджеров на других, за тем, как результаты превосходят ожидания, как отменяются или ускоряются проекты, — за всем, что обычно происходит в корпорации. По мере того как конфликты обострялись или у нее росла уверенность в возможности их возникновения, она обращала все больше внимания на бумаги с соответствующего стола, из соответствующего кабинета или с соответствующего этажа. На бумаге постоянно разыгрывалось, пожалуй, с десяток миниатюрных историй. Иногда в информации обнаруживались пробелы, и тогда ей приходилось домысливать происходящее. Она вела особые записные книжки по каждой компании, регулярно занося туда новую информацию и учитывая газетные материалы и разговоры в Интернете, подтверждавшие или опровергавшие то, что открылось ей в письменах, найденных в корпоративном мусоре несколько дней или недель назад.

Это был трудоемкий процесс — просеивание потока данных в поисках крупиц золота; но примерно один-два раза в месяц Цзин Ли выпадала удача. В приливах и отливах шансов неизбежно всплывали компании, находящиеся на пороге слияния, запуска нового продукта, фазы оглашения «вновь заявленных» доходов или же тихо противодействующие правительственному расследованию собственной деятельности. Она сканировала все полезные для дела документы вместе со своими примечаниями на защищенный паролем диск и каждую неделю отправляла в Китай по одному такому диску, спрятав его в толстой пачке компьютерных журналов за прошлый месяц. Их она покупала в виде перетянутых проволокой кип, по три цента за фунт, у одной нью-йоркской компании, которой щедро платили за то, чтобы она фальсифицировала цифры распространения глянцевых журналов. Ко многим из этих журналов прикреплялся рекламный компьютерный диск, и ей оставалось просто подменить его, вставив свой в один из номеров, загнув уголок обложки и отослав всю перевязанную проволокой кипу журналов брату. Китайские власти, как правило, благосклонно относились к любой деятельности, связанной с пересылкой ценной информации с Запада в Китай, и с радостью пропускали эти компьютерные издания. Разумеется, было бы проще, быстрее и дешевле отправлять данные по электронной почте, но брат очень боялся электронных методов наблюдения, применяемых американским правительством и отслеживающих в телефонных разговорах и интернет-общении ключевые слова или словосочетания. Кроме того, китайские власти использовали специальные фильтры для всех входящих электронных писем. Правительство Народной республики то жестче, то мягче относилось к компьютерной переписке, но было ясно, что у Чена не настолько хорошие связи, чтобы он мог с уверенностью сказать, когда произойдет очередное закручивание гаек или насколько эффективны фильтры. Он помнил, как некоторых его друзей арестовывали всего лишь за то, что в полученном ими мейле встречалось слово «свобода».

Так что лучше переправлять контрабандную информацию старомодным, невиртуальным способом. Каждую неделю Цзин Ли резервировала место в багажном контейнере на самолете, вылетавшем из Джей-Эф-Кей[12] в четверг ночью и прибывавшем в Шанхай в субботу на рассвете (по местному времени). Двадцать семь кип компьютерных журналов были уложены в форме куба, упакованы каждая в свою целлофановую оболочку и размещены на деревянном поддоне; все это отправлялось в громадный контейнер. Этот контейнер выгружали не позже чем через час после прибытия самолета, и им завладевал один из людей Чена. Кипа, содержавшая нужный диск, всегда располагалась в центре поддона, и надо было просто вынуть ее, разрезать упаковку и просмотреть стопку журналов в поисках обложки с загнутым уголком. Простота плана делала его изящным. Если случайно загибался уголок другой обложки, следовало сравнить диски из двух журналов, это нетрудно. Диск оперативно доставляли в апартаменты Чена в одном из новейших и кричаще дорогих небоскребов, вокруг которых бродили обнищавшие переселенцы из дальних провинций, надеясь выпросить какие-нибудь поручения у модно одетых шанхайских специалистов, слишком занятых, чтобы самостоятельно относить белье в химчистку или мыть свою новую машину. К середине субботнего дня Чен вышвыривал очередных дам легкого поведения, которых принимал у себя ночью, и усаживался за работу: загружал диск в компьютер и следовал инструкциям Цзин Ли, указывавшей, что именно может открыться из того или иного документа. Он содержал небольшую группу преданных своему делу аналитиков, некоторые из них (перед тем как он их похитил) успели набраться опыта в крупных американских и европейских венчурных фондах и банках, пытающихся выкачать из Китая деньги; они сравнивали эту информацию с материалами из общедоступных источников, что помогало делать выводы в тех случаях, когда Цзин Ли не вполне могла подкрепить свое суждение фактами.

