home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава первая

Везучий господин инженер

Доктор Земмельгоф старался вовсю, хотя и без малейшей суетливости, с чисто немецкой неторопливой обстоятельностью. Он там и сям прижимал к спине Бестужева широкий костяной раструб стетоскопа, уже успевший нагреться от долгого соприкосновения с живым телом, выстукивал повыше поясницы и пониже шеи костяшками коротких сильных пальцев, мял спину и бока, щупал суставы, сгибал-разгибал руки, заставлял приседать, заглядывал в глаза, оттянув веки. Все эти манипуляции затянулись надолго, но в конце концов окончились. Отступив на шаг, доктор совершенно по-наполеоновски скрестил руки на груди и, поигрывая густыми седыми бровями, разглядывал Бестужева с непонятным выражением лица. Бестужев, опустив руки, в одних больничных кальсонах унылого неопределенного цвета, стоял перед ним, чувствуя себя рекрутом на приемной комиссии. С врачами в качестве пациента ему приходилось, слава богу, сталкиваться крайне редко, и он всегда испытывал к ним легкую робость.

В иных профессиональных занятиях многое зависит от внешности. Доктор Земмельгоф производил впечатление несокрушимой надежности: низенький, кряжистый, с седой шевелюрой, седыми же кустистыми усами, скупой в движениях и непререкаемый в тоне. Надень на него мундир и немецкую каску «пиккельхаубе» – классический строгий полковник…

– Ну что же, господа-гусары-вскачь… – протянул наконец доктор. – Должен с радостью констатировать, любезный мой, что с точки зрения медицины вы абсолютно здоровы. Ваше, так сказать, невольное купание прошло совершенно без последствий. Никаких изменений и остаточных явлений в легких, вы крепки, господа-гусары-вскачь, как молодой дубок… Отрадно, отрадно. Рад видеть в вашем лице прекрасный образчик германского юноши, выходящего невредимым из серьезных испытаний. Мы ведь все германцы, не правда ли? Идет ли речь о рейхе или австрийских землях?

– Разумеется, – кивнул Бестужев, едва не рявкнув вместо этого «Так точно!».

– Отлично, отлично… – приговаривал доктор, убирая стетоскоп в черный футляр. – Можно полюбопытствовать, откуда у вас вот это? – он коснулся пальцем шрама на левой руке Бестужева повыше локтя. – Сразу видно, господа-гусары-вскачь, что это давнее ранение винтовочной пулей, прошедшей через мякоть…

– Несчастный случай на медвежьей охоте, – мгновенно нашелся Бестужев. – Случайный выстрел из карабина.

– Вот-вот-вот… – покивал доктор. – Пуля была выпущена из нарезного оружия и имела соответствующий калибр…

«Да уж конечно», – подумал Бестужев. Его единственное ранение в Японскую войну было причинено как раз пулей из японской «Арисака» – но доктора не следовало посвящать в такие тонкости, потому что австрийскому инженеру попросту негде было бы обзавестись таким увечьем…

– И вы, конечно, были на военной службе? – спросил доктор. – Не вздумайте отпираться, господа-гусары-вскачь, военную выправку, дающую себя знать через годы, я не могу не усмотреть. Я сам, знаете ли, служил в молодости – королевская баварская армия, десятый пехотный полк принца Людвига. Не приходилось слышать? Славный полк, создан в шестьсот восемьдесят втором году. Да и здесь, господа-гусары-вскачь, в качестве военного врача участвовал в кубинской кампании и мексиканском рейде. Отмечен военной медалью, – добавил он с нескрываемой гордостью истого тевтона, прямо-таки преклонявшегося перед официальными знаками отличия. – Вы служили, я же вижу…

– Вы невероятно проницательны, герр доктор, – сказал Бестужев аккуратно подбирая слова. – Пехотный полк его величества кайзера и короля, службу закончил унтер-офицером.

