home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть II. Плоть, изменчивая и неизменная.

Заскорузлые смуглые пальцы призывно погладили кружку. Призыв относился не к чему иному, как к содержимому пузатого, украшенного по бокам липкими потеками кувшина и, вопреки надеждам и чаяниям призывающего, не имел ни малейшего успеха у владельца посудины, на треть заполненной сваренным еще весной элем.

Владельцем был я, страждущим утоления вечной жажды – посетитель трактира «Багровый голубь», проживающий в одном из окрестных поселений, коих, к моему скромному счастью, было не так уж много: все-таки предгорья не лучшее место для честных людей. Хотя… уж каким-каким, а честным мой собеседник не смог бы выглядеть даже под покровом очень темной ночи. Если же вспомнить, на какие хитрости сей умелец пускался, лишь бы добраться до дармовой выпивки, и сколько совершеннейшей чуши понарассказывал… Впрочем, и поделом мне: нужно было тщательнее подходить к созданию «легенды». То бишь к выдуманной с глубокого бодуна истории, объясняющей мое нынешнее пребывание в трактире, а также описывающей кое-какие детали из жизни человека, которого я играл. Нет, не так: в которого играл.

Когда Ксо спросил, какова будет на вкус и цвет моя «легенда», я не сразу понял, что имеется в виду. Оказалось, так лазутчицкие круги именуют фальшивку, призванную усыплять сомнения и рассеивать недоверие, вполне справедливо возникающее при проникновении неизвестной персоны в строго охраняемые места или же просто отгораживающиеся от сообщества. На мой недоуменный вопрос: «Почему было не назвать все это просто брехней?», кузен виновато ухмыльнулся и сказал, что «легенда» звучит не в пример красивее. Но от названия суть вещи не меняется, верно? А поскольку мне также требовалось проникнуть в… сам не знаю куда, но место вряд ли общедоступное, пришлось набрехать целый воз небылиц, причем настолько близких к действительности, что… Я и сам в них почти поверил.

Основной задачей было найти обиталище некроманта или его лично. Последнее, как и первое, впрочем, представлялось невероятным хотя бы по следующей очень простой причине: на лице человека можно (иногда – с великим трудом) прочитать народность его родителей, некоторые качества характера, отголоски чувств, не более того. Честно говоря, даже выяснить принадлежность к магическому сословию не всегда возможно с первого взгляда, а уж определение, каким именно видом чародейства балуется встреченный вами магик, и вовсе легко заведет в тупик. Уже потому, что любимые виды волшбы оставляют след внутри тела, а не снаружи. Разумеется, можно при случае заняться вскрытием, однако… Далеко так можно продвинуться? Не слишком. Да, я способен почувствовать среди прохожих чародея, однако пока он не станет применять свое искусство, не решусь утверждать, в каком виде магии он сведущ. Ксаррон что-то говорил о фрагментах Кружев и прочих приметах, но опыт всегда надежнее предположений, а меня в избранном мной деле мог удовлетворить только опыт.

Итак, некромант. Все, что стало известно от погибшего в схватке с козлом самонадеянного, но обделенного удачей Ангуса, укладывалось в несколько слов: «Пытай счастье в трактире «Багровый голубь». Мало? Еще бы. И в то же время достаточно. Для чего? Для пытки. Вернее, для попытки, хотя радости от этого было мало.

Место известно. А дальше? Некромант посещает указанное заведение? Возможно. Подбирает в нем себе прислужников или жертв? Весьма возможно и даже обязательно. Жертвой я становиться не собираюсь, стало быть, остается одно: напроситься в прислужники. Но как это сделать, не вызвав подозрений? А еще лучше вызвать, но столь мелкие, что добавляют правдивости, и все же неспособны отвадить нанимателя… Вопрос не для единственного ответа. Впрочем, бороться с проблемами следует по мере их появления, сейчас же мне нужно хотя бы увидеть некроманта вживую. Или поболтать с его помощником, буде таковой имеется. А пока вокруг ни души из тех, что охотно имеют дела со смертью.

– А давеча за излучиной всю ночь до самых петухов посвист раздавался. Известно чей, – многозначительно заключил селянин и с надеждой взглянул на кувшин.

Непонимающе щурюсь, окончательно отрывая взгляд от бумаг, покрытых ровными строчками букв:

– И чей же?

– Лешак озорничает! – гордо поясняют мне.

– Благодарю, любезный, я записал все, что мне требовалось, а лесные духи… Ими займусь в другой раз. Не смею больше утруждать вас расспросами.

Селянин огорченно выдохнул облачко несвежего воздуха, покачал головой и, с кряхтеньем поднявшись, поковылял в другой угол трактира. Тихое бормотание было не разложить на слова, но смысл вереницы звуков сводился к уже хорошо знакомому: «ох уж этот господин из столицы, сам не знает, чего хочет, а на дельное дело и не взглянет». Правильно, не взгляну. Потому что любителей похмелиться за чужой счет сыщется одинаково много на любом удалении от Виллерима. С удовольствием угощу выпивох, но только получив и свою прибыль, в крайнем случае уповая на нее, а не беззаботно тратясь. В конце концов, кошелек, которым меня ссудил кузен, рано или поздно опустеет и я останусь не только без достижений, но и без монет. Собственно, и последних осталось меньше половины от первоначальной горсти, и первых немного, если не сказать никаких вовсе.

Рассматриваю записи, сделанные на протяжении трех дней сидения в трактире. О мертвяках собеседники ничего толком не знали, а местные, с позволения сказать, легенды, имели куда меньшее отношение к правде, чем даже моя. Напрашивающийся вывод и радовал, и огорчал. Огорчал, потому что я ни на шаг не продвинулся в своем дознании, а радовал… Если в округе никто не подозревает о присутствии некроманта, стоит, с одной стороны, восхититься его скромностью и выдержкой, с другой же – предвкушающее потереть ладошки, поскольку таинственность ясно заявляет о слабости противника. Пусть временной, но все же слабости.

Любой уважающий себя маг так и норовит произвести впечатление на подвернувшихся под руку или ногу зрителей. Зачем? Лишний раз убедиться в собственном величии, но сия причина отнюдь не главная. Как было в Кер-Эллиде? Вбитые в сознание страшные истории о волках-убийцах заставили селян избегать походов в лес даже в солнечную погоду, не говоря уже о ночи. Безыскусная правда, приправленная толикой переживаний, легко исполнила роль надежной ограды. Может быть, и находились смельчаки, пробирающиеся в глубь леса, дабы потешить собственную гордость, но и они, не встречая на своем пути ужасов и спокойно возвращаясь обратно, не убедили соседей в безопасности «проклятого» места. А если, того хуже, кто-то из сорвиголов поранился, пока пробирался через чащу, лучшего доказательства легенды и желать невозможно! Поэтому обстоятельства тихого сидения некроманта в тщательно спрятанном логове и отсутствия пуганых припозднившихся прохожих или окрестных жителей крайне выгодны и приятны для охотника. То бишь для меня.

И все же не стоит отбрасывать еще одну причину бездействия труповода на ближнем периметре: возможно, ему просто некогда мастерить своих пугал. Или некого отправить на промысел. Впрочем, сие также радует: значит, лишние руки не помешают. Еще лучше лишняя голова, потому что мертвяки мертвяками, но идут они туда, куда смотрят живые глаза, и делают то, о чем думает живая голова…

– Позволите присесть?


Я потер переносицу жестом, подсмотренным у писарей всех возрастов и достатков. Ученый люд страдает схожим недугом – усталостью глаз от корпения над фолиантами невнятного содержания, но для моих целей подходила роль и попроще. Чтобы не тратить чрезмерно много сил на игру.

Рядом со столиком, любезно отведенным мне хозяином трактира (а как не отвести, господин ведь столичный, вежливый, да и платит за постой и снедь исправнее, нежели многие другие), стоял мужчина, мало подходивший к пестроте наблюдаемых мной в «Багровом голубе» компаний. Не слишком высокий, он держался с преувеличенной значительностью, которая хороша для состоятельных, но не пробившихся в круги знати купцов, однако к торговому сословию определенно не принадлежал и принадлежать не мог: сухо поджатые губы казались почти бескровными, а лицо с немногочисленными, но уже хорошо заметными морщинами явно встречалось с солнечными лучами и ветром реже, чем лица водящих торговые караваны.

Не купец. А кто тогда? Хозяин близлежащего поместья? Хм. Непохож: мужчине уже далеко за сорок, а в таком возрасте девять из десяти дворян обзаводятся упитанным брюшком, несмотря на постоянное общение со шпагой в фехтовальном зале и с любовницами – в постели. К тому же… Подушечки больших пальцев, заложенных за пояс, очерчены грубовато, а кожа на кистях рук подернута кисеей шелушения. Этот человек много работает, но не на земле, иначе был бы смуглым, как недавний попрошайка.

Маг? Не буду исключать такую возможность, однако излишне утомленный простым трудом. К схожему возрасту чародеи обычно успевают обзавестись целым выводком подмастерьев и сваливают повседневные заботы и тяготы на более юные и крепкие тела. К тому же магии рядом с пришельцем не больше, чем вокруг простого селянина, снабженного связкой амулетов. Или же мне повезло, и он…

Только не торопиться! Спокойствие, принятое в обществе вежливое участие к чужим вопросам, приятельская беседа о погоде и природе – начинать нужно с малого. А чтобы было легче сохранять равновесие, отодвину пока мысли о магиках в сторону и, соблюдая порядок, рассмотрю оставшиеся варианты.

Писарь? Архивариус? Ремесленник? Наверняка прослышал о том, что можно славно выпить задарма, вот и пришел… Что ж, я рад гостям. Сейчас – даже непрошенным.

– Как пожелаете.

Он легонько поклонился, чем еще больше меня запутал, и сел на лавку по другую сторону стола.

Странные оттенки поведения для взрослого мужчины. Одет если не богато, то очень и очень добротно, почти зажиточно, но неуверен в себе. Или же привык кланяться с детства? Иначе можно было ограничиться кивком, поскольку наши роли, скорее всего, принадлежат персонам одного сословия, стало быть, нам позволительно общаться на равных.

В волосах седины немного, и она всего лишь придает пепельный оттенок светлым волосам, в отличие от рук ухоженным, длинным и тщательно завитым крупными локонами. Глаза темноваты: будь они тона на два-три светлее, мужчину можно было бы назвать миловидным, а так направленный на меня взгляд кажется неразборчиво-зловещим. Впрочем, только кажется: вот незнакомец улыбнулся, показав ровные, сохранившиеся в завидной целости зубы, и любые подозрения в злом умысле рассеялись утренним туманом.

– Простите, если отвлек вас от вашего… – он покосился на разложенные бумаги, – труда.

Голос мягкий, чуточку равнодушный и расстроенный, словно его обладатель не рад посещению трактира, на которое потребовались время и усилия.

– О, на сегодня я уже закончил! Глазам нужно дать отдых.

– Да, вы совершенно правы, плоть должна отдыхать, и часто. Но вижу, вы славно потрудились?

Намекает на то, что я исписал пяток листов? Если бы он еще видел, какой ерундой… Не буду скрывать разочарования:

– Слов много, не спорю. А дела – ни капельки.

Он заинтересованно облокотился о стол:

– Дела?

Я со вздохом сложил листки в стопку и убрал между обшитыми кожей дощечками дорожного альбома.

– Было бы чудесно проводить теплые летние дни в столь благословенном месте, однако… Ни в одном трактире еду и питье не подадут за красивые глаза или хорошо подвешенный язык.

– Вы на службе? – догадался незнакомец.

– Увы, увы, – посетовал я. – Не слишком суровой, недостаточно прибыльной, и все же… Раз платят звонкой монетой, можно и послужить.

Темный взгляд слегка оживился: наверное, собеседник увидел во мне родственную душу, жадную до денег, но скупую на приложение сил.

– Если не секрет, в чем состоит ваша служба?

Я настороженно сдвинул брови:

– Вам трактирщик не рассказывал? А мне казалось, уже вся округа знает. И потешается.

Незнакомец широко и миролюбиво улыбнулся.

– Я потешаться не намерен. Касательно же округи… Слова, всего лишь слова! Пока они летят из уст в уши, успевают преобразиться до неузнаваемости. Предпочитаю не слушать десятые сплетни, а прямо спросить у вас.

Хм, честен или делает вид. Но пока что действует весьма разумно и обстоятельно.

Провожу последнюю проверку серьезности и намерений:

– С какой целью спрашиваете?

Незнакомец слегка отодвинулся назад, вытянул руки на столе перед собой, сплел пальцы в замок и простодушно ответил:

– Любопытно. В наших краях вместе с людьми живет скука, и если выпадает случай ее развеять, грех отказываться от ниспосланной богами удачи в лице хорошего рассказчика. – Последовал уважительный кивок, не оставляющий сомнения, о ком шла речь.

И на этот раз искренности в голосе больше, чем наигрыша или азарта. Что ж, примем приглашение, но прежде немного поскромничаем:

– О, своими талантами в повествовании я вряд ли могу сравниться с самым жалким из менестрелей!

Он хитро прищурил глаза:

– Тот, кто умеет складывать узоры из слов на бумаге, и с языком способен управиться не хуже.

Немного польстил, немного упрекнул. Последнее явственно указывает на недостаток времени, которое человек готов потратить на мою болтовню. Спешит куда-то и зачем-то… Но все же желает послушать? Значит, моя история важна для него. Постараюсь усилить важность. На всякий случай.