К вечеру воскресенья Чен отбирал те стратегии и сопровождающие документы, которые считал наиболее перспективными, и в понедельник, сидя в закрытой от посторонних глаз столовой одного из самых могущественных китайских банков, разъяснял группке инвесторов, что ему удалось обнаружить. Прихлебывая черепаховый суп, они внимательно слушали, с важным видом кивая, если та или иная возможность казалась особенно многообещающей. Ченом (и он этого не скрывал) двигала смесь жадности, гедонизма и национальной гордости; люди постарше, особенно те, кто застал времена Мао, считали, что Чен для них — открытая книга: показным поведением он удовлетворял свои сокровенные желания. Почти каждую неделю Чен демонстрировал им какое-нибудь достижение, а когда этого не происходило, они обсуждали поступившие за эти семь дней новости о компаниях, за деятельностью которых они следили (или обдумывали ее, или манипулировали ею). А в тех случаях, когда они решали действовать, им помогало их местонахождение на земном шаре. Большинство американских акций не подвержены колебаниям в те пустые часы, когда закрыты европейские и нью-йоркские фондовые биржи, и можно потихоньку занять выгодные позиции, прежде чем на другом конце света активизируются главные игроки. То, что Чен выуживает сведения прямо из Нью-Йорка, подогревало патриотический задор его китайских соратников-инвесторов. Они все до единого ненавидели Америку — или, по крайней мере, говорили, что ненавидят.

Самый подходящий бизнес — умело обходящий законы и правила игры, принятые у западных капиталистов.

Чен и его сообщники прекрасно понимали, что делают. В Китае разрешили публичную покупку и продажу акций еще в девяностые годы, так что у тех, кто постарше, были за плечами годы опыта: они долго следили за рынком, научившись чувствовать его прихоти, подводные течения и тревоги. Они достигли уровня интуитивного понимания, какое возникает, когда ты успел несколько раз потерять огромное состояние, а затем еще больше разбогатеть. В последние годы маниакальное увлечение игрой на бирже глубоко проникло в китайский средний класс, и возможность скупать или сбрасывать акции стала теперь чем-то привычным. Предупреждения правительства и его попытки ограничить безумную активность на торгах лишь способствовали такому поведению, ибо китайцы знали, что хорошие времена преходящи. Главное в жизни — удача, но не следует просто ждать, пока она к тебе придет, особенно если вокруг тебя тысячи людей хотят того, что у тебя уже есть. Таким образом желание многих создает возможности для немногих. Очень часто Чен вместе со своей группой решал, как сначала заработать, торгуя определенными акциями на западном рынке, а потом сорвать куш на тех же акциях уже на китайской бирже. Вместе они обсуждали заявки на предстоящих торгах, и обсуждение очень часто завершалось ритуальным звоном маленького бронзового гонга: этот звук словно бы подтверждал их принадлежность к китайской культуре и вместе с тем пародировал звонок колокольчика, который откроет торги на Уолл-стрит несколько часов спустя. Затем в одном из частных клубов города устраивался грандиозный пир, где Чен и его сподвижники пили и пользовались вниманием примерно десятка девушек, приглашенных не только для того, чтобы помочь мужчинам забыть тревоги, но и чтобы укрепить в них уверенность, будто они хозяева всего, на что упадет их взор. Была там одна девица, особенно искусно действовавшая гортанью и языком одновременно. Цзин Ли доводилось слышать, как брат с большим жаром обсуждает эту, по-видимому, замечательную и редкостную способность. Девушка приехала в Шанхай без гроша в кармане, но вскоре порядочно разбогатела; она не блистала красотой, но ее услуги были очень востребованы, и все знали, что в подпитии мужчины устраивают своего рода аукцион, пока в конце концов кто-нибудь один не поднимет ставку выше всех разумных пределов и не купит себе удовольствие. Затем счастливчик удалялся вместе со своей принцессой в особую комнату.

