home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Могилы пришлось выдалбливать отбойными молотками. Панихида была короткой: никто не мог долго выстоять на таком холоде, даже несмотря на натянутые над могилами палатки, которые обогревались электрическими калориферами, привезенными из похоронного бюро. Солнце ярко светило. Резкий ветер сек лица, точно косой. Людей пришло мало. На дорожке стояли автомобили с включенными двигателями. Сирила и Полу погребли на высоком утесе над самыми водопадами.

Мы приехали на кладбище прямо из церкви после очень короткой панихиды и, не в силах терпеть резь в легких, обжигаемых ледяным ветром, вскоре отправились обратно в город.

Над развалинами здания суда и библиотеки все еще клубился дым. Стоя на кладбище, мы видели, как он поднимался над городом подобно туману. Кто-то заметил, что гореть будет еще несколько дней. Всюду, даже на кладбище, ощущался запах гари.

Питерсон не отрываясь глядел на могилы. Щеки у него стали пунцовыми от мороза и ветра. На нем были огромные темные очки, предохранявшие глаза от слепящей белизны снега. Он попросил меня заглянуть к нему в его импровизированную контору.

Позже мы вместе пошли в ресторан при гостинице. Питерсон только отрицательно помотал головой, когда двое репортеров ринулись через вестибюль нам навстречу. Мы сели, заказали кофе.

– Каковы ваши дальнейшие планы? – спросил он.

– У меня нет никакой ясности, – сказал я. – Понимаете, это похоже на швейцарский сыр… Множество дыр, связанных цепью насильственных актов. Должно же существовать какое-то объяснение.

– Бесспорно, – согласился он и кивнул. – Но пусть этим теперь занимаются другие. А что вы собираетесь делать?

– Полечу в Буэнос-Айрес.

– Зачем? – Он поиграл чайной ложечкой.

– Видите ли, у меня появились кое-какие довольно существенные соображения, – ответил я. – По поводу этого ящика, этих бумаг, обнаруженных Полой, по поводу тех людей, которые стремились их получить.

– А точнее? Расскажите, что вы думаете обо всем этом?

– Я не могу понять, каким образом эти люди, эти убийцы… узнали о коробках. Это самое главное. Пола рассказала о них только Сирилу, одному Сирилу. Он не успел сказать мне о них. Пола тоже никому об этом не говорила, пока не приехал я. Однако меня не покидала мысль, что эти коробки являются как бы ключом… ко всему… – Я испытующе посмотрел ему в лицо, и он медленно кивнул, нахмурив брови. – Меня они пытались убить не из-за ящиков. Им стало известно о моем возвращении домой, а узнать об этом они могли только из телеграммы. Пронюхать же о ней они могли лишь в том случае, если следили за Сирилом. Сирил в то время находился в Буэнос-Айресе. В Аргентине, черт побери! Почему он там оказался, неясно, но он был там, и они знали об этом. Они прочитали телеграмму. А коробки и ящик тут ни при чем, они стали фигурировать позже… Думаю, телефонные разговоры Сирила прослушивались, и эти убийцы знали все, о чем сообщила ему Пола. К ее телефону они вряд ли подключались. Она для них не представляла никакого интереса – невинный человек, случайно попавший в эту историю.

Таким образом, с какой бы точки зрения я ни смотрел на последние события, я все время возвращаюсь к пребыванию Сирила в Буэнос-Айресе. Надо полагать, все началось там, а потом коснулось и нас. И я очень хочу знать, что все это значит, Питерсон. Мне просто необходимо это знать. Другой возможности докопаться до истины я не вижу, а посему еду в Аргентину. Я узнаю, что Сирил делал там. Я должен узнать о его прошлом.

– Это неразумно, – сказал Питерсон.

– Зато правильно.

– Возможно, и правильно, но не лучше ли плюнуть на все это и забыть?

– Почему?

– Это страшные люди. Они чуть не уничтожили весь город в центре самой могущественной мировой державы, убивали, выкрали, что им надо… а вы… вы хотите выяснить причину. – Он покачал головой. – Смело, но неразумно.

– Но ведь я прав.

– О да, я полагаю, вы правы.

Кофе давно был выпит.

С тех пор как у меня зародилась идея ехать в Буэнос-Айрес, мне даже в голову не могло прийти отказаться от этой поездки. Все случившееся так подействовало на меня, что я готов был снова приняться за алкоголь. И все же это было не самое худшее. Мне казалось, самое худшее, что я мог сделать, – это сесть в «линкольн», отправиться обратно в Кембридж и попытаться жить так, как жил раньше. Этого я боялся больше всего. Я был уверен, что не смогу вот так просто забыть то, что произошло в Куперс-Фолсе. Я представить себе не мог, что останусь наедине со своими страшными мыслями. Нет, я должен действовать! Должен ехать в Буэнос-Айрес и постараться спокойно выяснить, чем занимался там мой брат. Пока что дальше этого мои планы не шли. Мною двигало простое любопытство.