Разоблачения он не боялся: доктор Земмельгоф, во-первых, был германским баварцем, а во-вторых, жил на американской земле добрых четверть века, так что наверняка имел весьма слабое представление об австрийской армии, ну, а в крайнем случае всегда можно сослаться на тонкости армейской реорганизации, за которыми доктор вряд ли следит…

– Ну да, ну да, – кивал доктор. – Военная косточка и германская кровь… Вы, друг мой, наверняка благодаря этому и спаслись из столь ужасного испытания, поглотившего столько жизней… Можете одеваться, для медицины, подчеркиваю с радостью, вы более не представляете ни малейшего интереса – разве что как пример исконно тевтонского духа… У вас даже облик вызывает в памяти древних богатырей Тевтобургского леса, разбивших римские легионы…

«Приятно слышать», – подумал Бестужев. Натянул нижнюю рубашку столь унылого цвета, серо-лилово-белесого, накинул казенный больничный халат.

– Я отдам соответствующие распоряжения, – сказал доктор, убирая в черный пузатенький саквояж свои футляры. – Не вижу причин и далее удерживать вас на больничной койке, для молодого человека вашего склада это должно быть хуже тюремного заключения, понятное дело. Я пришлю фройляйн Марту, господа-гусары-вскачь… – он потянул носом воздух. – Ну конечно, вы опять курили в форточку, проказник… Ладно, ладно, после всего пережитого и счастливого спасения вам можно позволить этакие шалости, благо вы полностью здоровы… Всего наилучшего!

– Всего наилучшего, – вежливо раскланялся Бестужев.

Подхватив саквояж и черный цилиндр, доктор решительными шагами вышел из крохотной палаты, представленной в единоличное распоряжение Бестужева. Оставшись в одиночестве, Бестужев в который раз собрался нарушить строгие больничные регламенты – раскрыл тумбочку и потянулся за пачкой английских папирос, которыми его щедро снабдили моряки с судна «Карпатия». Прислушавшись к шагам в коридоре, торопливо захлопнул дверь, выпрямился и придал себе скучающий вид.

Как он и предполагал, в палату вошла фройляйн Марта – он уже научился узнавать шаги сей достопочтенной особы, более схожие с тяжелой поступью баварского гренадера. Телосложением и комплекцией солидная старая дева, по возрасту почти не уступавшая доктору Земмельгофу тоже весьма напоминала бравого королевского гвардейца, была на голову повыше Бестужева и чуточку пошире в плечах.

В руках у нее поблескивал старательно начищенный небольшой мельхиоровый поднос, а на нем стоял стакан с белой жидкостью, каковой она поставила на тумбочку и сообщила:

– Ваше горячее молоко, мой мальчик. Герр доктор Земмельгоф ради подкрепления сил и ввиду вашего полного выздоровления распорядился на сей раз добавить не одну чайную ложечку коньяка, а две. Извольте, Лео…

По степени вызываемой ненависти на втором месте после разномастных революционеров у Бестужева пребывало горячее молоко. Пусть даже сдобренное коньяком – его в столь крохотных дозах все равно практически не ощущалось. По чести говоря, он предпочел бы обратную пропорцию жидкостей – но об этом, несмотря на все послабления, не следовало здесь и мечтать.

– Итак, мой мальчик? – произнесла фройляйн Марта своим обычным тоном, удивительно сочетавшим ласковость и повелительность.

Спорить с ней было все равно что безусому новобранцу перечить старослужащему унтеру. С тяжким мысленным вздохом Бестужев взял стакан и под материнским взором сиделки одолел его содержимое, разумеется, не ощутив двойной порции коньяка.

– Прекрасно, мой мальчик, – расплылась в улыбке строгая сиделка. – Отдыхайте пока, доктор отдал соответствующие распоряжения, так что вскоре вам предстоит нас покинуть…

Прежде чем покинуть палату, она легонько потянула носом воздух, глянула на закрытую форточку, погрозила Бестужеву пальцем с ласковой укоризной, но разноса не последовало – за это, видимо, следовало благодарить доктора Земмельгофа. Ободренный таким попустительством, Бестужев вновь достал папиросы и, пристроившись возле распахнутой форточки, принялся пускать туда дым.

Окно выходило на скучный пустой дворик, украшенный лишь какими-то сараями, по которому изредка проходили с крайне деловым американским видом больничные служители, а по другую его сторону, заслоняя от наблюдателя весь окружающий мир, высилось столь же скучное здание казенного облика – вероятнее всего, опять-таки принадлежавшее больнице. Волком хотелось выть от столь унылого пейзажа.