– Да и рассказывать-то нечего… Все, что я делаю, это езжу по провинциям и собираю истории о нечисти и нежити.

– Но не для собственного удовольствия?

– Разумеется. Изо дня в день выслушивать описания склизких, зато любвеобильных водяниц или вечно голодных болотников? Благодарю покорно! Тем более всюду почти одно и то же… Слава богам, есть люди, готовые платить даже за скупые описания, лишь бы те были правдивы.

– Люди?

– Вернее, один человек. Вы бывали в столице?

Безобидный вопрос заставил незнакомца ощутимо напрячься, но чтобы сгладить впечатление, он тут же беззаботно махнул рукой:

– И не вспомню, сколько лет назад! К чему вы спрашиваете?

– Подумалось – вдруг вам известен мой наниматель, ведь вы, должно быть, сведущи в науках… Граф Галеари, хранитель Королевской библиотеки.

– А-хм!

Имя он точно слышал. Ну а личное знакомство… В любом случае старик граф, увидев меня сейчас, не узнал бы, так что тревожиться не о чем.

– Господин граф, как вы понимаете, прикладывает старания к пополнению уже собранных в библиотеке трудов, в том числе и магического толка, поэтому…

– В столице платят за деревенские байки?

Интонации указывают на недоверие. Плохой признак, но предсказуемый, а на сей ядовитый укус у меня имеется отличнейшее противоядие.

Вздыхаю, расслабляя плечи:

– Сразу видно, что вы проницательный человек… Хотите, расскажу все без утайки?

Он ответил быстро и прямо:

– Хочу.

А вот неуправляемое любопытство его когда-нибудь погубит… Ну да ладно.

– Конечно, платить за подобные бредни такой уважаемый и ученый человек, как граф Галеари, не стал бы. Мне повезло, только и всего. Так получилось, что друг моей юности оказал хранителю библиотеки весомую услугу, а когда встал вопрос об оплате, подвернулся я со своими бедами. Ив всегда был великодушен и щедр, вот и теперь замолвил за меня словечко перед графом, в итоге все остались довольны.

– Все ли? – Темные глаза смотрят одновременно лукаво и испытующе.

А я молодец, вложил-таки в голос нотки разочарования, вызывающие у собеседника желание копнуть поглубже.

– Почему бы мне не быть довольным? Есть служба, есть столичные круги, в которые я допущен, есть жалованье. Что еще нужно для счастья?

Незнакомец улыбнулся, не разжимая губ, и выдержал паузу, прежде чем пояснить свое сомнение:

– Вы уже не мальчик, верно? А все прозябаете на побегушках. И в столице наверняка бываете нечасто, а когда бываете, за неделю спускаете все, что вам выплачивают, да еще залезаете в долги… Я угадал?

Молчу, небрежно перекатывая по столу перо.

Рыбка попалась? Похоже на то. Но она-то мнит себя рыбаком, а потому мне нужно быть вдвойне осторожным.

– К чему этот разговор?

Светлые брови незнакомца нервно дернулись.

Не ожидал холодного отпора? Зря. Скромный собиратель легенд довольно хорошо чувствует подоплеку расспросов и не скрывает, что ему все понятно, но соглашаться на первое же попавшееся предложение? Фи! Это не по-столичному. Жители Виллерима любят и умеют набивать себе цену. Наверное, потому что имеют право на подобное поведение.

– Ни к чему. Ровным счетом ни к чему.

Теперь уже он идет на попятный, желая заставить меня терзаться сожалениями об упущенных возможностях. Потерзаюсь, пожалуй. Самую малость.

– А мне подумалось…

Беззаботное:

– Я только предположил.

Сидит, изучая меня насмешливым взглядом. Глаза, как торфяные лесные озерца, непрозрачные и опасные: стоит сделать неверный шаг, утонешь.

Поднимаю с пола и ставлю на лавку рядом с собой дорожную сумку. Укладываю сложенный альбом, медленно вытираю от туши перо, убираю в деревянный футляр. Стараюсь, чтобы движения выглядели привычными, но немножко дергаными, и, похоже, играю вполне убедительно: мой собеседник внезапно встает из-за стола.

– Значит, вы собираете истории о нежити?

Растерянно подтверждаю:

– Да, но больше – о чем расскажут.

– Я тоже могу кое-что вам рассказать. И даже показать.

– Стоящее?

Он усмехнулся:

– Почти бесценное. Если сопроводите меня к дому, накормлю вас ужином и… потешу познавательной беседой. А уж торговать услышанным будете сами.

– Но не забывая вас, верно?

– Как посчитаете нужным. Идемте?

– Одну минуту.

Я затянул ремни на сумке, достал из-под лавки посох и встал, ощутимо опираясь на него. Незнакомец удивленно приподнял брови:

– Вы больны? Что-то с ногами?

Кажется, увиденное несколько смешало карты моего собеседника… Но не поколебало, а потому пусть успокоится:

– Ничего опасного. Да и не в ногах дело: еще в детстве мое здоровье было слишком слабым, а с течением лет… Только вино от времени становится все крепче и крепче, но не люди.

– Да, не люди.

Он рассеянно кивнул, но предаваться воспоминаниям и размышлениям не стал, сразу предложив:

– Идемте, пока совсем не стемнело. Тут недалеко, места тихие, но береженого, как известно, берегут и боги, и демоны!


Во дворе трактира нас, как выяснилось, дожидался молодой человек лет двадцати семи – тридцати, угрюмый, русоволосый, коротко стриженный, одетый почти как наемник, и именно что «почти»: ни кольчужной сетки, ни прочих защитных ухищрений на виду. А прятать… прятать доспехи было особо негде: куртка распахнута на груди, виднеется полотно рубашки, плотно прилегающей к телу и изрядно пропитавшейся потом.

Мое появление вызвало на лице с крупными резкими чертами недовольную гримасу, а глубоко посаженные глаза незнакомца, уделив мне лишь мгновение внимания, недобро сверкнули:

– Милорд?

– Сколько раз я просил не обращаться ко мне подобным образом на людях! – проворчал мой собеседник, но, судя по отсутствию в голосе настоящей злобы, либо уже был привычен к оговоркам прислужника, либо… Допустил меня в свой личный Периметр или на границу оного.

Парня заслуженный упрек нисколечко не смутил:

– Нам пора отправляться.

– Знаю, знаю… – Тут незнакомец горестно всплеснул руками: – Ах, дырявая память! Вот что, Марек, иди вперед с моим гостем, а мне нужно оставить трактирщику заказ. Я вас догоню, не сомневайтесь! Надеюсь, в мое отсутствие ничего не случится?

Вопрос был обращен исключительно к русоволосому. Тот не стал тратить на ответ слова, а презрительно сжал губы.

– Оставляю вас на попечение моего помощника. Он славный малый, но как и у любого совершенства, у него имеется крохотный изъян… Марек не любит людей.

Последняя фраза хоть и была лишена какого-либо чувства, именно в силу своей бесстрастности заставила меня вздрогнуть, что не прошло незамеченным, но, пожалуй, только сыграло мне на руку: пожилой и молодой многозначительно переглянулись. Празднуете победу? Рановато.

– Ну все, все, идите! – Меня и русоволосого почти выпихнули со двора.

Оказавшись на дороге, я вопросительно взглянул на провожатого. Парень ухмыльнулся и жестом предложил мне идти чуть впереди. Желает сохранить свободу действий? Хорошо, пойду первым. Но отвечу таким же настороженным и жестким взглядом…

Сумка на правом плече, посох в левой руке, шаг небыстрый, но ритмичный, чуть неровный. До сумерек еще есть время: через кружево листвы пробиваются солнечные лучи. Конечно, света от них не так много, как в поле, но веселые пятнышки прыгают по кашице, сваренной недавно прошедшим дождем из дорожной пыли. Дышится легко и спокойно, плетеные шнурки на навершии посоха в такт шагам качаются из стороны в сторону, посверкивая нанизанными бусинами. Взад, вперед. Взад, вперед. Белый, красный. Белый, красный. Белый… Розовый.

Не сбавляя шага, сосредотачиваю внимание на медленно выцветающем шарике. Вот он становится все светлее, светлее, светлее… А теперь у меня имеются две одинаковых с виду костяных бусины. Только одна из них отроду была белоснежной, а вторая стала таковой потому, что…

Рядом со мной успешно завершилось наложение заклинания.

Проходит пять вдохов и семь шагов: восьмой попросту не собирается случаться, потому что я вынужден остановиться. Остановка в пути всегда вызвана возникшими препятствиями, таковое оказалось и передо мной, не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы не принимать его в расчет: из-за придорожных кустов к середине дороги выдвинулся мертвяк.

Именно выдвинулся, потому что назвать ходьбой странное скособоченное движение скелета, собранного на железные скобы и оси, не решился бы даже слепец, услышавший неравномерный стук костей, перемежающийся поскрипыванием, треском и чмоканьем. Чмокала, разумеется, дорожная грязь под ногами дочиста обглоданного трупа. А может быть, и не обглоданного, а нарочно очищенного некромантом, дабы остатки гниющей плоти не мешали творению волшбы. В любом случае клетка из реберных костей, водруженная на две негнущиеся костяные же ноги, встала прямиком в том месте, куда я намеревался попасть через десяток шагов.

Головы у пришельца не имелось, равно как и половины левой руки: очевидно, передо мной была жертва кровавой битвы или подтопившего кладбище паводка. Кстати говоря, отсутствие черепа не усиливало страхолюдность скелета, а напротив, придавало ему сходство с мебелью. Но по расчетам труповода поднятый мертвяк, конечно же, должен был внушать непреодолимый ужас всем смертным.

– Страшно?

Вопрос прозвучал наполовину скучающе, наполовину удовлетворенно: так человек, выполняя одно и то же действие не в первый раз, заранее знает, какое впечатление оно произведет, но не может отказать себе в удовольствии покуражиться над неосведомленными зрителями.

Страшно? Мне? С какой стати? Гораздо омерзительнее выглядело бы именно поднятие мертвеца, а не готовый результат. Сейчас, в россыпи пятнышек света я видел чистенький, можно сказать, ухоженный костяк, тщательно собранный и любовно, хоть и немного небрежно зачарованный. Я видел вещь, к созданию которой был приложен труд, а вещь сама по себе мало способна напугать… Оружие, кстати говоря, тоже не сразу заявляет о своей смертоносности, и ножа мы начинаем опасаться, лишь когда впервые порежем палец, а до того скорее будем восхищаться умением кузнеца и любоваться бликами на полированной стали.

Медленно поворачиваю голову налево и краем глаза ловлю взгляд своего провожатого. Ликования на лице русоволосого не заметно, снисхождения – тоже, словно парень выполняет хоть и приевшуюся, но все еще доставляющую удовольствие работу. Жаль, не могу определить, где спрятана магическая цацка, позволяющая управлять мертвяком… Впрочем, зачем гадать? Попрошу прямо:

– Отзови свою куклу.

– Испугался?

Какая разница? Мою просьбу оставили без внимания? Хорошо, соглашусь с таким развитием событий. Но больше просить не стану.

Снова смотрю прямо перед собой, прикидывая, на каком расстоянии сзади и слева от меня находится противник. Четыре шага, да? Парень умеет считать: посох в моих руках не достанет дальше трех. Но помимо счета нужно еще уметь читать и писать, чтобы прослыть ученым человеком, верно?

Перехватываю поднятый посох обеими руками: левая сверху, правая снизу. Скелет начинает движение в мою сторону, стало быть, труповод желает обезопасить себя вдвойне. Глупый… Да, палка коротка, но зато у меня имеется ее продолжение, и весьма увесистое: сумка, которая сползает с плеча – по руке, на посох – и отправляется в полет по длинной дуге, когда я поворачиваюсь к своему ближнему противнику.

Никогда не умел косить траву, но думаю, увидев, как падает подрубленный под колени русоволосый, любой косарь взял бы меня в ученики. Кожаное «лезвие» составленного из подручных средств оружия летит дальше, рукоять же возвращается обратно ударом наотмашь по резко очерченной скуле, отбрасывающим попытавшегося подняться парня спиной в глиняную лужицу. А на следующем вдохе конец посоха упирается в низ живота поверженного врага. Ну, почти в низ. Упирается довольно сильно, так, чтобы мысль о сопротивлении благополучно покинула русую голову еще до претворения в жизнь.

– Отзови. Свою. Куклу.

Он молчит, приподнимаясь на локтях, тяжело дыша и глотая кровь из рассеченной губы. Глубоко посаженные глаза смотрят с ненавистью проигравшего там, где победа казалась неоспоримой и предрешенной.

– Плохо слышишь?

Усиливаю нажим. Еще немного, и раздавлю ведь. Видят боги, раздавлю!

– Отзови, не упрямься.

А вот и хозяин подоспел. Подошел не торопясь, с интересом оглядывая поле неожиданного сражения. Марек, сплюнув ругательство, сжал что-то в кулаке, и костяная кукла рассыпалась прахом. Самым настоящим, мелким и пушистым, смешавшись с дорожной грязью и не оставив ни следа. Разумно: заклинание построено таким образом, чтобы питаться не только за счет внешней Силы, но по большей части – за счет Силы, задержавшейся в останках. Потому-то косточки и казались такими чистенькими: разлагались с каждым вдохом! Значит, даже без моих стараний мертвяк сохранял бы свой вид недолго… В общем, бояться было нечего. Какой вывод следует? Меня не собираются уничтожать. И это не может не радовать!