Таинственность событий, произошедших в последние дни, ставила меня в тупик. Сам я совершил нечто ужасное: убил человека. Этот факт, вкупе с гибелью Сирила и Полы, лежал на моей душе тяжким грузом. Я оказался втянутым в круговорот невероятных событий, открыл в себе такую черту характера, о которой даже не подозревал, и обязан был во всем разобраться. Меня преследовала жуткая картина: поднявшаяся во весь рост фигура того человека, его широкие плечи, с которых ветер сдувает снег… громкое эхо выстрелов моей двустволки… закостенелый от мороза труп, торчащие из шеи мышцы и сухожилия… И это учинил с ним я. Такое забыть невозможно.

Питерсон сказал мне, что установить личность этого субъекта не удалось. Черный «кадиллак» исчез, испарился. Не обнаружено ничего: ни снегоходов, ни колеи от лыж, ни места их стоянки, ничего… за исключением трех трупов, сорванной взрывом двери дома и сожженных дотла зданий суда и библиотеки.

Мне хотелось получить ответы на многие вопросы, вот почему я и собрался лететь в Буэнос-Айрес. Возможно, там я получу их. Это было единственное место, откуда я мог начать розыски.

Свой последний вечер в Куперс-Фолсе я провел в обществе Артура Бреннера. Пурга наконец кончилась. Ночной воздух был прозрачным и морозным. На сильном холодном ветру казалось, что температура опустилась градусов до семидесяти ниже нуля, но «линкольн», побывавший в руках Арни Джонсона, ровно урчал, несмотря на леденящий холод. Плотники обшивали тесом фасад дома Артура. Обугленные края когда-то белого фасада здания проглядывали из-под положенных на скорую руку фанерных заплат. Вставили временную дверь, и Артур встретил меня на пороге в просторной клетчатой рубахе и рабочих брюках из грубой ткани. Улыбающийся, спокойный, он усадил меня на мягкий диван перед камином, в котором потрескивали березовые поленья. Вспыхивая, закручивалась их белая кора. Он щедро подливал в рюмки свой лучший херес. Откровенно говоря, другого он вообще не держал. До моего прихода он работал в мастерской над «Атакой Флауэрдью» и тут же с жаром принялся описывать различные этапы работы с фарфором. Тепло комнаты убаюкивало, к тому же Артур сам приготовил жаркое с овощами и попотчевал меня вкусной и обильной едой со свежеиспеченным хлебом и красным бургундским вином. За трапезой мы почти не говорили о тех ужасах, свидетелями которых стали на минувшей неделе. Так, случайные глубокомысленные замечания, и только. Оба мы страшно устали. Однако, слушая Артура, я осознавал, что он какой-то отрешенный, что трагические события последних дней будто вовсе не трогают его. По-видимому, он был слишком стар, а смерть для него почти ничего не значила. Или, возможно, стоя у последней черты, он вообще сомневался в смысле жизни.

Было поздно. Мы слышали, как ветер раскачивал временно поставленную дверь и заплату на фасаде. Херес согрел меня и прояснил голову.

Когда я сообщил Артуру о своем намерении ехать в Буэнос-Айрес, он искоса поглядел на меня:

– Ты не должен туда ехать, ты совершаешь ошибку.

Я пояснил: хочу разобраться, в чем тут дело, зачем Сирил приехал домой, почему его убили. Я сказал ему о своих подозрениях, что за Сирилом следили, иначе они никак не могли узнать о коробках.

– Опять эти проклятые коробки, – проговорил он угрюмо, с неодобрением. – Лучше бы их совсем не нашли, пусть бы себе лежали, покрывались пылью и плесенью, пока мы все не умерли… Пусть бы никто никогда не узнал о них. Что бы в них ни было, черт побери! – Он чиркнул спичкой о каминный кирпич, раскурил сигару и бросил спичку в огонь. – Это означает смерть, – промолвил он. – Коробки – это смерть, Джон, надеюсь, ты это понимаешь… Держись от них подальше. Эти люди, я имею в виду этих убийц, скрылись. Они получили то, что хотели, и уехали. Брось все это, Джон. Пускай Питерсон делает то, что считает нужным. Пусть этим занимается Федеральное бюро расследований. А ты не вмешивайся. Я говорю серьезно, поверь мне.

Он подбросил полено в огонь, подлил в мой бокал хереса. Мы сидели молча. Часы на камине пробили полночь. Артур начал рассказывать о моем деде, о днях, проведенных вместе с ним в Германии в двадцатых и тридцатых годах. Остин был человек практичный, говорил он, прагматик, а не политик и не теоретик.