Бестужев аккуратно выпускал папиросный дым в форточку. Собственно говоря, не только никакой вовсе не Бестужев, но даже и не Иоганн Фихте. Незадачливому господину Фихте самым серьезнейшим образом не повезло – он, бедолага, навсегда исчез в ледяных волнах вслед за «Титаником», мрачная пучина безжалостно поглотила благонравного подданного Российской империи. Остался, изволите ли видеть, подданный кайзера и короля Франца-Иосифа, инженер-электротехник Леопольд Штепанек, плывший на «Титанике» тем же первым классом, что и невезучий Фихте…

Так уж обернулись события…

Паспорт господина Фихте остался в каюте первого класса и сейчас покоился на неведомой глубине, где ему и предстояло остаться на веки вечные. Очнулся Бестужев, разумеется, не на привидевшемся ему в полубреду жутком корабле мертвых, а в тепле и уюте, на узкой койке (как вскоре выяснилось, в лазарете судна «Карпатия», подобравшего некоторое количество терпящих бедствие) – совершенно голый, растертый спиртом, с обжигающим вкусом какого-то крепкого алкоголя во рту, влитого щедрой рукой. И очень быстро, после того как он открыл глаза, зашевелился, вошел в ясное сознание, понял, что находится все же на этом свете, последовал вопрос:

– Вы ведь Леопольд Штепанек, верно? Инженер Штепанек? Из первого класса?

Какое-то время он собирался с мыслями. Сознание уже работало более-менее четко, хотя до сих пор бил озноб и зубы лязгали. Нательный пояс с него сняли – и ознакомились с содержимым. Документы Штепанека, патент на имя Штепанека, еще что-то, опять-таки относившееся к покойному инженеру… Что прикажете говорить и как поступить? Оставалось лишь вступить на скользкую стезю самозванства: благо это было как-никак не полицейское расследование, а сам инженер покинул наш мир еще до катастрофы. Иначе пришлось бы объяснять, откуда у него столько бумаг на чужое имя, да к тому же горсточка крупных бриллиантов в мешочке – а подыскать убедительное объяснение трудненько было бы даже в более спокойных условиях и более твердом сознании. Мало ли какие серьезные подозрения в его адрес могли возникнуть… Так что пришлось согласиться с задававшим вопросы врачом: все так и обстоит, я и есть инженер Штепанек, подданный австрийской короны… В крайнем случае, тут же пришло ему в голову, впоследствии можно будет отречься от своих слов, данных никоим образом не под судебной присягой, сослаться на пребывание в бредовом состоянии, как раз и вынудившем молоть неизвестно что и назваться чужим именем…

Родные и близкие? Нет, он путешествовал в одиночестве – что не особенно и противоречило действительности, поскольку сопровождавшие настоящего инженера люди не были ему ни родными, ни особенно близкими. Штепанек с Луизой назвались в Шербуре вымышленными именами и представились супружеской четой – но эти сведения сохранились лишь по ту сторону океана, и до них доберутся не скоро, даже если у кого-то и возникнет такое желание. Корабельный список пассажиров сейчас пребывает на морском дне, так что и с этой стороны нет никакой угрозы самозванцу… В наше время как-то не принято наклеивать на удостоверяющие личность документы фотографические карточки, а возрастом мнимый Штепанек не особенно и отличался от настоящего.

Не было бы счастья, да несчастье помогло… Очень быстро, и получаса не прошло, Бестужева обрушило в нешуточную хворь – с выворачивавшим наизнанку кашлем, нескончаемым чиханьем, текущими бесперечь соплями и помутнением сознания. Тут уж было не до расспросов и бесед. Температура подскочила, навалилась сущая лихорадка, он провалился в беспамятство с дурацкими видениями и более-менее пришел в себя уже на берегу, в огромном лазаретном зале, где располагались десятки коек и множество деловито суетившихся медиков. Там его и вовсе ни о чем не расспрашивали – потому что не нашлось знавших немецкий или французский, так что общавшиеся с ним служители Асклепия изъяснялись выразительными жестами…

В этом опрятном многолюдстве, насыщенном беспокойными выкриками бредящих и общей атмосферой тяжелого несчастья, он провел сутки уже ощущая, что пошел на поправку. Успел привыкнуть к тому, что здесь, на американской земле, его вымышленное (точнее, беззастенчиво присвоенное) имя переиначено как Стейпанек.