Отвожу посох в сторону, позволяя русоволосому встать, а пока он отряхивается и скрежещет зубами, посылая мне проклятия, подбираю сумку. Испачкалась, конечно, но не промокла. Ладно, отчистим.

– А вы не из пугливых.

– Я наслушался страшных историй вдоволь. Наелся рассказами про нежить так, что теперь могу только отрыгиваться.

– Вижу.

Некромант – теперь сомнений уже не оставалось – подошел ко мне и уставился на шнурки, обвивающие навершие посоха.

– Как вы догадались?

– О чем?

– Что ключ к мертвяку у моего помощника?

Я качнул пальцами бусины:

– У меня тоже… есть помощник.

– Позволите взглянуть?

– Только из моих рук.

– Конечно, конечно…

Он не стал дотрагиваться до протянутого посоха, только поднес ладонь поближе и погладил воздух рядом со шнурками.

– Как занимательно… Осмелюсь спросить: что это такое?

– Вы маг, вам лучше знать.

– Да-да… – Он криво улыбнулся. – Но я не силен в устройстве артефактов.

– Кровь дракона.

Вернее было бы сказать, кровь кузена, но одно другому в данном случае не мешает.

Темные глаза алчно сверкнули, однако быстро потухли. Понятно – мой собеседник, как и всякий чародей, наслышан о свойствах драконьей крови, но лично для него она не представляет настоящего интереса. И правильно: в некромантии упор делается на тесное взаимодействие с источником Силы, а не на изыски и красивости.

– И каково ее действие?

– Меняет цвет при творении волшбы. Сейчас, к примеру, вокруг нас не наблюдается действующих заклинаний. – Щелкаю по пурпурному боку бусины.

– Да-да… И далеко простираются ее возможности?

– Мне хватает.

– Конечно, конечно… – Он погружается в задумчивость.

Вообще-то не стоило торопить некроманта в принятии решения, ведь все необходимые шаги уже были сделаны: маска представлена, хорошая или плохая, но живая и отнюдь не плоская. Имеется недовольный настоящим, неглупый, хотя и неудачливый молодой человек. Помимо знаний наделен умением постоять за себя самостоятельно и с помощью подручных средств, то есть на простецкий испуг не возьмешь, надо играть на интересе и азарте. Дай я собеседнику время, он пришел бы к схожим выводам и сделал бы нужный мне шаг, однако… Именно время в подобном случае способно сыграть и против: чем больше времени проходит, тем больше шансов задуматься о неслучайности, скажем, происходящего, а от сомнений прямая дорога к подозрениям. Поэтому я спросил, не скрывая раздражения:

– Ваше приглашение остается в силе?

– Приглашение? – Темные глаза слегка прояснились. – Ах, приглашение… Да, разумеется, буду рад видеть вас под крышей моего убежища.

– Тогда не стоит ли нам продолжить так некстати прервавшийся путь?


Закатное солнце заставляло низкие облака розоветь от стыда, радушному же хозяину, провозгласившему: «А вот и мой дом! Уютный, не правда ли?», подобное чувство знакомо не было.

Впрочем, надо отдать строению должное: оно задерживало на себе взгляд. Не благодаря привлекательности или оригинальности, поскольку ничего примечательного в лесном домике, наверняка предназначенном изначально для отдохновения охотников, не наблюдалось, кроме разве что запустения. Но именно указанное качество придавало необъяснимую прелесть двухэтажному полукаменному, полудеревянному строению, скрывая кладку стен в складках моховых покрывал и кружеве вольготно разросшегося плюща. Когда лето перевалит за середину, плети, протянувшиеся от земли до крыши, станут еще гуще и сочнее, окончательно погребая под собой ставни закрытых окон и полностью растворяя дом в лесной зелени, а сие… нехорошо. Неправильно. Не по-хозяйски.

– Надо бы проредить, иначе внутрь совсем света попадать не будет.

Зачем я это сказал? Вот дурак! Теперь жди беды с той стороны, которую и представить себе не мог…

Но хозяин не насторожился и не удивился, а расцвел в искренней улыбке и не преминул уколоть Марека очередным упреком:

– Вот что значит хозяйский взгляд!

А обращаясь уже ко мне, оживленно продолжил:

– Ох, сколько собираюсь все здесь обустроить, да за топор так и не взялся. Не поверите, времени никак не найду!

– А много ли его надо? Глаза боятся, руки делают – так ведь в народе говорят? Но ваш помощник, наверное, тоже сутки напролет в трудах, раз не смог пособить?

– Ах, труды, труды… – С усталой, но явственной мечтательностью взгляд темных глаз устремился в вечернее небо. – О них я и хотел с вами переговорить, если не побрезгуете моим обществом. А переговоры лучше вести за накрытым столом, для чего, разумеется, необходимо пройти внутрь… Но разве он не замечателен, мой милый дом?

Замечателен, согласен. Особенно на Третьем Уровне зрения.

После слов о «прохождении внутрь», гостеприимный хозяин, не переставая бормотать слова восхищения собственным имуществом, потянулся к ниточке заклинания. Бусина на посохе, сдобренная кровью Ксаррона, никак не отметила творящуюся волшбу по понятной причине: чары не творились прямо в моем присутствии, а были завершены достаточно давно, и сочащиеся Силой обрывки потревоженных Прядей успели сплестись со своими соседками. Что ж, изъян кузеновского подарка налицо. Но я не успел обидеться, потому что реальность всколыхнулась, как бывает всякий раз при прямом вмешательстве в структуру пространства.

Смещение Пластов по всему периметру на расстоянии шагов пяти от стен домика. Откуда, скажите на милость?! С миром в подобные игры играют лишь драконы или те немногие, кто милостью Властителей Неба приобщился к тайным знаниям о природе незримого. Но, насколько могу судить, за последние столетия ни один из людей не был допущен к обучению. Да и из нелюдей. Самостоятельно же некромант мог проникнуть в тайны мироздания либо внезапным озарением, либо… Никак и никогда. Кто-то, владеющий искусством, взялся за обучение? Не верю: подобные знания не отдают первому встречному. И сотому не отдают. Их бережно хранят на самой отдаленной грани сознания, предпочитая погрузить в пучину забвения, но не выпускать на свободу…

Поставлено умело, со знанием предмета, чувствуется – мастер часто и успешно практиковался. Но постойте-ка! Некромант задействовал всего лишь «крючок» второго уровня влияния, а не первого. Значит, ограду ставил не мой хозяин. Или вовсе не он властвует в пределах лесного домика? Есть кто-то еще? Кто-то более могущественный? Ой-ой-ой. Моя задача может усложниться, обернувшись бугорком на ровном месте. Или даже целой горушкой.

И пока хозяин подтягивал к себе складки Пласта, чтобы соорудить проход в периметр действия заклинания, я старательно освежал в памяти напутственную речь кузена:

– Найти логово змеи – самое первое дело, но не самое важное. Сказать по правде, и искать зачастую не нужно: находится совсем рядом, только для вида присыпанное ветками и листьями. Конечно, невнимательный человек пройдет мимо, охотник же легко заметит издали. Но логово – лишь часть беды, с которой предстоит сразиться. Всего лишь место без души и движения. А вот змея… Как думаешь, Джер, что главное в борьбе со змеей? Отрубить голову? Нет, не только. Иногда куда важнее уберечься от бьющегося в агонии хвоста. В Восточном Шеме, на самой оконечности Жемчужного мыса, в лесах Вечного дождя попадаются змеи длиной с десяток шагов, а то и больше. Пока доберешься до головы, умаешься, а отрубив, только успевай поворачиваться: умирающий хвост одним ударом может сломать противника пополам. И не только человека, поверь… Понял суть? Ты найдешь некроманта, не сомневаюсь. И можешь уничтожить в тот же самый миг, как встретишь: разрешаю. Но прежде полезно было бы выяснить длину его «хвоста». Голова имеет значение, однако она покоится на шее, уходящей в плечи, и далее, далее, далее. Тебе нужно найти все тело целиком, убедиться, что оно не имеет неизвестных отростков и только тогда нанести окончательный удар. Но и это еще не все дела. Когда змея умрет, нужно обезопасить мир от яда, излитого вовне. Трудно, говоришь? А никто и не обещал необыкновенной легкости исполнения задуманного. Но ты справишься. Если захочешь. И если у тебя хватит терпения…

Да, именно терпения. А меня так и подмывает прямо сейчас расправиться с некромантом и его помощником! Логово найдено, и его я тоже могу рассеять пылью вместе со всеми обитателями. Но необходимо совсем другое… Мне нужно знать, как возникла мысль о создании мертвяков, готовых к поднятию, посредством отравленной воды. Как вообще вода оказалась отравленной? Что и какими путями помогает некроманту творить отраву? А обнаруженная защита логова только добавляет тревоги: если в соратниках у злоумышленника имеется маг, орудующий Пластами пространства, мне может понадобиться раньше срока отказаться от маски, и тогда…

Но спросить напрямую не могу, иначе станет понятно: я способен различать заклинания и без помощи артефактов. Ох, как хочется, прямо язык чешется! Прижать к стеночке, придавить Пустотой и ласково поинтересоваться: кто ж тебя надоумил, кто подучил? Тьфу! И с Мантией поболтать смогу только на сон грядущий, в полном покое, тишине и одиночестве… Ладно, пока солнце не село, буду продираться через дебри сам.

– Прошу!

Приглашающий жест был широк, но не вызвал у меня воодушевления, потому что за открывшейся дверью царила темнота, лишь в отдельных местечках близкая к сумеркам.

– Покорно прошу простить, но там слишком…

Он заглянул в проем и понимающе кивнул.

– Марек!

Русоволосый насмешливо покачал головой:

– Только после вас, милорд.

Отпор, полученный от прислужника, хозяина не обрадовал, но делать было нечего. Решительный шаг через порог, хруст, треск, поочередное поминание богов и демонов, причем оглашающие залу проклятия в равной мере относились и к тем, и к другим, звуки столкновения с мебелью, рассерженные взвывания… На преодоление пути от входной двери до стола с подсвечником понадобилось не менее пяти минут, но и не более семи, и судя по разочарованию на лице русоволосого, сегодня предыдущее достижение в скорости движения по темному помещению было побито.

Звонкий щелчок огнива, и в глубине зала расцветают бутоны желтого пламени, а мне следует повторное приглашение:

– Прошу!

Теперь можно войти. Да, что снаружи, то и внутри: подгнивший мусор на полу, останки чего-то деревянного, кучки трухи, свидетельствующие о вольготной жизни местных мышей, клоки паутины, настойчиво лезущие в лицо, и прочие приметы мало– или вовсе необитаемого жилища. Впрочем, стол вполне сносно расчищен, а на одну из скамей даже можно присесть… Если штаны кожаные и их легко будет отмыть от птичьего помета.

Заметив мою нерешительность, хозяин накрыл белесое непотребство плотной тряпицей, в юности явно бывшей плащом:

– Присаживайтесь, не бойтесь! Прибрано не слишком добротно, но для нас места хватит… Марек!

– Милорд изволит накрывать стол?

– Милорд изволит приказать накрывать стол! – с нажимом перефразировал хозяин, но добился не исполнения приказа, а небрежного пожатия плечами:

– Вы же сами говорили с трактирщиком – снедь доставят завтра к полудню, не раньше. Есть только вода. Подать?

Удивленно переспрашиваю:

– Вода?

– Чистейшая и сладчайшая! – гордо отвечают мне.

Я едва удержался, чтобы не поперхнуться. Знаю, каковы могут быть последствия употребления «сладчайших» вод… Но на сей случай отговорка не только припасена, а и опробована:

– Если возможно будет растопить плиту…

Глаза хозяина недоуменно округлились:

– Плиту?

– Это все мое здоровье, будь оно… С раннего детства не могу пить сырую воду, да еще и холодную. Сразу тону в соплях, потому вынужден греть каждый глоток.

Темный взгляд некроманта задумчиво остановился на уголке стола.

Не верит? Его право. Но в «Багровом голубе» я тщательно придерживался придуманной «легенды», не отступил ни разу, хотя и замечал мельком, как трактирщик и прислуга сочувственно смотрят мне вслед. Впрочем, они люди простые, провинциальные, закаленные и здоровые, им позволительно. А вот некромант должен меня понять. Просто обязан. Именно в силу того, что бывал в столице и видел всяческие капризы. Пока не имеешь представления о многообразии мира, любое отклонение от привычной картины вызывает недоверие, но как только насмотришься на всевозможные чудеса, появляется равно любимое и ненавидимое мной чувство – понимание. Одобрять чужие чудачества полностью, конечно, не станешь, но и осуждать не сможешь. Что есть, то есть, как говорится.

– Плиту… – Рассеянное повторение. – Вряд ли сейчас это можно сделать.

Действительно вряд ли. Искать в заброшенном доме дрова, да еще впотьмах… Потратишь столько сил, что достигнутая цель окажется совершенно ненужной.

– Не утруждайтесь, оставлю желудок в голоде на ночь, лекари утверждают, так даже полезнее.

– Мне, право, неловко…

Вернувшийся с кухни Марек шлепнул на стол перед хозяином кружку с водой:

– Еще чего изволите?

– Нет, более ничего не нужно. Ах да! Постели в своей комнате вторую койку.

Русоволосый возмущенно нахохлился:

– Это еще зачем?

– Нашему гостю нужно где-то переночевать, а в доме так мало прибранных комнат… И не вздумай перечить, под этой крышей свято чтут законы гостеприимства!

Марек скривился, но больше не проронил ни слова и не удостоил меня взглядом даже с лестничной площадки, где останавливался по пути на второй этаж.