Меня и раньше, и теперь очень интересовало, что в действительности думал мой дед о фашистах. Конечно, мне хотелось услышать от Артура, что Остин Купер презирал их, хотя я отлично знал, что дед был человеком далеко не эмоциональным и не способным презирать кого-либо или что-либо. Столкнувшись с необычным явлением, он всегда задавал единственный вопрос: «Что это даст?» Его больше всего интересовал конечный результат. Тут все было просто и ясно. Но вот об отношении Артура Бреннера к фашистам я не имел ни малейшего представления.

Во дворе по-прежнему гудел ветер, по стенам прыгали тени от пылавшего в камине огня. Наконец я все-таки решился спросить его.

– Никакой особой любви ни к кому из них в отдельности я не испытывал. Твой дед тоже рассматривал их в целом, а не в смысле интереса к отдельным личностям. Для него они были политики, такие же, как все другие, не хуже, не лучше, разве только, пожалуй, более деятельные и решительные. Бесспорно, они производили довольно сильное впечатление… Естественно, твоему отцу приходилось на многое закрывать глаза. Это была для него настоящая трагедия. Что касается меня… Что касается меня, – повторил он, – я невольно восхищался ими. Не с точки зрения морали, конечно, а совсем в другом смысле. Я пытался смотреть на них объективно, можно даже сказать, перспективно, то есть в историческом плане – с дальновидной точки зрения выдающихся умов того времени.

Артур продолжал в том же духе. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы он так свободно и откровенно говорил о прошлом. Я мог представить его себе молодым человеком: массивный, с крупными чертами лица, он, прищурив глаза, дает безжалостную оценку людям типа Гитлера и Геринга, как бы взвешивая их на весах исторической целесообразности, занося результаты своих наблюдений в записную книжку… Благодаря такой способности рассматривать нацистских деятелей в их сущности, а не через призму лицемерной морали, Бреннер, должно быть, принес огромную пользу союзникам во время войны. Я вспомнил, что время от времени видел его в Куперс-Фолсе. Бывая в городе, он непременно навещал деда. И однажды «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью, в которой выражалось недоумение по поводу странной дружбы между высокопоставленным сотрудником разведывательных органов и известным американским приверженцем фашизма. Действительно, связь эта казалась довольно странной. Но исходила она от умения Артура четко разграничивать служение высоким идеалам и дружескую привязанность.

– Победители всегда одержимы в оценке моральной стороны действий побежденных, – сказал он, вертя в руках бокал с хересом и неотрывно глядя в камин. – В результате огромная часть сентиментальной ерундистики получает широкое хождение. Война, однако, никогда не считалась аморальным явлением даже на самом высоком уровне ответственности. Ее только считали разумной или неразумной в случае поражения или если поставленные цели не достигнуты. Война, развязанная Гитлером, тоже не была аморальной. Его стремление поставить Европу на колени – боже мой, это же абсолютно рациональная мысль, если принять во внимание политико-экономическую реальность, и психологически здравая, если учитывать национальные черты тевтонских народов. – Он поймал мой удивленный взгляд. – Нацистская идея своего превосходства вовсе не нова и не так уж необоснованна, Джон. Почитай нашу собственную историю… – Он повернулся к огню спиной. – Гитлер являлся олицетворением определенных устремлений немецкой нации, вызванных Версальским мирным договором. Но с чем я никогда не мог согласиться – так это с тем, что в его далеко идущих планах полностью отсутствует мораль. Вопрос нравственности был поднят в связи с евреями, цыганами – словом, со всеми теми народами, которые, по мнению Гитлера, подлежали уничтожению. Именно этот факт, вообще говоря, заслуживающий морального порицания, и есть величайшая стратегическая ошибка в его рассчитанном на тысячу лет вперед плане. Как он мог, почти обладая властью над миром, совершить столь грубый просчет? Невероятное недомыслие, Джон! Совершенно очевидно, ему следовало использовать евреев с их несметным богатством, умом и практической жилкой. Вобрав их в орбиту рейха, он мог тем самым объединить Европу и создать самый могущественный политико-экономический альянс из всех, какие знала история нашей планеты. Не смог он обойтись и без некоторых элементов мистики: например, он любил повторять легенду о погруженном в сон молодом Зигфриде,[6] который восстанет с карающим мечом в руках, когда пробьет его час. К подобным вещам твой дед оставался равнодушным. – Артур улыбнулся, удовлетворенно кивнул. – Миф, музыка, мишура, торжественные марши во время массовых митингов не производили на него ни малейшего впечатления. Они вызывали у него только недоумение. Он считал их дешевым представлением, вульгарной показухой. Меня же все это занимало гораздо больше. Особенно поражала сила и энергия, с какой нацисты овладевали душами людей, подчиняли их себе. Потенциальная возможность достичь цели была просто колоссальной. Есть что-то удивительное в фанатизме, Джон, не устаешь восхищаться теми людьми, которые глубоко убеждены в своей правоте и готовы пойти на все ради ее торжества. – Он засопел, высморкал свой багровый нос. – Не то что у нас, конечно. У нас черта с два добьешься от кого-нибудь покорности и повиновения.