Потом наступили внезапные и решительные перемены. Объявился говоривший по-немецки седой человек (доктор Земмельгоф, как быстро оказалось, произнес несколько ободряющих фраз, заверив «герра Штепанека» в том, что тот пребывает на пути к скорому и окончательному выздоровлению, кликнул санитаров, те сноровисто уложили Бестужева на носилки, отнесли в медицинскую карету, и он оказался в другой больнице, этой самой, где был помещен в рассчитанную на одного палату, где все говорили по-немецки, где-то за три дня, смело можно теперь говорить, поставили на ноги. Никто так и не дал ему никаких объяснений, почему его вдруг переместили именно сюда. А ведь некоторая странность в происходящем имелась. Вряд ли заботливость и доброта заокеанской медицины простираются до того, что для каждого новоприбывшего, не принадлежащего к англосаксам, устроены специальные больницы, где персонал состоит из земляков. Что-то плохо верится в подобный благородный размах…

Как бы там ни было, за эти три дня так и не появился никто, хотя бы отдаленно напоминавший полицейского, не было ни малейших попыток учинить следствие, вообще если о чем и спрашивали, то исключительно о самочувствии – а это, несомненно, был добрый знак, гласивший, что самозванство с чистой совестью можно разыгрывать и далее. Содержимого потайного пояса Бестужев так пока что и не увидел, но его заверили, что все его вещи пребывают в сохранности и при выписке он их получит. Одним словом, несмотря на некоторую загадочность ситуации, жаловаться на свое положение грех, явных угроз и опасностей пока что не предвидится, нет оснований думать о коварном заговоре, обращенном на его персону, – помилуйте, с чего бы вдруг?

Однако самое время задуматься над самым животрепещущим вопросом: коли уж его признали здоровым и не собираются задерживать здесь далее, что прикажете делать? Фройляйн Марта мимоходом упоминала, что списки погибших на «Титанике» уже опубликованы то ли в газетах, то ли как-то еще – а значит, человек из российского консульства, собравшийся встречать «Титаник» в Нью-Йорке, уже наверняка прочитал там имя Иоганна Фихте и, вероятнее всего, отбыл восвояси, вернулся в Вашингтон. Еще на «Титанике» Бестужев озаботился собрать кое-какие небесполезные сведения. Здесь, в Северо-Американских Соединенных Штатах, все не как у европейцев. Город Нью-Йорк, где Бестужев сейчас находится, огромный и едва ли не самый многолюдный в стране – но американская столица расположена в весьма даже небольшом городишке под названием Вашингтон, что идет решительно вразрез с европейскими традициями, где столицей служит один из самых больших городов. Оригиналы эти американцы, право…

Главная невыгода его положения – совершеннейшее незнание английского. За пределами этого здания он будет совершенно беспомощен, не сможет никого расспросить о самых простейших вещах, не объяснится с извозчиком, с полицейским, с любым чиновником. Окажется в том же положении, что американец, не знающий русского, в Петербурге…

А впрочем, не стоит унывать. Помянутый американец, помыкавшись, все же нашел бы на невских берегах того, кто сможет с ним объясниться на родном языке. Точно так же и Бестужев пребывает не в дикой аравийской пустыне, а в огромном городе, где живут во множестве уроженцы всех европейских держав. Тем более что у него нет необходимости разыскивать знатоков русского – с французским и немецким тут вряд ли пропадешь. Он и сейчас в заведении, где звучит исключительно немецкая речь – пусть даже с выговором людей, долго проживших вдали от фатерлянда. Коли уж к нему отнеслись с такой заботой и радушием, вряд ли бесцеремонно выставят выздоровевшего пациента за дверь, чтобы тут же о нем забыть. Конечно же, дадут все необходимые пояснения.

Насколько он мог судить по виденным на «Титанике» путеводителям, отсюда до Вашингтона примерно верст четыреста, не более, причем существует прямое железнодорожное сообщение. Что отрадно, здесь, в Нью-Йорке, в одном из солидных банков существует счет, которым можно воспользоваться, всего лишь назвав банкирам два ключевых слова-девиза и восьмизначное число – а Бестужев все это помнил не хуже, чем «Отче наш». Сумм, которые там положены, хватит, чтобы купить не один, а тысячу железнодорожных билетов. Вряд ли человек из консульства успел этот счет аннулировать – такие вещи делаются только после долгих и обстоятельных консультаций с Петербургом, а бюрократическая машина работает медленно, натужно, даже когда речь идет о потаенных, весьма специфических делах. Можно дать в консульство телеграмму. На худой конец, если даже шифрованного счета больше нет, остается пояс Штепанека, где находилась некоторая сумма европейских денег, в том числе и в золоте, которые можно здесь обменять. Есть еще и бриллианты, а ювелиров в таком огромном городе предостаточно. Деньги, и немалые, весьма даже компенсируют незнание языка… Есть от чего чувствовать себя вполне уверенно.