Пока ступеньки скрипели, некромант придвинул к себе кружку и быстро-быстро зашевелил губами, словно тараторя, но совершенно беззвучно. Молится неведомым покровителям? Непохоже. Впрочем, у каждого из нас есть своя придурь.

Вслед за молитвой последовал продолжительный глоток, завершившийся очередным настойчивым восхвалением:

– Ах, чистый мед!

Хозяин с наслаждением облизал губы и тут же, плавно перейдя от удовольствия к делу, спросил:

– Так кто, вы говорили, помог вам устроиться на службу?

– Друг детства и юности. Ив. Лэрр Ивэйн, если быть точным.

– Лэрр?

– Моя семья некоторое время жила в Горьких землях, но тамошние нравы показались отцу излишне строгими, и мы перебрались поглубже в Шем. Поближе к столице.

– В надежде улучшить положение?

– Оно и было неплохим.

Он улыбнулся уголком рта, показывая, что считает иначе и не изменит сложившееся мнение. Пришлось оправдываться:

– Голодать не приходилось. По слабости здоровья я не мог принимать участие в занятиях сверстников, зато обучился читать и писать, потому худо-бедно, но в любом городке моим знаниям находится применение.

– И насколько велики ваши знания?

Не ожидал, что решающий вопрос последует так скоро. Не ожидал. Впрочем, наниматель уже успел выяснить для себя главное: моя маска не страдает ни глупостью, ни трусостью, ни алчностью в той степени, которая может быть опасной для взаимовыгодного союза. Остались только детали, влияющие на… величину жалованья или долю трофея.

Вообще, на подобный вопрос можно было не отвечать, а состроить загадочное лицо, прикрыть глаза и придать себе вид крайне значительного человека. Может быть, так и надо было поступить, но я имел несчастье убедиться в том, что когда люди уходят от прямого признания в своих способностях, это может означать и то, что на деле упомянутые способности малы, если не ничтожны, и таинственность напускается лишь ради защиты уязвимых мест. А если сие известно мне, то почему не может быть известно моему собеседнику? Будем честны.

– Для жизни их хватает. При случае я могу постоять за себя, как вы видели. Конечно, с умелым воином не справлюсь, но дорожная шваль пока не приносила мне непреодолимых неприятностей. Что же касается магии… Признаюсь: не силен в сем искусстве, боги при рождении поскупились наделить Даром. Зато я умею читать, а в книгах можно найти много полезных советов, в том числе и для того, чтобы, не будучи магом, уметь уберечь себя от чужого чародейства.

– Уж это я видел! Но… – Некромант потер пальцами подбородок. – Скажите, почему из двух противников вы уделили больше внимания Мареку?

– Потому что мертвяк – всего лишь кукла. А кукла двигается по велению хозяина, не иначе.

– Верно. – Он не удержался от согласного кивка. – А вы умеете не только читать, но и размышлять…

– Это вредное качество?

– Для ваших противников? Несомненно.

Ты тоже многое умеешь, дяденька. И думать – не в последнюю очередь. Но я вижу сомнение на твоем лице. Ведь ты уже принял решение, не правда ли? Принял. Но не можешь себе в нем признаться. И уж тем более не можешь произнести его вслух, отсюда и постоянные паузы, способные довести до белого каления даже самого терпеливого собеседника. Лично я могу ожидать решения хоть вечность напролет, но моя маска иного мнения:

– Вы задали много вопросов, любезный господин. И продолжаете задавать. Но обещали другое: занимательный рассказ, из которого я смогу извлечь выгоду. Если ваше обещание не было шуткой, прошу его исполнить, потому что время позднее, мне нужно восстановить силы и вернуться, в конце концов, к исполнению службы, проверенно приносящей деньги.

Темные глаза сузились. Что, задел за живое? Поторапливайся, дяденька, хорошие слуги всегда нарасхват.

И он решился. Выпрямил спину, положил ладони на стол, словно ища дополнительной поддержки, и без тени улыбки на лице и в голосе сообщил:

– Я собираюсь подчинить себе мир.

Вот так просто, незатейливо, обыденно. Но моя маска принадлежит не восторженному юнцу, а человеку уже изрядно побитому жизнью и встречавшему на своем пути разные разности. В том числе и безумцев, склонных к подобным заявлениям.

Встаю, оправляя одежду, и коротко кланяюсь:

– Желаю удачи в избранном деле.

Поворачиваюсь, беру сумку и посох и направляюсь к дверям. Разумеется, выйти из дома самостоятельно не могу, и некромант знает об этом лучше меня, но мне важно другое. Важны несколько вдохов, в течение которых сознание моего хозяина вспыхнет пламенем столкнувшихся чувств и угаснет, оставив жирный пепел. Пепел, на котором я смогу вырастить все, что угодно моей душе, ибо плодороднее почвы не бывает.

– Это не шутка! – летит мне вслед.

Что я слышу? Обиженные нотки? Замечательно! Он мог бы пригрозить, заявить, что без его дозволения я не покину дом и прочая, но победило совсем иное чувство: желание обзавестись помощником. Потому что великий полководец – ничто без армии, а умелый правитель – без государства.

– Не буду спорить. Как пожелаете.

Он вскочил со скамьи, подбежал ко мне и встал впереди, закрывая дорогу:

– Это правда! Мне осталось совсем немного, всего один шаг, чтобы…

– А мне до двери осталось чуть больше, но знаете… Я почему-то уверен, что своей цели достигну раньше вас.

Его губы мелко задрожали, совсем как у ребенка, когда взрослые не желают верить восторженным рассказам, считая их полнейшей выдумкой.

– Вы не сможете выйти, дом окружен магической преградой!

Поднимаю посох повыше, навершием едва не касаясь подбородка некроманта:

– Вы ее снимете.

– И не подумаю!

– На вашем месте это не самый разумный поступок. Позовете на помощь? Учтите, я не испугался одного мертвяка на дороге, не испугаюсь и десятка. Жаль, что пришлось потратить и свое, и ваше время. Даже могу принести извинения. Всему виной моя наивная вера в слова людей… Впрочем, если бы Ангус не был столь увлечен…

Он ухватился за куртку на моей груди и за произнесенное имя, как за последний шанс:

– Ангус? Вы сказали, Ангус? Вы говорили с ним?

– И вижу, что совершенно зря.

– Где и когда вы видели Ангуса?

– Весной, далеко отсюда. В одном селе. Молва твердила о демоне, объявившемся в окрестностях, и я не мог не отправиться туда. Думал, если правда, собственными глазами увижу, да еще смогу описать в подробностях… Кучу монет получу. Да только никакого демона и в помине не оказалось.

– Но Ангус… Он был там? О чем вы говорили?

– О чем говорят люди дождливыми вечерами в трактире? Болтали, чтобы прогнать скуку. Я, когда выпью горячего эля, люблю пожаловаться на судьбу, а этот Ангус сказал, что есть возможность обогатиться. Правда, успел упомянуть только о «Багровом голубе» и о мертвяках: мол, если не побоюсь с ними иметь дело, смогу выбиться в люди. Потом парень куда-то исчез, во всяком случае, ушел, притом не попрощавшись. Честно скажу, я не всему услышанному поверил. Но когда других путей не остается, сворачиваешь и на неизведанную тропинку… А вам буду признателен, если перестанете мять мою одежду. Она, конечно, не из-под иглы королевского портного вышла, но от ваших страстных тисканий лучше выглядеть не станет.

– Да-да, разумеется! – Он поспешил убрать руки. – Я и не надеялся, что ученик не забыл о своем учителе… Ах, вы согрели мое сердце своим рассказом! И поверьте: слова Ангуса – чистая правда!

– Особенно насчет обогащения. – Многозначительно обвожу взглядом ветхое убранство залы.

В мешанину моих чувств, сопровождающих беседу, незаметно прокралось сочувствие. Казалось бы, какое мне дело до затруднений, испытываемых совершенно незнакомым человеком, более того, врагом? Но глядя на запустение, царящее вокруг, я почти нашел оправдание всем прошлым, а может, и будущим поступкам некроманта. Наверное, потому что мог оценить увлеченность, не оставляющую времени на заботу ни об окружении, ни о себе самом. Сколько раз и мне доводилось бросать все силы на решение трудной, но захватывающей задачи? В такие минуты не замечались даже отсутствие еды и прямая угроза жизни, важно было лишь одно: найти выход из лабиринта поставленных требований. И как правило, требования исходили не от противников или обстоятельств, а от меня и только меня. Но разве становились от этого менее волнующими? Разве невидимые плети переставали подстегивать, точно и хлестко? Могу понять, почему некромант живет своим стремлением, а не мирскими благами. Могу посочувствовать. Искренне. И, пожалуй, искренность поможет мне больше, чем наглость и расчетливость.

– Да, обстоятельства сложились печально, увы. Еще прошлым летом в моем распоряжении было более пристойное жилище, и слуги водились, но… Злой рок, я бы даже сказал, злейший, обрушился на меня и лишил прежнего достатка! Зато главное осталось при мне! – Тут он постучал по своему лбу, видимо, имея в виду ум.

– Счастлив, что вы не отчаиваетесь, однако…

– Я буду править миром, клянусь!

Пресветлая владычица, сколько горячности… Уже начинаю уставать. Хотя чужая увлеченность заразительнее любой моровой лихорадки. И сам не замечаешь, как поддаешься на уговоры.

– Как пожелаете.

– Вы не верите? Не верите?

Я вздохнул, напуская на лицо выражение снисходительного сожаления:

– Верю или нет, какая разница? Мне нет дела до ваших намерений. Но позвольте высказать сомнение. Что мне довелось увидеть? Мертвяка, рассыпавшегося пылью. Труповода-подмастерье, не ожидавшего сопротивления. Дом, почти пожранный лесом. С чем вы собираетесь завоевывать мир? С одними только мечтами?

– Это не мечты, о, уже не мечты, а действительность! Идемте! – Он потянул меня за рукав. – Идемте, и сейчас вы увидите такое… Величайшие чародеи Саэнны отдали бы все свое могущество, только бы прикоснуться к таинству, которое подвластно мне… Идемте!


В охотничьих домиках обширные погреба обычно не устраивают, но в этом, видно, намеревались хранить добычу едва ли не всех окрестных любителей охоты разом и соорудили целый подвальный этаж. Коридор уходил достаточно далеко, чтобы огоньки пяти свечей не могли рассеять темноту в его конце. Просматривались только ближние массивные, хоть и невысокие двери отдельных кладовых помещений. Мы не стали углубляться в исследование подземных ходов, остановившись у первой же двери. Некромант дернул тяжелую створку на себя, та с недовольным скрипом послушалась, пропуская нас внутрь. Не заперта? Странно. А впрочем… От кого запирать-то? Уверен, что Марек, второй и последний из обитателей дома, знает то, о чем сейчас поведают и мне, стало быть, хранить тайну незачем.

Вопреки ожиданиям, в кладовой было сухо и, можно сказать, слишком тепло. Имею в виду, тепло для помещения, в котором обычно хранят всяческую снедь. У стены стоял сколоченный из досок низенький топчан, служащий лежанкой для… трупа, для чего же еще?

Некромант гордо указал на неподвижное тело, рискованно взмахнув подсвечником и заставив меня сделать шаг назад от источника огня:

– Вот! Видите?

Я подумал и кивнул:

– Вижу. Зрелище должно меня восхитить?

Он опустил свечи ниже.

– Присмотритесь внимательнее. Ничего не замечаете?

Ничего незнакомого. Но поскольку нужно сделать вид совершенно неосведомленный, придется покорно отвечать на поставленные вопросы.

– Если не ошибаюсь, такой цвет кожи для покойников не слишком обычен.

– А ну-ка потрогайте его! Не бойтесь, это не причинит вам вреда. Что чувствуете?

– Плоть мягкая. Как будто умер совсем недавно.

– Именно! – Торжество некроманта перешло все границы. – А тем не менее этот человек мертв уже более десяти месяцев!

– В самом деле? Как же удалось сохранить тело?

– О, об этом я обязательно расскажу вам, но чуть позже, когда мы придем к соглашению… Но не сохранность важна, вовсе не сохранность! Смотрите!

Он потянулся к линиям Силы, черпнул немного и направил на лежащее тело. Первый вдох ничего не происходило, но зато потом… Я позволил бровям изумленно поползти вверх.

Это было второе поднятие, которое мне посчастливилось увидеть, но оно отличалось от забав Ангуса, как день отличается от ночи. Мертвяк, на котором одежды не было совершенно, так что обозрению открывались все части тела, медленно, но уверенно сел. Впечатление подлинной живости портила только одна крохотная деталь: поднять корпус, оставляя ноги прямыми и прижатыми к лежанке, способны люди тренированные, а покойник, скорее всего, не был при жизни ни солдатом, ни разбойником.

На достигнутом некромант не остановился, заставив мертвяка встать и пройтись по кладовой взад и вперед. Когда же послушная кукла снова упокоилась на своем ложе, меня спросили:

– Теперь верите?

Я задумчиво скрестил руки на груди:

– Хотите услышать честный ответ?

– Непременно честный, как же иначе?

– Впечатляет.

Но в моем голосе не оказалось ожидаемого восхищения, потому некромант снова пустился в обиды:

– И только?

– Если желаете, объясню, что меня смущает.

– Желаю!

– Вернемся к столу? Сидя размышлять неизмеримо удобнее, согласны?

Мы вернулись в залу, заняв прежние места на скамьях, и некромант выжидательно уставился на меня:

– Излагайте.