Свиньи, думала Цзин Ли, все они долбаные свиньи. А я тут, в Америке, помогаю им проделывать все это, и я попала в беду. Она почти ненавидела себя — хотя, конечно, она тогда сама согласилась на предложение брата и даже объяснила ему, почему она лучше всех сумеет с этим справиться. Сказала, что готова сделать это для их семьи, для родителей. И если честно, Чен здорово рисковал. Как сказали бы ее мексиканки, у него были huevos — шарики, то есть яйца. Чтобы начать проект, требовался стартовый капитал в шесть миллионов долларов, и ее брат обошел нескольких инвесторов, излагая им схему (естественно, не на бумаге), используя, в зависимости от аудитории, иносказания либо специальные термины. Так или иначе, финансирование для этого проекта удалось найти быстро. Настолько быстро, что Чен даже забеспокоился, как бы кто-нибудь другой, восхитившись идеей, не задумал реализовать ее сам — если не в Нью-Йорке, то в Лондоне, Париже или другом западном городе, где китайцы активно занимаются бизнесом.

Но что толку вздыхать о прошлом? Какая из компаний пронюхала о ее проделках? Кто прислал за ней двух мужчин и ассенизаторскую машину? Почему они заодно убили двух девушек-мексиканок? Что-то тут не клеится, подумала она. Цзин Ли видела записи телефонных переговоров «Корпсерв»: ни одна из фирм, с которыми они сотрудничали, не звонила, чтобы разорвать контракт. Никаких жалоб не поступало, при том что все доступные ей отчеты о деятельности «Корпсерв» были более-менее свежими. Кто же это сделал? За последние полгода ее фирма усердно крала информацию у восьми компаний, и она легко могла проверить текущие котировки их акций на рынке, но это бы ей почти ничего не дало. Ее брат с приятелями применяли различные стратегии к тем или иным акциям: они заключали пари, что цены, на них упадут, продавали сведения конкурентам или поставщикам компании. Могли даже использовать достоверную информацию, чтобы торговать дезинформацией. Точно она знала только одно: они предпочитали мелкие американские компании с небольшим объемом биржевых торгов: покупая или продавая их акции, нетрудно было поколебать их цену.

Комбинация с «Корпсерв» работала уже четыре года, и следовало признать, что им удалось достичь значительных успехов. Ее брат купил три больших здания в Шанхае, построил себе новый дом, приобрел в Гонконге апартаменты для новой любовницы и заказал себе ежеутренний массаж лица.

А много ли Чен дал ей взамен? Недостаточно. Хорошее жалованье — по нью-йоркским меркам. По китайским — целое состояние. Но никакой защищенности. Скорее наоборот, несмотря на то что сам он разбогател. Это ее могли судить в Соединенных Штатах, посадить в федеральную тюрьму или депортировать. Это за ней охотились те мужчины. Она понимала, что брату необходимо поскорее найти ее, поскольку вся его империя зиждилась на потоке поступавшей от нее информации. Больше никто в «Корпсерв» не знал, что делать, что искать. Больше никому нельзя было по-настоящему доверять. Чен и его инвесторы заняли выгоднейшие позиции на рынке, и предполагалось, что руки и глаза Цзин Ли постоянно будут давать пищу их умам, их деньгам. Клочок бумаги на одном краю Земли превращался в миллионы на другом ее краю. Чен не мог себе позволить потерять с ней связь, утратить контроль над «Корпсерв» или допустить, чтобы кто-нибудь проведал о ее исчезновении. Она знала: сейчас ее брат в отчаянии.

А может, она не хочет, чтобы он ее нашел. И возможно, он это поймет. Чен мог бы позвонить мистеру Лину, старому адвокату из Гонконга, который по-прежнему работает в маленькой конторе над Кэнал-стрит в Чайна-тауне, и мистер Лин придумает, как попасть в квартиру Цзин Ли и отыскать ее банковские выписки, узнать, как она пользовалась кредитной карточкой. Ну что ж, пускай они это сделают. У нее полно денег, и она… Погоди! Какой-то звук?