Ну, а если подумать и про оборотную сторону медали, то есть о тех силах, что способны ему помешать…

Силы эти, как нетрудно догадаться, воплощены в одной-единственной фигуре, очаровательном создании, зовущемся мисс Луиза Хейворт. С тех пор, как Бестужев буквально силой затолкнул ее в шлюпку, он, естественно, не имел ни малейших сведений о ее судьбе, не в том состоянии он был на «Карпатии», чтобы задавать вопросы и кем бы то ни было интересоваться. Однако существует огромная вероятность того, что она благополучно спаслась – «Карпатия», он слышал мельком, собрала на борт пассажиров со множества шлюпок. Точного числа погибших он не знал, здесь ему об этом не говорили даже в ответ на прямые расспросы, видимо, не желая волновать. Но достоверно известно, что число спасенных немалое.

Предположим, она благополучно достигла родных берегов. Если она здорова и в ясном рассудке – а столь энергичную особу, есть подозрения, никакая хворь не возьмет, – каковы будут ее дальнейшие действия? При ее-то неукротимой энергии?

Нетрудно все предсказать. Если она здорова и горит желанием завершить начатое дело, то в первую очередь кинется изучать списки спасенных. И очень быстро обнаружит Фихте среди погибших, а вот Штепанека – среди самых что ни на есть здравствующих. И бросится его искать. И не только она, уж безусловно не она одна – она здесь у себя дома, где, как известно, и стены помогают, здесь обитает ее папочка-миллионщик, который, вне всякого сомнения, без труда может себе позволить выслать на поиски целую кучу наемных агентов, частных сыщиков, их в Америке превеликое множество. Они все у себя дома, а вот Бестужев, без знания языка, без малейших представлений о местных реалиях… Чересчур уж неравно положение, его не выправят даже приличные деньги с того счета…

Но ведь пока что не нашли? Иначе непременно бы уже объявились, к гадалке не ходи, уж нашли бы способ сюда проникнуть, здесь обычная больница, а не военная крепость и не дворец какого-нибудь монарха. Так что…

Заслышав легонький скрип двери – уж дверные петли-то аккуратные немцы могли смазать и более старательно! – он, не оборачиваясь, ловко выбросил недокуренную папиросу в форточку и отошел от окна с самым невинным выражением лица человека, всего-то и намеревавшегося глотнуть свежего воздуха.

Однако эти сценические ухищрения, предназначенные для фройляйн Марты – которую все равно не обманули бы, – пропали втуне. В палате объявилась вовсе не она, а субъект несомненно мужского пола, не похожий ни на доктора, ни на санитарного служителя: невысокий, щупленький, весь какой-то вертлявый господинчик, не особенно и хорошо одетый, с котелком в руке и определенной робостью на лице – смешанной, впрочем, с неким подобием отчаянной наглости. Быстро оглядевшись, он словно бы воспрянул духом, оглянулся, тщательно притворил за собой дверь и, изображая на лице самую предупредительную улыбку, мелким шагом подошел к Бестужеву. Теперь видно было, что воротничок у него несвежий, галстук завязан неаккуратно, а куцый пиджачок помят. Уставившись на Бестужева с той же смесью робости и нахрапистости, он произнес длинную фразу, надо полагать, на аглицком наречии. Единственное, что в ней понял Бестужев, – искаженную на здешний лад фамилию Штепанека. Да еще «мистер», что на помянутом наречии означало «господин» или «сударь».