– Поправите меня, если ошибусь… Для поднятия тела требуется Сила, не так ли? Как и для любого заклинания, о чем твердят все магические учебники. Для сохранения в неизменности, наверное, тоже?

Он довольно осклабился:

– В обычном случае да. Но мне удалось найти способ не тратить лишнего: тело остается сохранным само по себе, без вливаний.

– Это меняет дело. – Я изобразил уважительную гримасу. – Но при поднятии Сила все же тратится?

– Увы. – Он развел руками. – Иначе я не смог бы управлять телом как мне требуется.

– А скажите, как много уходит Силы? Я знаю, что ее можно запасать впрок или получать немедленно, но всему поставлены свои пределы. Как долго вы можете держать мертвяка поднятым?

Он посчитал в уме, постукивая пальцами по столешнице:

– До трех часов подряд. Можно и дольше, но тогда пострадает мое здоровье.

– Хорошо, пусть будут три часа. Но это всего лишь один мертвяк. А если их несколько?

– На каждого придется еще меньше времени. К чему вы клоните?

– Просто прикидываю возможность завоевания мира.

– И как? Она велика, по-вашему?

– Не слишком. Есть трудности. Во-первых, я видел только одного вашего солдата. И не думаю, что их много больше на самом деле. Во-вторых, чтобы содержать даже одного, нужно тратить Силу. Поймите меня правильно, но час возможных боевых действий – это… смешно. И в-третьих, как они, собственно, смогут воевать? Людей, насколько я знаю, учат владеть оружием. А что с мертвыми?

Некромант слушал, не перебивая, а когда я закончил, восхищенно хлопнул в ладоши:

– Браво! Вы действительно умны и знаете больше многих. Вы верно назвали препятствия, но все они уже почти преодолены. А теперь слушайте… Нет, сначала я возьму с вас клятву.

– Молчания?

– Если угодно. Но мне нужно иное.

Усмехаюсь:

– Верность?

– Да! – горячо вспыхнули темные глаза. – Мне нужны верные помощники. Соратники. Люди, с которыми я разделю свою будущую власть. Вы согласны править миром вместе со мной?

Я помолчал, обдумывая предложение.

– Меня больше интересуют деньги. Они дают власть более надежную, чем клинки и страх.

– У вас будет столько денег, сколько пожелаете! Во сто крат больше!

– Возможно. Но когда они появятся? Я живу сейчас, а не завтра, знаете ли…

Он подался вперед:

– Скоро. Не через день и не через месяц, но клянусь – не пройдет и года, как престол Западного Шема станет моим!

– Год? – С сомнением катаю слово на языке.

– Всего лишь год. Разве это такой большой срок? Разве вы не готовы пожертвовать годом своей жизни, чтобы вознестись на вершину мира?

– А по мере вознесения жить впроголодь.

Он устало покачал головой:

– Все вы о бренном… Я положу вам жалованье. «Орел» в месяц.

– Маловато.

– Для жизни в столице, но не здесь! Здесь вам хватит и пары «быков», чтобы сытно наесться! К тому же еда за мой счет. Согласны? А деньги тратьте по своему усмотрению.

Я подумал еще немного.

– Год не обещаю, но подождать до первых холодов, пожалуй, соглашусь. Если к этому сроку разочаруюсь, то не обессудьте, расстанемся.

– Идет! А для скрепления договора… Вот, прошу принять.

Он извлек из поясной сумки стальной браслет.

– Что это?

– Прежде всего, ключ от дома. Хоть вы и не верите, но вам бы не удалось выйти наружу. Никаким способом.

– А не «прежде»? Как я могу быть уверен, что эта штучка не убьет меня или не изувечит, к примеру?

Некромант оскорбленно нахмурился:

– Вы в любой миг можете его снять. Как видите, защелка простая и легко открывается. Для меня браслет – знак того, что мы действуем сообща. Знак того, что вы мой человек. И кроме того, он способен кое в чем помочь… Видите? Я ношу такой же.

Он приподнял рукав, показав похожий браслет на своем левом запястье.

Я покрутил вещицу в пальцах. Так-так-так… Хитришь, конечно, господин труповод: в стальной полосе вырезано продолговатое отверстие, и в него вставлен непрозрачный камушек, гладкий, как речной голыш. Накр, только пока еще спящий. А при соприкосновении с рукой, по всей видимости, проснется и… Что-то сделает. Но вряд ли это «что-то» будет губительно для моей маски: некроманту не нужен увечный или лишенный воли, а следовательно, и резвости соображения помощник. Способ принуждения, конечно, не исключаю, однако он если и будет использован, то как-нибудь потом, когда придет время делить добычу. А пока в кошельках пусто, можно ничего не опасаться. Что ж, наденем.

Звонкий щелчок застегнувшегося замка порадовал моего нанимателя до глубины души, но все же пришлось напомнить об отложенном объяснении:

– Итак, вы утверждали, что справились с трудностями?

– Да. Это было непросто сделать, но удалось. Мне, единственному из всех.

А вот самодовольство придется терпеть. С утра и до вечера.

– И как именно?

– В моем распоряжении сейчас и в самом деле немного мертвых слуг. Но совсем скоро их будут сотни даже тысячи! И безо всяких усилий, нужно лишь только… – Тут он хитро прищурился, – Впрочем, вы все узнаете. Потому что в сем деле потребуется ваша помощь.

– А Сила? Где вы возьмете ее?

– У меня имеется источник. Неиссякаемый источник.

– Но в вашем голосе слышится неуверенность…

Он беспечно улыбнулся:

– Я просто не определился, как с большей пользой его применить. Но это дело времени, не более.

– А последнее? Как вы научите мертвых быть солдатами?

Некромант горделиво задрал нос:

– На сей счет есть подходящие чары, они почти готовы, надо всего лишь опробовать их и отточить до совершенства. Ну как? Убедились, что мир скоро падет к нашим ногам?

– Почти убедился. Но вы упомянули, что вам необходимо время. Как много? И что из ваших планов должно осуществиться первым?

– А как полагаете вы?

– Наверное, следует начать с создания мертвяков, ведь пока не на чем пробовать, не задействовать ни источник, ни заклинания, верно?

Меня наградили поощрительной улыбкой:

– Именно так. Вы замечательно ухватываете суть… А кстати, я до сих пор не слышал вашего имени. Как вас называть?

– Рон.

– Не слишком ли короткое имя?

– В нем есть все, что нужно.

– Рон… – Он потеребил пальцами губы. – Напоминает что-то из старых летописей… Вспомнил! На одном из древних наречий это означает «путь».

– И путника. Так меня назвала моя мать, предрекая странствия.

– Или дорогу к славе… Но мы засиделись! Отправляйтесь отдыхать, Рон.

– А ваше имя? Мне же нужно как-то к вам обращаться?

Некромант встал, неторопливо отряхнул штаны, не избегнувшие встречи с сором, и степенно сообщил:

– «Милорд» будет вполне достаточным.


Самым трудным было удержаться от насмешливого фырканья по пути на второй этаж. «Милорд»… Ох, как некоторые обожают себя возвышать где нужно и где не нужно! А с какой небрежностью это было произнесено… Он, наверняка, полагал, что выглядит и звучит по-королевски. Наивный. Как ребенок. Но гениальный ребенок, сомнений нет. И творение, оправленное в металл браслета, тоже гениальное, весьма похожее на своих дальних родственников – накров, снятых мной с тела молодого шадда и внебрачной дочери мэнсьера Вэлэссы, причем похожее не только почерком исполнения, но и назначением. Постановка блока в чуть более изысканном виде: влияние идет не по Кружеву крови, а по Кружеву разума. Стало быть, обеспечивается болевое воздействие, силу которого можно изменять по усмотрению мага. Можно надавить слегка, а можно и убить невыносимой болью… Впрочем, это не про меня: как только накр попробовал запустить «лапки» в мою плоть, на его пути преградой встал мой серебряный зверек, создав слой, в котором заклинание намертво увязло.

Ах, как хочется рухнуть на постель и забыться спокойным сном! И дело не в усталости, а… в легком разочаровании, всегда настигающем нас, когда основные приготовления сделаны и ты знаешь, что все события пройдут, как им и положено, остается лишь сидеть и смотреть. Беседа с некромантом не принесла почти ничего нового: о способе создания мертвой армии я уже знал, источник Силы – разумеется, похищенный принц, а управлять солдатами будут подобия разума. Единственная приятная неожиданность – известие о том, что убитая мной магичка входила в свиту труповода и мои самодеятельные поступки еще год назад уберегли мир, отложив уготованное ему завоевание… Нет, спать, спать и спать! Чтобы есть не хотелось.

Но осуществлению намерений помешало угрюмое и русоволосое обстоятельство, развалившееся на одном из двух сенников в комнате, предназначенной для сна.

Марек не спал, дожидаясь завершения разговора. Странно, что не подслушивал, но в любом случае подобное поведение неплохо говорит о парне. Он либо считает нечестным принимать участие в беседе тайком для всех прочих, либо догадывается о теме разговора, стало быть, достаточно умен, чтобы предположить его исход.

Я положил сумку и посох рядом с постелью, снятую куртку устроил на деревянном скелете какого-то предмета мебели, судя по всему, некогда бывшего креслом, и растянулся на приготовленном ложе.

Следующая пара минут прошла в совместном молчании, которое нарушил мой сосед по комнате:

– У меня цепкая память.

К чему сие замечание? Впрочем, раз предлагается беседа, побеседуем:

– Не сомневаюсь.

– И я не люблю прощать.

Ах вот он о чем! О шаловливой палочке, едва не лишившей его мужского достоинства.

– Не прощай.

Он приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть мое лицо:

– При случае я…

– Отомстишь? Пожалуйста. Не знаю, зачем этот разговор, но извиняться не буду. И вообще, ты начал первым, помнишь?

Марек с сопением вздохнул:

– Мне было велено.

Мне показалось, или в его голосе мелькнула растерянность? Не понимаю. Если слуге что-то приказывают делать, стоит ли сожалеть об исполнении чужой воли? На то он и слуга, чтобы быть продолжением господской длани. Но моего собеседника происходящее почти расстраивает… Странно. Однако не буду усугублять его печаль.

– А я и не в обиде. Но сдаваться не собирался, так что…

– Я бы тоже так сделал. Если бы умел, – добавил он с заметными нотками зависти.

– Могу научить.

– Правда?

– Правда.

Он вдоха четыре внимательно смотрел на меня, потом уверенно заявил:

– Врешь!

– Почему же? Я же не обещаю научить всему, что знаю.

– А!

Ну вот, теперь меня хотя бы принимают за расчетливого человека, а не за готового всем услужить идиота. Отрадно.

– Захочешь – скажешь.

Русоволосый не ответил, но спустя минуту поинтересовался:

– Он тебе тоже плел про деньги и власть?

Поскольку в голосе Марека звучало скорее утверждение, нежели вопрос, я не стал притворяться дурачком:

– С три короба.

– И ты поверил?

– Не нужно было?

Парень тяжело вздохнул:

– Кто знает… Может, все так и будет.

– Но сам ты не слишком веришь?

Он повернулся на бок, подпирая голову рукой.

– Да пока ни денег, ни прочего не видел, все больше скелеты трухлявые по косточкам собирал.

– И не страшно было?

– А чего их бояться? У меня папаня лекарем был при городской страже, так я покойников с детства насмотрелся, во всех видах. Мне бы, дураку, тоже лекарем заделаться, жил бы себе припеваючи, так нет же, славы захотелось.

– Давно служишь?

– С середины зимы.

– И пока обещанное выполняется?

Он хмыкнул:

– Не голодаем, и то ладно. Милорду для его дел то одно понадобится, то другое… Все деньги на мертвяков тратит. А на кой им деньги? Живым-то нужнее!

– Это верно. Но вроде бы наш хозяин не на пустом месте обещания дает.

Марек согласился:

– Не на пустом, точно. Магичит изрядно! Видел, как у него мертвяк ходит?

– Ага.

– Прям как живой. И если всамделишную армию соберет, то может, и завоюет.

– Мир?

– Да хоть городок бы какой, и того хватит на первое время.

– По разговору выходит, что скоро армия будет. И все остальное приложится.

– Дай-то боги… – высказал надежду парень и накрылся покрывалом с головой, напоследок пробурчав из недр груботканого полотна: – А простить все равно не прощу.

Я невольно улыбнулся. Ну и характер… Сколько у моего соседа ума, судить не возьмусь, но раз попал в услужение к некроманту, значит, не тупица. А еще на удивление честный. Мог ведь не предупреждать, а наоборот, постараться завязать со мной дружеские отношения, чтобы потом, усыпив бдительность, отомстить. Заслуживает уважения, не меньше. И опаски, разумеется. Если прямо говорит о памятливости на обиды, стало быть, видит в себе силы справиться с обидчиком.

Ну да, отложим сражения на потом. На завтра. А сегодня мне нужен отдых. Драгоценная, скомандуй-ка моему серебряному другу слегка уменьшить старания!

Серебряные иглы, к присутствию которых в позвоночнике я уже почти привык за эти дни, все равно оставались чужеродным телом: каждое малейшее движение ощущалось яснее ясного. Вот и сейчас, когда они слегка выдвинулись из ножен позвонков, можно было бы с точностью утверждать, сколько волосков свободы получено.

«Так лучше?..»

Ты еще спрашиваешь? Гораздо лучше!

«Может быть, убрать вовсе?..» – осторожно предложила Мантия.