– Но боже мой, Артур! Ведь все они были ненормальными! – заметил я.

– О нет, Джон, – ответил он спокойно, с улыбкой. – Они не были ненормальными. Они, правда, позволяли себе переступить нормы общепринятой морали, но сумасшедшими их никак не назовешь. Это были волевые, сильные люди с некоторыми отклонениями, но в иные времена они наверняка правили бы миром. Они не были полоумными, Джон, можешь мне поверить, и понимали простые истины. Они, например, понимали, что смерть в конечном счете ничего не значит, и знали, я подчеркиваю, знали, что в их своеобразном социальном дарвинизме есть рациональное зерно. Я провел в их обществе достаточно времени, долгие годы своей жизни посвятил тому, чтобы уничтожить их. Мне многое о них известно… и поверь, Джон, со многими положениями, которые они выдвигали, трудно не согласиться.

Прежде чем мы с Артуром расстались, он еще раз попробовал отговорить меня от поездки в Буэнос-Айрес. Но я твердо стоял на своем.

– Не исключено, что эти люди продолжают следить за тобой, – сказал он, но уже без прежнего пыла.

– С какой стати? Они получили свои коробки. А тот железный ящик, если он не погиб во время взрыва, могли забрать с собой.

– Возможно, ты и прав, Джон, кто знает…

– Артур, вы – самый близкий друг и советчик деда. Как по-вашему, что могло быть в тех коробках? Почему кто-то заинтересовался ими?

– Не знаю. И в этом вся тайна, верно? Впрочем, как ты верно заметил, теперь коробки в их руках.

Когда я отъезжал от дома, Артур стоял у окна и махал мне рукой. «Сердечный человек. Надеюсь, мне еще доведется встретиться с ним», – подумал я.


Питерсон отвез меня в международный аэропорт, находившийся чуть южнее Миннеаполиса, дал мне письмо к капитану полиции Буэнос-Айреса, с которым был в контакте. До самого моего отъезда не поступило никаких дополнительных сведений: нападавших и след простыл; убитого мною так никто и не опознал; о его винтовке не было ни малейшей информации. Дом Куперов еще раз тщательно осмотрели снизу доверху – тоже не нашли ничего нового, что проливало бы свет на то, как погиб мой брат.

Когда мы преодолевали высокий холм, выезжая из Куперс-Фолса, позади нас открылся печальный вид тлеющих руин библиотеки и бывшего здания суда, черневших на снежной поверхности.

Мы ехали молча. Да и о чем говорить? Все уже было переговорено.

В аэропорту мы зашли в буфет и выпили по чашке кофе, сидя за стойкой и из широких окон наблюдая, как выруливают к взлетным полосам самолеты. Значительно потеплело. Взлетные полосы скрывались в густом сыром тумане, поэтому создавалось впечатление, будто громадные машины материализовались из ничего, неожиданно возникали перед нами, можно сказать, ниоткуда.

– Вы не знаете, что все-таки было в том металлическом ящике? – поинтересовался я.

– Нет.

– Значит, мы так никогда и не узнаем этого.

– О, я полагаю, узнаем… со временем.

– Как это понимать?

– А вот как. В ту ночь я оставил ящик у себя в конторе, Купер. Но он уже был пуст, потому что я раньше достал оттуда бумаги и сунул их в карман пальто. Хочу сам отвезти их шифровальщикам в Вашингтон. Люди из ФБР очень заинтересовались этим делом. Поводом к этому послужило одно лишь упоминание об Остине Купере. В ФБР не забыли о нем.

– Итак, ящик был пуст, – повторил я.

– Да, пуст, – усмехнулся Питерсон.

– Значит, наши «друзья» не получили эти бумаги. Значит, им известно, что бумаги не сгорели…

– Боюсь, что так, Купер. После пожара мы отыскали в пепле и развалинах мой сейф. Дверца была сорвана. Ящик исчез.

– Выходит, они знают…

– Знают.

Питерсон проводил меня до выхода на поле. Пожимая мне руку, он улыбнулся.

Самолет поднялся и вошел в полосу тумана, скрывшую от глаз аэровокзал. И только капли влаги оседали на стекла иллюминатора и стекали ручейками, оставляя мокрые полосы.

Стюардессы засуетились, принялись разносить обед.

«До скорой встречи» – это были последние слова Питерсона, когда мы прощались, Но одна мысль не покидала меня: они знают.


предыдущая глава | Сокровища Рейха | Буэнос-Айрес