home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VII

Я начинаю работать

Я стоял на улице и должен был, как сказал Рипстон, добывать себе хлеб. Я мог убежать домой. Правда, я не знал туда дороги, но я мог расспросить у прохожих. Вполне честный мальчик не остановился бы ни перед какими трудностями. А разве я не был честен?

Я ночевал, я провел все утро, я завтракал вместе с ворами, но это мучило меня, краска бросалась мне в лицо при одной мысли об этом. Отчего же я не шел домой?

Чего я ждал? Это может спросить только тот, кто не испытал, что такое голод, страшный голод, который мучает мальчика, мало евшего накануне и с утра проглотившего всего одну чашку жидкого кофе без булки, – страшный голод, от которого по всему телу распространяется дрожь, цепенеют руки и ноги. Мысль, что Моулди и Рипстон воры, была ужасна, но мой голод был не менее ужасен.

Рипстон сказал, что я могу не есть их пудинга, если не захочу; значит, если захочу, они дадут мне поесть. И какой это, должно быть, чудный пудинг! Я его знаю, он продается во всех съестных лавках. Его делают из муки, из почечного сала и из чего-то еще необыкновенно сытного. Он такой горячий, что греет руки, пока не положишь в рот последнего куска. Его обыкновенно режут большими-большими кусками, и каждый кусок величиною с кирпич.

Картина такого огромного горячего, вкусного куска пудинга носилась у меня перед глазами, когда я увидел, что Рипстон и Моулди возвращаются из переулка.

Я спрятался за фуру с мешками муки и следил за ними.

– Ну, вот, – весело говорил Рипстон, – наконец-то мы можем позавтракать!

– Да, славные денежки дал нам старик за яблоки и орехи! – ответил Моулди, весело подбрасывая и ловя на лету пять или шесть пенсовых монет.

– Но куда же запропастился Смит? Надо позвать его!

И Рипстон свистнул. Но я прижался плотно к колесу, и.они прошли мимо, не заметив меня. Я перешел дорогу и стал следить за ними.

– Вот и лавка Блинкинса, зайдем и купим себе две порции пудинга, Рип. Пускай этот дурачина Смит голодает, если ему нравится.

Моулди вошел в лавку и через несколько секунд вышел оттуда, неся на листе целую груду того самого пудинга, о котором я мечтал.

– Славно пахнет, – сказал Рипстон, вдыхая душистый пар, распространявшийся вокруг.

Я перешел на ту сторону улицы и пошел за ними; я был довольно далеко, однако мог ясно видеть, как Рипстон взял один из больших ломтей, поднес его ко рту и откусил от него кусок, ах, какой большой кусок!

Я подходил к ним все ближе и ближе, наконец так близко, что мог слышать, как они едят. Я слышал, как Рипстон втягивал и выпускал дыханье, чтобы остудить забранный в рот слишком горячий кусок. Когда он поворачивал голову, я даже видел удовольствие, блиставшее в его глазах.

Когда они начали есть, на капустном листе было всего пять ломтей; теперь каждый из них уже доедал по второму.

– Люблю я пудинги Блинкинса, – сказал Рипстон, – в них так много сала!

– Это правда, – отвечал, облизываясь, Моулди. – Они все равно что с мясом.

– Мне уж, пожалуй, и довольно! – заметил Рипстон. – Пудинг такой сытный!

– Конечно, не ешь насильно, – засмеялся Моулди, – я и один справлюсь с последним куском.

Я не мог выдержать.

– Моулди! – воскликнул я, положив руку на его плечо. – Дайте мне кусочек!

– А, это ты? – вскричал Моулди, увидев меня. – Что, верно, бегал домой посмотреть, не примут ли назад, да тебя выгнали?

– Или ты, может быть, ходил на базар и выдал нас? – спросил Рипстон.

– Никуда я не ходил, я все шел следом за вами. Дайте мне кусочек, будьте так добры! Если бы вы знали, как я голоден!

– А разве ты не знаешь, что красть нехорошо? – подсмеивался безжалостный Моулди, засовывая в рот последний кусок своего второго ломтя. – Как же ты хочешь, чтобы я кормил тебя ворованной едой? Ты еще, пожалуй, подавишься.

– Мы же решили, что всем будем делиться, – сказал я, видя, что мне не разжалобить Моулди.

– Да, конечно, я и теперь не прочь от этого, – возразил он. – Но ты хочешь есть с нами пудинг, а не хочешь с нами воровать. Так нельзя. Не правда ли, Рип?

– Да он просто, может быть, не понял, в чем дело, – заметил Рипстон, который был гораздо добрее своего товарища. – Если бы ему хорошенько все объяснить, он, может быть, и не сплошал бы. Правда, Смитфилд?

И Рипстон дал мне последний оставшийся у него кусочек пудинга. Что это был за кусочек! Никогда в жизни не едал я ничего подобного! Такой теплый, вкусный! А на ладони Моулди лежал на капустном листе дымящийся ломоть, из которого могло выйти по крайней мере десять таких кусочков.

– Так как же, Смитфилд?