Я бы с радостью согласился, но… Хватит с меня Вуали. Тем более, – слышала? – мой новый знакомец будет караулить час для свершения мести.

«Слышала… Но стоит ли опасаться этого сопляка?..»

Может, и не стоит, потому что…

Я заставил зрение спуститься на Третий уровень.

Так и есть: вдоль природного Кружева разума вьется мутно-белое привнесенное извне подобие, повторяя рисунок один в один. Должно быть, парень уже слишком много глотает отравленной воды… В кровь заражение также проникло, однако существенно меньше. Как такое возможно? Насколько помню Вэлэссу, тела ее жителей пропитывались отравой равномерно, и к моменту смерти кровь и прочие ткани были одинаково подготовлены для вмешательства некроманта. Интересно, почему же у Марека я вижу совсем иное? Словно «милорд» не торопится превращать своего слугу в послушную куклу… Впрочем, а есть ли прок в мертвом теле? Как только русоволосый перестанет самостоятельно двигаться, потребуется постоянное приложение Силы, а будущий завоеватель мира вовсе не так глуп, чтобы тратиться по мелочам. И вполне возможно, основное время уходит именно на создание второго контура разума, а не на введение яда в ткани тела. И все же занятно, что исходное Кружево не подменяется, а заменяется… Невозможное действие? Не потому ли, что разум тесно связан с душой, а пока душа находится в теле или рядом с ним, любой пришлец останется не у дел? Но это все из сферы пустых рассуждений, а сейчас, как ни горько, но придется признать…

Мне ничто не угрожает, а парень обречен на смерть. Но иглы придется оставить, так я могу хотя бы внятно чувствовать изменения в пространстве и пользоваться ими.

«Да уж…»

Не переживай, драгоценная! Осталось совсем немного. Злодея я уже нашел, орудия его труда тоже где-то рядом. Больше меня волнует другое.

«Смещение?..»

Да. Откуда оно здесь взялось? Кто его установил? Есть предположения?

«Оно мне о чем-то напоминает… О чем-то давнем, очень давнем… Нет, пока не могу понять…»

Я подожду, не торопись вспоминать. У меня тоже в голове носятся обрывки мыслей, но… Никак не могу ухватить хотя бы одну за хвост.

«Значит, следует погрузиться в сон, дабы утром, с новыми силами…»

Доброй ночи, драгоценная.


– Почему было не заказать живых куриц? – спросил я, вешая на крюк в самом холодном из погребов связанные за ноги тушки.

– А кто за ними будет ходить? – Марек сплюнул прилепившееся к губам перо. – Я птичье дерьмо таскать не собираюсь, а милорд и подавно. Может, ты хочешь?

Я прикинул, какое количество помета способны создать квохчущие непоседы, и отрицательно мотнул головой.

– То-то и оно, – подхватил русоволосый. – Сегодня вечером разделаем их, подкоптим, чтобы хранились подольше, а на следующей неделе новых можно заказать.

Он отрезал виток колбасы, взял лепешку и пару яблок, судя по сморщенности, хранившихся у поставляющего снедь трактирщика не с прошлой осени, а с позапрошлой.

– Будем завтракать? Что-то маловато для двоих.

– Не, это не для нас! Завтраком я еще займусь, а сейчас… Надо мальчишке жратву отнести. Только он есть не станет, и все снова сгниет.

– Мальчишке?

– Угу. Не знаю, зачем он милорду, но раз держит, пусть держит. Только я думаю, он с голоду помрет раньше, чем пригодится.

– С голоду? Ты же его кормишь.

Марек скривился:

– Не, я ему еду ношу. А кормить силой не собираюсь. Хочет дохнуть, пусть дохнет.

– Но милорду он наверняка нужен живым.

– И что?

– Может, уговорить поесть?

Русоволосый с недоумением взглянул на меня:

– Вот сам и уговаривай.

– Ну попробовать-то можно? С меня не убудет.

– Пробуй.

Еда мигом очутилась в моих руках, а дверь – единственная из всех на подвальном этаже, снабженная засовом – была торжественно распахнута. Сам же Марек выделил мне для разгона темноты толстую свечу и неторопливо направился к выходу из подвала, самонадеянно предположив, что пока я пробую себя в мастерстве убеждения, он успеет сготовить не только завтрак, но и обед.

Комнатка оказалась совсем небольшой: свет легко достигал всех ее уголков, может быть, не позволяя разглядеть мельчайшие детали, но основную картину представляя во всех необходимых подробностях.

Принц, за неимением мебели, сидел на полу, сжавшись в комок и прислонившись боком к стене то ли в попытке согреться, то ли чувствуя себя от прикосновения к камню увереннее и защищеннее. Одежда его высочества была в порядке, хотя, разумеется, дневному свету открыла бы свою несвежесть и пятна грязи, неминуемо возникающие от встреч с земляным полом, но мне было важно именно отсутствие прорех и прочих свидетельств насилия. Итак, мальчика никто не бил и не пытался иным способом к чему-то принудить… Хорошо. Очень хорошо. А еще лучше то, что я вижу на тонкой шее.

Наверное, при ином раскладе Рикаарда приковали бы к стене за ногу или за руку, но железный обруч оказался великоват для мальчишеских конечностей, а вот как ошейник – в самый раз. Надеюсь, его высочество в полной мере прочувствовал, каково сидеть на привязи? Если нет, то мой приход несвоевремен. Но пока не проверишь, не узнаешь, ведь так? Придется рискнуть. В конце концов, для печального развития событий у меня порядок действий заготовлен. А вот для радостного… Как-то времени не было подумать. А, ладно! Отступать поздно.

Я взглянул на втоптанные в подгнившую солому останки еды, усмехнулся, подошел к принцу поближе и присел на корточки, поставив свечу так, чтобы видеть лицо мальчика и позволить достаточно ясно рассмотреть свое.

– Мне сказали, вы, юноша, отказываетесь принимать пищу? По какой причине? Кухня недостаточно хороша для вас?

Конечно, он промолчал, даже не посмотрев в мою сторону. Упрямство? Гордость? Особой разницы сейчас между ними нет: способны помочь не сдаваться, и то польза.

– Не желаете отвечать? Не надо. Но все же позвольте спросить – вы считаете себя умным человеком?

Он вздрогнул, как и любой другой на его месте от неуместности вопроса.

– Если вы умны, то должны понимать – вашей смерти никто не желает. Скажу больше: она никому не принесет выгоды, и вам – в первую очередь. А раз умирать не нужно, умный человек копит силы для жизни. Поэтому не откушать ли вам немного? Колбаса пахнет весьма аппетитно, а хлеб испечен самое большее вчера и еще не успел зачерстветь. И даже яблоки есть можно, хоть они не совсем приглядны на вид.

Молчание и ни малейшего шевеления. Закономерно. Что ж, выкладываю свой последний козырь. Самый главный. Если и сейчас не получится, не получится никогда:

– Я понимаю, что вы не хотите ничего принимать из моих рук, но других рук рядом попросту нет.

Только теперь принц поднял взгляд. Медленно, словно боясь резким движением прогнать робкую надежду. Всмотрелся в мое лицо и… Отпрянул назад, отворачиваясь и вжимаясь в стену еще сильнее чем прежде, а худые угловатые плечи предательски задрожали.

Я подождал с минуту, потом осведомился:

– Основная часть слез уже пролилась?

Он замер, долго не решаясь повернуть голову, но зато перестав беззвучно рыдать, потому что силы внезапно потребовались для другого действия – лихорадочных размышлений.

– Еду унести? Уж извините, но размазывать ее по полу не считаю благим делом, и если вы не желаете кушать, лучше я сам…

– Ты пришел посмеяться, да?

Ручейки слез на осунувшихся щеках еще не высохли, но уже не вызывали тревоги: первое потрясение прошло.

– А как думаете вы сами?

Принц виновато отвел взгляд.

– Вообще, смеяться я предпочитаю по другим поводам, а здесь и сейчас ничего смешного не вижу.

– Значит, ты пришел отомстить.

– Можете сказать, за что? А то я никак не могу придумать.

Глаза Рикаарда растерянно округлились:

– Но я… Тогда, в поместье… Я же при всех оскорбил и…

– Хорошо, что вы это понимаете. Но позвольте заметить: оскорбление имеет вес, только если обе стороны считают его таковым. А я не нашел в ваших словах ничего обидного для себя. В конце концов, отрицать, что на мне тоже какое-то время был надет ошейник, глупо. И еще глупее спорить о разнице в правах раба и господина.

– Ты… не злишься?

– На вас? Хотите, открою великую тайну? Все горькие и дурные чувства мы испытываем не к кому-то постороннему, а только к себе самим. Собираясь оскорбить меня, вы ненавидели свою слабость и неудачи в прошлом, верно? Вы проиграли не потому, что я оказался сильнее, а потому что сами оказались слишком слабы. Ничего, пройдет время, вы научитесь оценивать и свои силы, и силы противников, и станете непобедимы. Если захотите. Но поверьте, вечно побеждать – жуткая скука!

Он смотрел на меня, и по золотистым отблескам свечного пламени в глазах было понятно: мальчик никак не может поверить в то, что все беды закончились. В то, что спасение пришло. Правда, не с ожидаемой стороны и не слишком поспешно, но вот оно, рядом, в одном шаге, стоит только протянуть руку…

Подрагивающие пальцы коснулись моего колена.

– Это на самом деле ты?

– А кто же еще? Или вы встречали другого простака, согласного изгадить свои чудесные золотые локоны черной краской только для того, чтобы накормить вас завтраком?

Ну наконец-то! А я уже и не надеялся увидеть улыбку на изможденном переживаниями лице.

– Так что ешьте и набирайтесь сил.

Он послушно кивает, и все же не может не спросить:

– Ты останешься здесь?

– Конечно. Иначе зачем было приходить?


Насчет «золота» я, конечно, приврал: волосы у меня обычные, рыжеватые, не темные и не светлые, но благодаря помощи Литы удалось превратить их в довольно жесткие, почти прямые и угольно-черные. Как оказалось, простая перемена цвета способна изменить человека почти до неузнаваемости. То есть хорошие знакомые смогут вас опознать, если вы им это позволите, те же, кто видел мельком, скорее всего даже не подумают, что вы – это вы. А учитывая, что серебряный зверек снабдил меня еще и тоненькой пленкой, сделавшей глаза темно-бурыми, преображение произошло просто чудесное.

Я мог бы оставить все, как есть, и даже в этом случае не вызывал бы подозрений у некроманта, но посещать окрестности Мирака в своем прежнем виде посчитал более рискованным, чем приемлемо для успешного решения поставленной задачи. Которую, собственно, уже более чем наполовину решил.

С принцем все хорошо. И останется хорошо, если приложу еще немножко усилий. Не сегодня-завтра злодей-труповод раскроет мне большую часть тайн, потребных для участия в завоевании мира, и нужно будет лишь терпеливо, шаг за шагом, вычистить змеиное логово. Ну что, жизнь удалась? Вполне!

– А вы волшебник, – заметил некромант, намазывая толстым слоем масла хлебную лепешку.

– В чем же состоит мое волшебство?

– Или просто умеете обращаться с детьми, неважно. Но вам удалось уговорить мальчика прекратить голодание, и, признаться, я очень этим доволен.

– Сверх жалованья пару монет не накинете? За усердие?

Он расхохотался и погрозил мне вилкой:

– А вам палец в рот не клади… Будут, будут монеты. Уверяю – ничьих услуг не забуду.

Марек, сидящий за столом напротив меня, покачал головой, сомневаясь в доброй памяти хозяина.

– И неверующих тоже вспомню, когда придет время!

Русоволосый криво улыбнулся, отправляя в рот очередную порцию жаркого. пока я разговаривал с принцем, в самом деле прошло довольно много времени, и завтрак было решено перенести на обед, а высвободившееся время истратилось на приведение в сносный вид еще одной комнаты пусть без мебели, но с местом для спанья.

– Раз уж вы заговорили о мальчике… Так ли необходимо держать его в подвале? Холод и темнота не пойдут на пользу здоровью.

Некромант отхлебнул эля и признал:

– Вынужденная мера. Сами видели, в доме слишком мало пригодных для жилья помещений. К тому же я не хочу, чтобы с мальчишкой что-то случилось.

– Разве он может выйти отсюда? Вы ведь не подарили ему браслет?

– Выйти не сможет, но если будет свободно шататься по дому, еще покалечится, а то и вовсе убьется… Нет, пусть пока посидит внизу.

– Ну хотя бы выводите его гулять, я видел на втором этаже небольшой балкон, там можно подышать воздухом.

– Сами займетесь мальчиком, если желаете. Только смотрите, отвечаете за его голову своей!

Я заинтересованно уточнил:

– Он настолько ценен?

Некромант прожевал кусок лепешки, проглотил и, помолчав, признался:

– Для меня он дороже всех сокровищ мира.

– Неужели? А с виду…

– Внутри мальчика вся сила моей будущей армии. Он – Мост. Знаете, что сие означает?

Я наморщил лоб, Марек навострил уши.

– Кажется, мне где-то попадалось это название.

– Мосты черпают напрямую из Источников. Как только мальчик будет инициирован, я получу огромное, неиссякаемое количество Силы!

– Вспомнил!

На меня с недоумением воззрились две пары глаз.

– Вспомнил! Когда я занимался переписыванием черновиков в королевской библиотеке, мне попадалась небольшая книжка как раз с описанием инициации этих самых Мостов!