Она прокралась к окну, подняла раму повыше. Решится ли она выглянуть? Если кто-нибудь наблюдает снизу, он ее запросто увидит.

Она рискнула посмотреть.

Ничего.

Она глянула на свой мобильник. Ей хотелось его включить, но она знала, что делать это нельзя. Возможно, ей звонил Чен, просто чтобы узнать, возьмет ли она трубку. Да, поговорить, но главное — продолжить их вечные споры. То, что он занимался сексом с русскими и восточноевропейскими проститутками, не имело значения, но его оскорбляло, что Цзин Ли предпочитает не спать с китайцами. «Чем тебя не устраивают китайцы?» — кричал он ей. Она и сама не знала. Конкретной причины не существовало. Она признавала, что ей нравились бороды и бакенбарды американцев и немцев. Ей нравилось, что они выше и тяжелее большинства китайцев. У тебя колониальное мышление, ворчал ее брат. Оно уже лет сто сидит у тебя в мозгах. Ты что, сама не видишь? Она отвечала ему так: иди на хрен, ты не понимаешь женщин. Совершенно не понимаешь. Ей нравились некоторые американцы и европейцы, потому что они не знали ее «китайскости». Они знали, что она китаянка, и только. Когда она произносила по-английски слово «отец» или «мать», они понятия не имели, что она имеет в виду. Им было известно, что эти слова означают в их языке, но не в ее. В их языке не существовало ее боли, ее тягот. Странная штука, если вдуматься. Во мне есть китаянка — и во мне есть я, — сказала она себе.

Потому-то ей и приглянулся Рэй. Хотя были и другие причины. В каком-то смысле он похож на нее, такой же скрытный и тихий. Большинство американских мужчин, с которыми она встречалась, хотели, чтобы она как можно скорее все о них узнала, словно это невесть какая честь. Но не Рэй. Он разговаривал с ней, но каким-то образом оставался закрытым. Он был «сдержанный» — одно из новых слов в ее словаре. Им нравилось бродить по ночному Бродвею, ужинать во всяких заведениях. Он знал город; именно здесь он родился. Ей часто казалось, что он особенно внимательно смотрит на некоторые здания, но сам он никогда не говорил почему. Проводил своего рода осмотр. Они часто ездили на его красном пикапе. Возможно, она оставила в салоне пару желтых теннисных туфель, с грустью вспомнила она. Большой шрам у Рэя на животе казался ей чем-то интересным: крошечные горные хребты скрученной плоти, квадратики пересаженной кожи, словно поля, простирающиеся пониже. Для нее в этом была какая-то странная красота, хотя она никогда бы ему об этом не сказала. Потому что он бы ей не поверил. Она знала, что он много путешествовал. В свое время она порылась в его бумагах и нашла паспорт с отметками, сделанными в Китае, Австралии, Малайзии, Индонезии, Вьетнаме, Афганистане, Судане, Таиланде. Она заметила, как он ловко управляется с палочками для еды. Не особенно изящно: подносит чашку близко ко рту и, как крестьянин, забрасывает в рот пищу.

Но что еще она о нем знала? Даже меньше, чем он знал о ней. Он жил с отцом в Бруклине, тратя какое-то время на то, чтобы присматривать за сдаваемыми внаем отцовскими домами. Заботился об умирающем отце и вместе с тем явно чего-то ждал: ожидал, когда его куда-то вызовут. Но о своей работе он, как и она, не распространялся. Как-то раз она спросила, но он лишь улыбнулся и мягко покачал головой. Впрочем, он не выглядел угрюмым (еще один новый эпитет в ее лексиконе), он был энергичным и веселым. Она видела, что он много читает. И это ей нравилось. В основном что-то по философии и науке, она не особенно интересовалась этими областями, хотя ее интриговало то, что ими интересуется он. Он придерживался определенного режима, каждый день делал упражнения, как старые китайские дамы на плоских крышах многоквартирных домов, только зарядка у него была посерьезнее. Например, он спускал длинную веревку из верхнего окна отцовского дома, закреплял ее — и потом поднимался к окну из садика, ставя ноги на стену, обшитую вагонкой, после чего спускался по веревке вниз и начинал все сначала. Это он проделывал по пять раз в день. Никаких специальных поясов, ремней и креплений, никакого альпинистского снаряжения. Отважно и, может быть, глупо, но на нее это производило впечатление. Вот где нужны сильные руки. Это объясняло, почему у него такие плечи и предплечья. Твердые как камень, даже страшновато как-то. Но он носил свободные рубашки, никогда не выставлял напоказ свою мускулатуру. Как мужчина может стать таким сильным? А главное — зачем ему это? К каким опасным подвигам он готовился?