В первый миг он тревожно встрепенулся, в завершение недавнего хода мыслей подумав, что его достали наконец. Однако имелись серьезные сомнения в этой именно версии событий: какова бы ни была незнакомая ему заокеанская специфика, человечек мало походил на тайного агента, все равно, государственного или приватного. Весь опыт Бестужева восставал против такого предположения: человеку в несвежем воротничке определенно не хватало чего-то не определимого словами, но очень важного, чтобы быть агентом. Непонятно толком, как это выразить, но он был какой-то не такой. Если и агент, то делающий самые первые робкие шаги на этом интересном поприще. Вряд ли хваткий американский миллионщик и его не менее шустрая доченька стали бы прибегать к услугам этакого вот недотепы, все сообщники Луизы, которых Бестужеву до этого доводилось видеть, выглядели и держались совершенно иначе, не в пример более авантажно…

Приободренный этими мыслями, Бестужев приосанился, надменно задрал подбородок и произнес на немецком со спесью какого-нибудь прусского барона:

– Я вас не понимаю, любезный. Не знаю ни словечка на этом языке. Извольте попонятнее.

Человечек вовсе не выглядел обескураженным. Еще раз оглянувшись на дверь с несомненной опаской, он бойко произнес на приличном немецком:

– Милостивый герр Штепанек, я хотел бы с вами поговорить, коли вам будет благоугодно…

Не будучи ученым специалистом в области языковедения, Бестужев тем не менее сделал для себя некоторые выводы: немецкий язык этого субъекта был явно чуточку старомоден, можно сказать умно, архаичен – в точности так же обстояло у доктора Земмельгофа, Марты и еще одной сиделки, с которой он общался. Язык людей, долгие годы живших вдали от родины.

– На предмет? – столь же надменно поинтересовался Бестужев.

– Мое имя Шмит, Лотар Шмит, – заторопился незнакомец. – Четверо детей, прелестные крошки…

– И что же? – спросил Бестужев.

– Герр Штепанек, вы моя единственная надежда… Надо вам знать, наш хозяин – сущая акула, сердце у него совершенно каменное. Если я не принесу ему сенсейшн… не принесу интересного материала для экстренного выпуска, он выбросит меня на улицу, и мои крошки…

«Тьфу ты, черт!» – воскликнул про себя Бестужев. Ну, конечно же, вот кого он напоминает как две капли воды, они везде одинаковы, эти прощелыги…

Почти полностью избавившись от недавних тревог, он чуть ли не радостно воскликнул:

– Репортером изволите быть?!

– О да, о да! – обрадованно вскричал Шмит. – Как вы проницательны, майн герр! Именно репортером! А знали бы вы, насколько тяжела здешняя жизнь бедных тружеников пера, как мы зависим от самодурства хозяина, как обязывает нас необходимость, сбивая ноги, рыскать по городу в поисках чего-то уникального, чтобы опередить конкурентов… Участь наша ужасна…

Спешить Бестужеву было некогда, а визитер его уже откровенно развлекал. И он сказал спокойно:

– Можете считать, что на глаза у меня уже навернулись слезы сочувствия и жалости… Что вам нужно?

– О, господин Штепанек! Вы ведь немец, а здесь, в этой суетливой стране, мы, немцы, должны держаться друг за друга… Вы ведь проявите милосердие к соотечественнику, не правда ли? Я узнал, что вы находитесь здесь на излечении… то есть уже совершенно излечились, мои искренние поздравления… Я позволил себе воспользоваться случаем… Вы благополучно уцелели после ужасной катастрофы, быть может, самой жутчайшей в истории мореплавания… Столько жертв…

– Сколько же? – спросил Бестужев серьезно.

– Ох, майн герр… – Шмит придал лицу выражение наигранной скорби, воздел глаза к потолку. – Когда корабль отплыл из Европы, на борту находилось примерно две тысячи двести человек, а то и чуточку побольше, это приблизительное количество, там есть какие-то разночтения в документах… В пучине погибло полторы тысячи…

– Бог ты мой! – вырвалось у Бестужева.

Он поднял руку и едва не перекрестился бездумно на православный манер, но вовремя спохватился и сделал вид, что задумчиво мнет подбородок.