Нижняя губа некроманта жадно опустилась вниз:

– Что это была за книжка?

– Кажется, дневник какого-то мага… По имени Лара.

Струйка слюны каплей упала на стол:

– Самого Лара? Не может быть… Вы знаете, как подобраться к этим записям?

– Зачем?

– Но Мост же нужно инициировать, ведь иначе я не смогу получить источник Силы!

– Я понимаю. Только зачем вам сама книжка?

– Ну как это зачем?!

– Я помню текст почти дословно, потому что делал с него то ли три, то ли четыре списка.

Некромант, невольно приподнявшийся над скамьей, снова рухнул на нее, ошалело бегая по мне взглядом.

– Помните… все?

– Ну да. Если желаете…

– Обязательно! А вы уверены, что ничего из текста не забыли?

– Уверен. Его было не так уж много.

Будущего завоевателя мира можно было в эти минуты показывать за деньги тем, кто никогда не видел истинно счастливого человека. Думаю, таким способом можно было бы обогатиться проще и быстрее, нежели мастерить войско из мертвецов, но легких путей никто и никогда не искал. Причем некоторые личности нарочно избирают пути не только трудные, но и опасные для жизни…

Запястье сдавило браслетом чуть ли не до хруста костей. Я удивленно приоткрыл рот, собираясь спросить, в чем причина неожиданно зверского поведения прежде вполне миролюбивой вещицы, но некромант, опережая вопросы, объяснил:

– Кто-то вошел.

– Вы же говорили, это невозможно?

– Возможно войти. Но не всем, не всюду и не всегда.

Тут я, пожалуй, впервые за все время увидел настоящее лицо своего нанимателя: в каждой черточке появилось предвкушение удовольствия, мигом прогнавшее прочь всю миловидность и оставившее только глубокую ненависть ко всему живому. Прежнего любезного и увлеченного своим делом мастера для меня больше не существовало. Как перестали существовать сочувствие и жалость. Грустно? Немного. Но куда полезнее, нежели испытывать человеческие чувства к безжалостному убийце.

Короткий, по-настоящему повелительный кивок, и Марек, не попытавшись огрызнуться или съязвить в своей привычной манере, покорно и бессловесно отправился на выход, чтобы пару минут спустя вернуться, волоча за собой, как куль с мукой, судорожно вздрагивающее тело.

Некромант неторопливо поднялся, запахнул полы мантии и подошел к пришельцу, неистово царапающему ногтями пол, только бы хоть немного отвлечься от терзающей плоть боли и услышать, о чем говорят вокруг.

– Ты вторгся в пределы чужих владений. Без приглашения или дозволения. За подобный проступок смерть – самое легкое из наказаний. Но я буду милосерден. Если честно ответишь, зачем пришел, умрешь без мучений. Солжешь… боль станет вдвое или втрое сильнее. Выбирай!

Мог несчастный ответить или нет, неизвестно, но поднять голову и посмотреть на врага он все же попытался. Правда, сил хватило на полвдоха, не более, но я успел вспомнить и беззвучно пробормотать большинство известных мне ругательств, потому что… Эти лиловые глаза, почти переполненные болью, и варварски выстриженные над длинными ушами волосы, мокрые от пота, но по-прежнему отливающие серебром, могли принадлежать только одному созданию на свете.

Хиэмайэ, собственной персоной, фрэлл его подери!

Бывают моменты, когда невозможно рассуждать трезво, холодно, беспристрастно, тщательно рассматривая все плюсы и минусы, вот сейчас я и попал в такую ловушку: промедлю – обреку Мэя на мучительную смерть, потороплюсь – загублю все, чего едва-едва добился. Но думать некогда, да и… А о чем тут думать?

Встаю из-за стола, подхожу к месту возможной будущей расправы, склоняюсь над корчащимся эльфом, внимательно всматриваюсь и, выдержав паузу, немного растерянно, немного устало, вроде бы не обращаясь ни к кому конкретно, размышляю:

– Судачат о листоухих, что народ лесной, а потому дурной, но не настолько же? Я ведь ясно говорил – не ходи за мной, а что вижу? И не знаешь, то ли пожалеть, то ли выдрать хворостиной с ног до головы, чтобы неделю ни сидеть, ни лежать не мог.

Некроманту понадобилось не меньше трех вдохов на осознание наличия некой связи между мной и попытавшимся проникнуть в дом пришельцем:

– Вам известен этот… эльф?

Выпрямляюсь, вздыхая:

– Наверное, я в чем-то согрешил перед богами, раз они послали мне такое наказание.

– Наказание?

Так, интерес пойман, теперь можно чуточку расслабиться, опасная развязка оттянута, а то и вовсе исчезла без следа.

– Я встретил его прошлым летом. Уж не знаю, что понадобилось эльфу на землях людей, наверное, как и всякому мальчишке, приключения… И так вышло, помог ему избежать неприятностей. Но прибыли не было никакой, я с радостью забыл бы о случайной встрече, так нет же, не удалось. Этот, с позволения сказать, ребеночек почему-то вбил себе в голову, что должен выразить мне благодарность и начал ходить за мной по пятам. Уговоры не подействовали: последний наш разговор по душам закончился тем, что мне начали совать… Знаете дурацкий обычай листоухих? Своим возлюбленным и вообще тем, кто вызывает их уважение, восхищение и прочая, дарят хрустальные бусины. Оно мне было нужно? Как собаке пятая нога. Я и высказал, что думаю о дарителе. Честно говоря, надеялся, после той отповеди мальчишка одумается, но… Вижу, ошибался. И знаете, поделом ему будет получить любое наказание, которое вы назначите.

Некромант прикрыл глаза, рассуждая, правдив мой рассказ или нет. По большому счету, подобная история вполне могла произойти: причуды эльфов известны на весь Шем. И все же для полной уверенности требовалась проверка с другой стороны. Со стороны незваного пришельца. Если я лгу лишь ради спасения жизни, он не сообразит принять предложенную игру. Если же все рассказанное – правда, подворачиваются повод и средства для хорошей забавы, не так ли?

Длинные жесткие пальцы вцепились в волосы эльфа и потянули вверх, заставляя поднять голову и посмотреть на меня.

– Этот человек сказал правду?

Вообще-то крайне глупо надеяться быть узнанным и правильно понятым по одному только голосу, а в том, что сейчас эльф мало что способен рассмотреть глазами, я не сомневался: неумелое пребывание в Смещении сдавливает и перекручивает не только плоть, но и Кружево разума, мешая его обычной работе. До определенного предела остаются неизменными качества только основных Нитей – стволов, из которых вырастают ветви узора. Но в каких глубинах могли остаться отголоски syyth, следы «якоря», некогда неосторожно брошенного Мэем и с таким трудом отторгнутого мной? Еще немного, и буду по-настоящему жалеть, что избавился от ниточки связи…

Минута ожидания ответа показалась мне невероятно долгой, но серебристые ресницы дрогнули, а из потрескавшихся кровоточащих губ послышалось:

– Да…

– И ты хочешь вручить ему свои драгоценности вместе с вечной преданностью? Считай, тебе повезло, можешь попробовать еще раз. Только будут ли они приняты? – Лукавый взгляд в мою сторону.

Проходит еще очень много времени. Вернее, мне только кажется, что мгновения, раньше летящие быстрее стрел, плетутся, еле переставляя свои невидимые, но многочисленные ноги. Эльф подносит руку к шее, что-то ищет на ощупь в складках рубашки, судорожно дергает и из последних сил тянется ко мне, сжимая опухшими пальцами… все три «искры». Золотистая, прозрачная и нежно-розовая хрустальные капли покачиваются на цепочках, по звеньям которых с израненной руки стекают, орошая пол, капельки крови.

Некромант наблюдает за происходящим с неподдельным интересом, ожидая, какое решение будет принято. Листоухий, по его мнению, не может поступить иначе, если хочет спасти свою жизнь, а вот у принимающего дары есть выбор: казнить или миловать. Второе в сложившихся обстоятельствах не менее тягостно лично для меня, чем первое, но моей маске больше подошло бы согласие на убийство незваного и нежеланного пришлеца, чем милосердие. Впрочем… Более убежденности в том, что надо быть решительным и твердым, хозяину нужно знать хотя бы одно уязвимое место слуги. Сделать «милорду» подарок? Сделаю, так и быть. Любое другое решение все равно неосуществимо.

Добился своего, lohassy? Что ж, можешь торжествовать…

Протягиваю ладонь. «Искры» ложатся в нее и в первый момент кажутся неподъемно тяжелыми. Все правильно: на сей раз я принимаю не только «разум», но и «чувства», и «жизнь». Проще говоря, эльф вручает мне всего себя, с прошлым и будущим. Даже рабством такое положение трудно назвать, вернее будет говорить о полном растворении в избранном повелителе, об окончательном отказе от себя самого. Понимает ли Мэй, что творит? Я отчаянно хочу заглянуть ему в глаза, но едва «искры» упокаиваются в моей руке, силы оставляют листоухого полностью, и он оседает на пол уже совершенно неподвижным ворохом плоти и ткани.

Некромант, за миг до дарения отпустивший серебристые волосы, брезгливо отряхивает руки:

– Думаю, мы можем вернуться к трапезе. Тем более, стоит отметить ваше приобретение, Рон.

Криво усмехаюсь:

– Было бы, что отмечать… Лучше бы вы его добили.

Темные глаза смотрят с пугающей бесстрастностью:

– Теперь это ваша забота, Рон. Как и ваша зверушка.


Марек старательно подвигал челюстями, потом извлек изо рта почти превратившийся в кашицу серо-желтый листок, разложил на одной ладони и придавил сверху другой, расплющивая комок. С обыкновенной корнежоркой, останавливающей кровь, я был знаком благодаря стараниям Мирримы, корнежорка же подкаменная годилась и на другое:

– Видишь, заплатка получилась? Ее нужно приложить к ране, придавить, но не слишком сильно, и немного подождать: приклеится и будет держаться, пока кожа заново не вырастет.

Хорошо быть сыном лекаря, верно? Столько всего полезного знаешь и умеешь…

– Спасибо, что помог его притащить. И за все остальное – тоже.

Русоволосый небрежно отмахнулся:

– Велика помощь! Если что еще понадобится, говори.

По угрюмому лицу волной пробежала странная тень, заставившая парня чуть ли не болезненно скривиться, и мой неожиданный помощник поспешил уйти, даже не попытавшись подсмотреть и подслушать дальнейшие события, надо сказать, весьма познавательные. Во всех смыслах.

Я начал с того, что лезвием охотничьего ножа разрезал испорченную нахождением в Смещении пластов одежду: любая материя, равно живая или только некогда бывшая живой, попав в пространство с насильно измененной структурой, начинает принимать его правила, то бишь отказывается от своей изначальной природы. Разумеется, бесследно подобный отказ не проходит, вот и шелк эльфийского одеяния зиял полупрозрачными прорехами, обещая рассыпаться прахом вне зависимости от моих действий.

Да-а-а, живое пострадало ничуть не меньше: на суставах жемчужно-белая кожа треснула и теперь обильно сочилась сукровицей. Побудь Мэй в Смещении чуть дольше, мышцы и кости пришли бы в движение без воли их хозяина, скрутившись вьюнком или вовсе завязавшись в узел… Хорошо хоть некромант не стал зверствовать. Но с другой стороны, он был уверен как в собственной неуязвимости, так и в плачевном состоянии пришлеца. Почему? Надеюсь впоследствии отыскать ответ на сей вопрос, а пока…

Серебристые ресницы раздвинулись ровно на такое расстояние, чтобы позволить лиловым глазам убедиться: рядом врагов нет. Впрочем, после всего случившегося я лично имею законное основание считать листоухого если не злодеем, то злостным вредителем уж точно!

– Учти, то, что произошло, не имеет значения.

– Не-а.

Хоть с виду полученный мной ответ и походил на желаемый, довольства в нем послышалось столь много, что я вынужден был остановить движение смоченной травяным настоем тряпицы по израненному телу эльфа.

– Прости, не понял – ты согласен со мной или…

– Не-а.

Так, теперь все ясно. Впрочем, ожидать иного и не приходилось, поскольку ни одно разумное существо подлунного мира, заполучив в свои цепкие ручонки исполнение заветного желания, не сможет отказаться от пусть случайного, но крайне ценного подарка.

– Мое мнение на сей счет ты можешь предположить и сам, у меня еще будет время его высказать, а пока… Какого фрэлла ты здесь делаешь?!

Мэй попытался то ли улыбнуться, то ли придать своему лицу суровое выражение, но получилась лишь невнятная гримаса, и эльф, видимо, осознав, что кроме слов иными средствами общения не располагает, снизошел до более развернутого ответа, нежели предыдущие:

– Ищу.

Я чуть было не спросил: «Меня, что ли?», но вовремя спохватился. Конечно, и подобная причина не исключалась, особенно если Хиэмайэ узнал от своего брата о моем весеннем посещении эльфийских ланов. Наверняка ведь обиделся, что с ним не повидались. Но разумеется, это не повод, чтобы отправиться на поиски, верно?

– Что ищешь?

Меня устало поправили:

– Не «что», а «кого».

С каждым словом все интереснее и интереснее…

– И кого же?

Мэю почти удалось выразить возмущение с помощью фырканья:

– Ты должен знать.

– Пра-а-авда? Я должен подвесить тебя за уши и отшлепать так, чтобы запомнилось на всю жизнь!

– Мне или тебе?

Теперь уже впору фыркать самому. Ну мерзавец… Разве можно на него сердиться? Можно. И нужно. Но сначала следует выспросить все, имеющее значение.