У Цзин Ли имелись подозрения, но точных ответов на вопросы у нее не было. Ближе всего к разгадке она подобралась несколько недель назад, как раз перед тем, как порвала с ним. Они тогда, поев, шли по Пятой авеню, и мимо промчалась пожарная машина. Она, как и большинство ньюйоркцев, научилась спокойно переносить звук сирен, воспринимая их просто как досадный шум. «Проклятые штуковины», — пробормотала она и повернулась к Рэю.

Он молча посмотрел на нее, и взгляд у него был ледяной.

— Что такое?

Но он не ответил. Стоял напрягшись, точно в боевой стойке. Зубы оскалены, глаза не мигают, ноги расставлены. Рефлекторная реакция. Она сморозила какую-то глупость и ощутила, что все, случившееся с ним когда-то, — этот шрам, нежелание говорить, почему он столько лет слонялся по странам третьего мира, — все как-то связано с ее бестактностью. Она почувствовала, что он способен на насилие.

— Рэй! В чем дело?

Он воззрился на нее, и мысли его где-то витали, преодолевая, должно быть, огромные расстояния.

— Не смотри на меня так. Пожалуйста!

Потом его лицо расслабилось, синие глаза снова потеплели. Рэй кивнул сам себе, выплеснувшиеся было эмоции спрятались обратно, в безопасное место где-то у него в мозгу, и он снова зашагал вместе с ней по тротуару, как будто этого мгновения вообще не было. Но оно было. Она заглянула внутрь него. В конце концов она догадалась, что Рэй…

Шум! На этот раз — точно! Внизу открыли дверь.

Она опять скользнула к окну, выглянула наружу. Внизу, на улице, стояли, выжидая, двое китайцев.

Теперь до нее донесся шум шагов на лестнице. Две пары ног поднимаются наверх. Прошли мимо ее этажа, двинулись выше. Будут обыскивать, начиная с верхнего этажа, решила она.

Цзин Ли собрала в кучку свои немногочисленные вещи, окружила ее десятком коробок и устроила себе крошечную нору среди этой рассыпающейся тары. Там она свернулась клубочком и стала ждать; в ноздри бил запах бумажного тлена.

Ей не пришлось ждать долго. Те двое вломились в дверь, старый пол заскрипел у них под ногами. Судя по голосу, один из них — русский смотритель. И еще один — она разглядела его в щель между коробками. Китаец. Кончик носа заклеен большим куском пластыря.

— Очень большая комната, — сказал русский. — Много коробок.

Китаец не ответил. Она больше его не видела, но слышала его тяжелую поступь. Она почувствовала запах табачного дыма и предположила, что русский ждет, пока тот закончит осмотр. Но потом она заметила, что русский переместился к окну позади нее. Она задержала дыхание и вывернула голову. Русский как ни в чем не бывало закрывал окно, его пальцы с татуировками держались за раму. Она забыла закрыть! Она внимательно поглядела ему в лицо. В нем чудилось что-то зловещее. Окно было старого образца, с железными скользящими рамами, дребезжавшими, когда их двигаешь по желобкам; но мужчина действовал медленно и осторожно, опуская раму почти бесшумно, плотно сжав губы, словно пытаясь удержать рвущийся наружу звук. Закончив, он уронил руки. Но кисти его нетерпеливо сжимались, разжимались и вновь сжимались, на каждом волосатом пальце виднелся голубоватый чернильный паук. Потом он шагнул вперед, делая вид, что до этого стоял где-то в другом месте.

Он знает, поняла Цзин Ли, он знает, что я здесь.


предыдущая глава | Найти в Нью-Йорке | cледующая глава