Моулди уже подносил ко рту последний кусок. Рипстон знаком остановил его. Кто съест этот кусок? Все зависело от моего ответа.

А я со вчерашнего завтрака ничего не ел, кроме скудного ужина.

– Конечно, – смело отвечал я, – я бы не сплошал.

– Значит, теперь, когда ты знаешь, в чем дело, ты не станешь плошать?

– Не стану.

– Ну, и отлично. Дай ему этот кусок пудинга, Моулди. Он, кажется, ужасно голоден.

– Нет, постой, – возразил Моулди. – Я не буду есть этот кусок, – он спрятал его в карман куртки, – но пусть Смитфилд прежде заработает его и докажет, что говорит правду. Пойдем.

Мы пошли назад в Ковентгарден. Я держался поближе к тому карману Моулди, где лежал пудинг, и не отставал от товарищей.

Когда мы подошли к рынку, Моулди огляделся кругом.

– Видишь там ларек… между столбами, где стоит человек в синем переднике? – спросил он меня. – Там расставлены корзины с орехами.

– Вижу.

– В первой корзине миндальные орехи. Иди туда, мы подождем тебя здесь.

Я понял, чего требовал от меня Моулди. Он хотел, чтобы я пошел и наворовал из корзины орехов. Я уже решил, что приобрету себе порцию пудинга во что бы то ни стало, и не колебался, хотя сердце мое сильно билось, пока я подходил к ларьку. С этой стороны ларек был завален грудами цветной капусты и зелени.

Подойдя поближе, я понял, что мне нужно обойти его кругом и приблизиться к орехам. Я притаился за грудой капусты; продавец орехов разговаривал с покупателем, повернувшись ко мне спиной.

Женщина, торговавшая капустой, тоже сидела спиной ко мне. Она обедала, держа свою тарелку на коленях. Корзина была доверху наполнена орехами.

Я запустил руку раз, другой, третий, насыпал себе полный карман и затем, выскочив из узкого прохода, в котором стоял, пошел к Моулди и Рипстону, выглядывавшим из-за столба.

– Славно, Смитфилд! – воскликнул Моулди. – Я все видел. Ты напрасно уверяешь, что не знаешь дела! Молодец! Вот тебе твой пудинг!

– Мне бы так чисто никогда не сработать! – заметил Рипстон.

– Тебе? – с презрением вскричал Моулди. – Да если ты воображаешь, что ты можешь своровать хоть в четверть так хорошо, как Смитфилд, так ты ужасный хвастун. Я бы сам не сумел стащить орехи так ловко, как он. Но, конечно, в других вещах ему со мной не сравняться, – прибавил он, вероятно, боясь, чтобы я не слишком возгордился.

Все шло хорошо, пока было светло, но когда наступила ночь и я снова очутился в темном фургоне, я начал чувствовать сильнейшие угрызения совести. На этот раз Моулди был подушкой, и мне предоставили лучшее место. Я лежал головой у него на груди, и все же не мог заснуть. Я сделался вором! Я украл миндальные орехи, я убежал с ними, продал их и истратил вырученные деньги! Все мои жилы напряглись и бились, беспрестанно повторяя мне ужасное слово «вор».

«Вор, вор, вор!» – твердило мне сердце, и я ни на минуту не находил себе покоя.

– Вор! – прошептал я.

Моулди еще не спал.

– Кто вор? – спросил он.

– Я вор, Моулди, – отвечал я.

– Ну, а кто же тебе говорит, что ты не вор? – насмешливо спросил Моулди.

– Но ведь я никогда прежде не был вором, – серьезно сказал я. – Уверяю вас, никогда. Оттого-то мне так и грустно теперь.

– Ты врешь, – произнес Рипстон, также еще не спавший.

– Нет, право, – уверял я. – Умри я на этом месте, если неправда.

– Ну что же, – заметил Моулди, – ты точно так же и теперь можешь сказать: «Умри я на этом месте, если я вор».

– Нет, этого я не скажу, а то, пожалуй, и в самом деле умру. Ведь я теперь вор.

– Пустяки! Какой ты вор! – вскричал Моулди. – Разве то, что ты сегодня сделал, можно назвать воровством? Это совсем не воровство.

– А что же это такое? Мне всегда говорили, что брать чужое – значит воровать.

– Это говорят люди, которые сами не пробовали и потому не понимают, – сказал Моулди, приподнимаясь на локте, чтобы удобнее обсудить интересный вопрос. – Вот видишь, если какой-нибудь мальчишка войдет в лавку да запустит руку в ящик с деньгами и его поймают, – это будет воровство. Если он полезет в карман к покупателям, – это также воровство. За это отдадут под суд, и судья также скажет, что это воровство. Ну, а если какой-нибудь маленький мальчишка старается заработать себе полпенни, да его поймают с чужими орехами или с чужими яблоками, разве, ты думаешь, его будут судить? Никогда! Просто купец даст ему подзатыльника, и самое большее, если позовет сторожа. Тот поколотит его палкой да и отпустит; а разве сторожу позволили бы самому расправляться с настоящими ворами? Ни за что!