– Ужасная трагедия, о да… – вкрадчиво продолжал Шмит. – Но вы понимаете, читатели жаждут знать подробности из первых уст… Такая трагедия, столько людей погибло, столько миллионеров с мировой известностью отправилось на дно…

«Боже ты мой…» – растерянно повторил про себя Бестужев. Две трети… Будь такие потери военными, в какой-нибудь баталии, они потрясли бы людей в мундирах и звались бы беспримерными для мировой истории сражений… а тут речь идет о мирных пассажирах мирного корабля…

Маленький человечек нетерпеливо топтался рядом. Вытянув шею, он спросил с жадным любопытством:

– Герр Штепанек, а это правда, что моряки чуть ли не все поголовно открыли бешеный револьверный огонь по обезумевшей толпе и перебили кучу народу? Ходят слухи, у шлюпок повсеместно разыгрывались ужасные сцены, пассажиры совершенно потеряли голову, сильные безжалостно топтали слабых, мужчины из первого класса отшвыривали женщин и детей ради своего спасения…

«Вот сукин кот, – подумал Бестужев. – Он же изъясняется языком хлестких газетных врак, скотина этакая…»

– Боюсь, вас кто-то ввел в заблуждение, милейший, – сказал он холодно. – Ничего подобного на «Титанике» не было.

– Но ведь говорят и пишут…

– Вам не кажется, что мне как-то виднее?

Незваный гость вовсе не выглядел особо обескураженным. Он тихонько заговорил, прямо-таки зашептал доверительно:

– Вам, кончено, виднее… Но читателям, поймите вы, интереснее совсем другое. В конце концов, что нам, немцам, какой-то британский пароход? Нам-то с чего их особенно выгораживать? Господин инженер, ну будьте вы разумным человеком. Вы и представить не можете, сколько при умелой постановке дела можно будет выжать из издателя… – он закинул голову, прикрыл глаза и мечтательно продолжал: – Уникальные свидетельства выжившего пассажира… Очевидца жутких, кошмарных сцен на борту тонущего корабля… Я мог бы честно поделить пополам все, что на этом удастся заработать. Разве вам не нужны деньги?

– Вы знаете, я выздоровел, – сказал Бестужев. – Совершенно.

– Рад за вас, но при чем тут…

– А что тут непонятного? У меня вполне хватит сил выставить вас отсюда, а то и с лестницы спустить, – он нехорошо усмехнулся. – Думается, для вас это не будет чем-то особенно новым…

Он не двигался с места и не делал резких движений, но человечек все равно отступил на шаг и воскликнул встревоженно:

– Ну! Ну! Мы в свободной стране, где свободная пресса имеет право…

– Врать беззастенчиво?

– Да ладно вам…

– И что же? – спросил Бестужев. – В вашей свободной стране представителей свободной прессы никогда не спускают с лестницы? Ваша суетливость свидетельствует об обратном…

– Гром вас разрази, ну давайте поговорим, как разумные люди. Неужели вы не понимаете всех выгод…

Дверь распахнулась, и на пороге возникла фройляйн Марта. Сделав два шага в палату, она остановилась, скрестила руки на груди и ледяным тоном произнесла:

– Вы здесь, герр Как-Вас-Там? Вам мало, что дважды вас уже выводили?

И двинулась к ним, словно ожившая кариатида. Пожалуй что, при ее комплекции она могла сграбастать репортеришку за ворот и вынести в вытянутой руке, как нашкодившего котенка. Судя по искривившемуся в нешуточном испуге лицу журналиста, эти соображения не одному Бестужеву пришли в голову…

Сиделка, однако, остановилась на полпути, простерла руку в сторону распахнутой двери – не вытянула, а именно что простерла – и непререкаемым тоном отрезала:

– Вон отсюда!

Она была монументальна и непреклонна, как египетский сфинкс. После короткого промедления репортер, жалко улыбаясь, втянув голову в плечи, юркнул к двери (предусмотрительно обогнув сиделку на приличном расстоянии, как крохотный рыбачий ялик огибает скалу), спиной вперед вывалился в нее, глупо улыбаясь и беспрестанно кланяясь, тут же его и след простыл.

– Отвратительный субъект, – в сердцах произнесла сиделка. – Самое печальное, что это немец… Слава богу, из этих тупых пруссаков, лютеранских заблудших овец… Добрый католик такого поведения устыдился бы…

– О да, – сказал Бестужев.

Поскольку он, точнее, Штепанек, происходил из Австрии, фройляйн Марта и его полагала добрым католиком – а у Бестужева хватало такта ее не переубеждать…


Александр Бушков Ковбой | Ковбой | Глава вторая Нежданный благодетель