– Если брать орехи и другие вещи не называется воровать, так как же это называется? – спросил я у Моулди.

– Мало ли как? Это называется свистнуть, смазурить, слямзить, стянуть, стибрить. Да не все ли равно, как назвать!

– Ну, а если бы я спросил у полицейского, как бы он это назвал?

– Вот выдумал! Кто же станет спрашивать у полицейских? Известно, какие они лгуны! – возразил Рипстон.

– Признайся, Смитфилд, что ты просто трусишь? – сказал Моулди.

– Нет. Но мне думалось, что это – воровство, а если не воровство, так и прекрасно.

– То-то же! – сказал Моулди. – Когда я был маленький и жил дома, я нередко слыхал, как отец читает матери газеты. Вот и в газетах часто говорится, что даже судейские, на что хитрые люди, а и те должны быть осторожны, должны называть все как следует! Если кто не пойман на настоящем воровстве, они не смеют назвать его вором. Они говорят, что он «присвоил», совершил «похищение» или «сплутовал». А похищение не беда. Вон Рипстон стащил раз чайные ложки, так его засадили в тюрьму на две недели. Правда, Рипстон?

– Нечего тыкать мне этими ложками в глаза, – сердито отвечал Рипстон. – Я знаю ребят, которым доставалось побольше двух недель, да еще и розги в придачу, я только не болтаю всего.

Намек этот, видимо, относился к Моулди, который обиделся и назвал Рипстона бродягой. Впрочем, они скоро помирились, поболтали еще несколько времени о том, о сем, и оба спокойно заснули.

Но я опять, как и в прошлую ночь, долго не мог заснуть.

Рассуждения моих товарищей не убедили меня. Может быть, похищение орехов не называется воровством, но во всяком случае я не хотел заниматься ничем подобным. Я собирался завтра же утром объявить Моулди и Рипстону, что буду честным мальчиком и стану просто работать на рынке. Если они не хотят оставаться моими товарищами, я уйду от них. Приняв это решение, я заснул.

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал себя ужасно несчастным. Мне было холодно, зубы у меня стучали, я готов был отдать всю одежду за глоток горячего кофе.

У Моулди были деньги на кофе. Вчера вечером он подержал лошадь одному господину, зашедшему в ресторан поесть устриц, и получил шесть пенсов. Четыре пенса мы истратили на ужин, а два оставили себе на завтрак.

Мы вышли на улицу, дрожа от холода. Моросил дождь. На мостовой было мокро и грязно. Мы не успели еще дойти до кофейной, как я почувствовал, что моя рубашка и штаны промокли насквозь и прилипли к телу. Я не забыл своего вчерашнего решения уйти от этих ребят и все собирался с духом, чтобы сказать им об этом. Но как я мог собраться с духом? Я был голоден, я промок до костей, я чувствовал, что буду совсем одинок и беспомощен, если поссорюсь с моими товарищами.

– Три чашки кофе на два пенса! – потребовал Моулди у буфетчика.

Все было кончено. Если бы этот кофе принадлежал кому-нибудь другому, я, пожалуй, сказал бы, что хочу уйти, но я не мог, принимая угощение Моулди, попрекать его темным промыслом.

Прежде чем мы допили кофе, Моулди сказал:

– Ну, нечего прохлаждаться! Сегодня нам будет много дела. Знаешь, Смитфилд, в хорошую погоду всякий сам бегает по своим делам, а в дурную все норовят как бы кого-нибудь нанять для беготни.

Это оказалось верным. Дождь лил все утро, и работы у нас было вдоволь. Я зарабоал одиннадцать пенсов, Рипстон – шиллинг и полтора пенса, а Моулди – девять с половиной пенсов. Меня очень радовало, что я добыл больше Моулди. Хотя я промок до костей и больно порезал себе палец на ноге, наступив на разбитую бутылку, но я чувствовал ceбя необыкновенно счастливым, посматривая на свои деньги, добытые честным трудом. Рипстон и Моулди, заработав себе достаточно на пропитание, также не стащили ни одного яблока на базаре.

– Вот, можно сказать, честно поработали утро, – сказал, принимая от нас деньги, Моулди, которыл всегда был нашим казначеем.

– Это лучше, чем добывать разное вещи дурньш манером да продавать их, – осмелился заметить я.

– Еще бы, конечно, так больше добудешь!

– Мне бы хотелось, чтобы меня заставляли работать, а не… делать другое, – сказал я.

– Кто же тебя заставляет? Беда в том, что нельзя всегда одним заниматься. Порою так плохо придется, что недолго и с голоду помереть. По-моему, надо браться за все, что попадет под руку.

Рипстон был совершенно согласен с мнением своего товарища.

Мы пошли в харчевню, очень весело пообедали, отложили себе денег на ужин, и у нас еще осталось шесть пенсов. На эти шесть пенсов товарищи решили купить мне сапоги. Мы пошли в лоскутный ряд и купили несколько широкую, но очень удобную обувь.


VI Товарищество «Рипстон, Моулди и К°» | Маленький оборвыш | VIII Собачонка. – За мною следят. – Неприятная ночь