– Кого ты ищешь?

Он прикрыл глаза, словно собираясь с силами.

– Дядю.

Ах да, и как я мог забыть? Стир’риаги, заслуживший своим поступком звание преступника, бесследно исчез из пределов эльфийских ланов, не дождавшись заслуженной кары. Но я же просил не вмешивать в поиски обоих братьев… Просьбы пропали втуне? Странно. Подозрительно даже.

– Тебе позволили участвовать? И Кэл согласился?

– Не-а, – следует полулукавое, полустыдливое признание.

– Но как тогда…

Рука с пугающе четко обрисованными венами приподнялась и кончиками пальцев указала куда-то в сторону головы, вернее, в сторону ежика серебристых волос над ухом.

Кажется, понял. И гномы, и эльфы в отличие от людей проживают довольно долгую жизнь, потому и тела представителей этих рас вступают в совершенно иные отношения со временем. В частности, волосы и тех, и других растут соответственно числу, а не скорости течения прожитых лет, разве только листоухие частенько применяют магию, дабы обзавестись роскошной шевелюрой раньше предписанного природой срока, а горный народец презирает подобные вмешательства в собственные тела. Но факт остается фактом: для человека остриженные волосы – ерунда не значимее обломанного ногтя, а для упомянутых рас… Наказание.

Так-так-так. Значит ли увиденное мной…

Но пока я предполагал и располагал, Мэй добавил к наброску картинки штрих, перевернувший все с ног на голову:

– Кэл и стриг.

В голосе эльфа прозвучала неподдельная обида: мол, старший брат, и опустился до такого непотребства, как лично наказать младшего. Зато я едва не расхохотался. Ай-да Кэлаэ’хель!

Вот с кем мне было бы легко и приятно вместе заниматься решением задач любой сложности. Старший из братьев располагает не только опытом и знаниями, но и соображает, как имеющиеся сокровища использовать. Разумеется, оголенные для всеобщего обозрения уши для эльфа означают позор, тяжкий проступок, запятнанную честь, но… еще и отлучение от клана. Временное или постоянное – неважно, в конце концов, решение о возвращении в лоно семьи всегда принимает тот, кто изгонял. Но занятность ситуации состоит в другом: пока Мэй считается изгоем, он вправе совершить любой поступок по отношению к точно такому же изгою. Например, к своему дядюшке. Вплоть до убийства, которое в силу обстоятельств не ляжет тяжелым грузом на плечи самодеятельного палача.

Значит, Хиэмайэ был настойчив и убедителен, если Кэл счел возможным исполнить древний обычай… Кстати, при случае мне стоит быть осторожнее: описанные тонкости эльфийских обрядов известны далеко не каждому из листоухих, и уж, конечно, молодые эльфы совсем не имеют представления о делах старины. Стало быть, Кэлаэ’хель приближен к верхам власти? Что ж, рад за парня, хорошо, когда способности оцениваются по достоинству, но еще лучше, если это происходит вовремя, а не, скажем, посмертно…

– Подлец, да? – явно напрашиваясь на сочувствие, спросил Мэй.

– Несомненный.

– Тебе весело?

Я отвернулся, стараясь справиться с губами, самовольно расползающимися в улыбке.

– Весело?

Эльф дернулся, намереваясь приподняться, чтобы заглянуть мне в лицо. Пришлось возвращать беспокойного больного на место, чувствительно нажав ладонями на грудь.

– Лежи спокойно!

– Я что-то сказал… смешное?

– И поменьше говори, пожалуйста. Если не прекратишь болтать без умолку, порвешь губы окончательно.

– Ну и пусть.

Продолжаем упрямиться? Правда, последние слова были произнесены уже тише и неразборчивее. Мэй внял моей просьбе и все же озаботился собственной внешностью и здоровьем.

Впрочем, терпения хватило ненадолго:

– Ты злишься?

Это мягко сказано, злюсь. Я вне себя от раздражения! Только-только втерся в доверие к противнику, выслужился и почти получил доступ к таинствам завоевания мира, и на тебе: беспечное явление старого знакомого чуть не стало началом конца. Так злюсь ли я?

– Ничуть.

Короткий вздох:

– Злишься.

Кладу в рот один из собранных и принесенных Мареком листьев корнежорки: жевать всегда полезнее, чем говорить, особенно если говорить не хочется.

– Я что-то сделал не так?

Кажется, достаточно разжевал… Шлеп. Хм, на ощупь приятно-теплая лепешечка получилась. Приложим, придавим, подержим… Для верности считаю до трех дюжин, только потом отвожу руку в сторону и проверяю прочность «заплатки». Держится, надо же…

– Я не должен был приходить?

Не стану отвечать, получу еще горсть вопросов, последний из которых вполне может оказаться чем-то вроде: «Наверное, мне нужно поскорее удавиться?».

– Если честно, ты мог делать все, что угодно, не в моем праве запрещать или приказывать. И да, тебе почти удалось испортить задуманное мной дело. Но к счастью, только «почти». Зато едва не испортил свое собственное будущее… Какого фрэлла ты полез в Смещение?

Мэй, не замечая боли, удивленно распахнул глаза:

– Какое смещение?

– Ловушка, сплетенная из Прядей пространства и служащая этому дому оградой. Если не знаешь, как с ней справиться, нечего и соваться! Ведь в отличие от дяди ты наверняка не изучал строение Пластов?

Он не успел ответить, но мне ответ и не требовался. Еще только проговаривая последние слова, я уже оторопело соображал, откуда в местной глуши могло взяться заклинание, доступное только посвященным…

Беглый эльф! Племянничек точно выследил дядюшку? Получается, так. Во всяком случае, найденные и вполне еще теплые следы не могут не принадлежать Стир’риаги, ведь владение секретами пространства я видел воочию только в его исполнении… Что ж, одной неизвестностью меньше. Но остались другие.

– Мне хотелось бы кое-что прояснить. Надеюсь, врать не станешь?

Молчание, впрочем, вполне красноречивое.

– Это хорошо. Итак, ты ищешь дядю. Можно узнать, зачем?

Я предполагал простой и понятный ответ: «ради отмщения», но Мэй меня удивил, пробормотав:

– Хочу спросить.

– О чем?

Лиловые глаза сузились до еле заметных щелочек:

– Почему он… Почему сделал ту страшную вещь. Почему изменился с тех пор, как вернулся из Драконьего Дома, ведь раньше… Раньше он не был ТАКИМ.

Все просто, малыш. Все очень просто. Твой дядя получил в руки сокровище, о котором не мог и мечтать: запретные знания. Вернее, запрещенные к разглашению среди существ, не достигших должной степени развития. Строго говоря, и Стир’риаги мало подходил под указанное условие, но поскольку являлся хранителем артефакта, пользовался благоволением чуть большим, нежели прочие соплеменники. К тому же, если Мантия – только тень моей матери, но не может и дня провести без того, чтобы чему-нибудь меня не научить… Элрит любила делиться знаниями. А скорее любила их дарить. Делать подарки. Но уверен, все мысли эльфа занимали тогда не тайны мироздания, а самое обыкновенное чувство, так часто и незаметно возникающее у ученика к учителю. Влюбленность. И когда предмет приложения чувства исчез, остались одни лишь знания, неполные и незавершенные. Что мы делаем, если нам известно, КАК делать? Правильно, воплощаем знания в жизнь. Особенно если ничего другого больше уже не желаем…

Можно было бы объяснить. Но разве Мэй поверит моим словам? Ведь сказать правду невозможно, а тень лжи в некоторых вещах совершенно недопустима. Наверное, нужно и впрямь оставить ответы до задушевного разговора листоухих родственников и…

– Я знаю: это их вина.

– Прости, что?

– Драконы. Они во всем виноваты. Они чудовища.

Я кинул тряпицу на дно миски – в лужицу отвара, поднялся с колен, на которых стоял, занимаясь ранами эльфа, и подошел к распахнутому окну. Рубить плющ пришлось наспех, но расчистить местечко для проникновения в комнату солнечных лучей удалось вполне достаточное, чтобы ясно разглядеть на лице Мэя ужас, смешанный с ненавистью.

Чудовища, конечно. И я – не меньшее чудовище, а может, и большее из всех. Но мне никогда не хотелось избавиться от своей драконьей крови. Стать таким же, как мои родичи? Сколько угодно раз! Но отказаться от них навсегда… Нет. Пусть моими поступками руководят трусость, малодушие и прочие неприглядные качества, я родился драконом. И умру им. Ущербным, искалеченным, ненавидимым, презираемым, но все же – драконом. Это единственное, чем я могу гордиться без оговорок и доказательств. Прочее, что сотворено мной по делу и без дела, колеблется на весах мира, не способное склониться ни в пользу добра, ни в сторону зла. Происхождение же останется неизменным и не обсуждаемым.

Наверное, мне следовало пылать ненавистью и праведным гневом, но… Я всегда буду любить свою мать. За то, что она позволила мне увидеть свет. Позволила вдохнуть воздух подлунного мира. Подарила хоть короткую, но жизнь. Правда, уходя за Порог и зная, каково это – жить, только горче жалеешь, однако… Лучше знать и платить высокую цену за свое знание, чем беззаботно пребывать в небытии. По крайней мере, интереснее.

– Я опять что-то сказал не так?

А он искренне расстроен. Чем? Моим огорчением? Вот уж беда так беда…

– Нет, все верно. Драконы – чудовища.

– Тогда почему ты так странно это говоришь?

Оборачиваюсь. Теперь он смотрит на меня против света, а значит, не может толком видеть мое лицо и различать чувства в моих глазах.

– Странно?

– Словно это больно.

– Тебе показалось.

– Нет. Не показалось.

– Поговорим потом, хорошо?

Он промолчал, соглашаясь, но через вдох сказал:

– «Искры» назад все равно не возьму.

– Мэй, я не желаю слушать никакие возражения по этому…

– Я не хочу оказаться в Драконьих Домах.

Вот как? Страх перед непонятной до конца, но очевидной опасностью подтолкнул эльфа к безрассудному, но единственно возможному – в меру его фантазии, разумеется – обходному пути. Однако представляющееся одному спасением, для другого может означать безусловный и трагичный финал. Для меня, к примеру. Потому что, доверив гроздь «искр» моим пальцам, Мэй, сам того не ведая и не желая, принес присягу тем чудовищам, от которых старался убежать. Ну что за наказание…

Ладно, вывернусь и из этой ловушки. Можно же заявить, что вручение состоялось без соблюдения надлежащих церемоний, да и вообще персоне, участвующей в обряде не под своим собственным именем, и… Можно. И мне будет достаточно подобных оправданий. Мне. А ему? Тупик. От слова «тупой». Причем относится сие определение целиком и полностью только к одному из присутствующих в комнате. Показывать пальцем не нужно, и так все ясно.

Но обнадеживать малолетнего хитреца лишний раз не буду.

– Думаешь, я смогу поспорить за тебя с драконами?

Он молчит, делая вид, будто погружен в размышления, а на деле просто надувая щеки для пущей важности.

– Думаешь, моих сил хватит, чтобы бросить вызов самым могущественным существам в мире? Если они потребуют твоего служения, мне придется…

– Ты все равно не уступишь.

– Почему это?

– Потому что ты упрямее всех драконов вместе.

Скорее уж всех ослов, когда-либо рождавшихся под тремя лунами.

– Одного упрямства мало.

– Для сражения?

– Для войны.

Мэй улыбнулся, и на сей раз движение губ, припухающих от начинающих затягиваться ранок, почти лишено боли, остается лишь легкая тень где-то в глубине, тень, растворяющаяся в забвении.

– Вот видишь, ты уже согласился!

Согласился? Когда? С чем? Ах, мерзавец! Поймал-таки на слове – раз начинаю углубляться в расчеты по приложению сил, значит, готовлюсь к действиям. Все верно. Но мне-то не легче…

– И этот разговор можно будет продолжить позже. Пока все, чем тебе нужно заниматься – лечение. И покой, насколько возможно, чтобы Пряди, составляющие твою плоть, перестали дрожать и вернули себе прежнее сечение.

Уши эльфа дрогнули, приподнимаясь в удивлении и заинтересованности:

– Откуда ты знаешь?

– Что именно?

– Про дрожь.

– Э…

– И знаешь про Смещение. Дядя, как ты сказал, тоже знает, но… Он побывал в Драконьих До…

Продолжения цепочки выводов не следует, Мэй осекается на полуслове и тревожно замершим взглядом упирается в меня.

Проходит один вдох, второй, третий. В тишине слышно, как шелестят листья плюща, в которых заблудился порыв вечернего ветра. Я не двигаюсь с места, не меняю ни выражения лица, ни положения скрещенных на груди рук, разве что сильнее сжимаю пальцы, но те спрятаны в складках рубашки и не заметны длинноухому наблюдателю.

– Ты…

Нижняя губа Мэя приопускается, обнажая полоску зубов, и застывает на месте. Замирают ресницы, крылья носа, желваки на скулах. Какие мысли сейчас проносятся в сознании, укрытом этой мраморной маской? Допускаю самые страшные и опасные для меня, но оправдываться и объясняться не буду. Не ко времени. Не к месту.

– Рон, могу я сейчас поговорить с вами? – вопрошает откуда-то из-за двери голос моего нанимателя.

– Да, милорд!

Выхожу в коридор, тщательно прикрывая за собой дверь и борясь с желанием взглянуть на эльфа. Некромант стоит на лестничной площадке, опершись о перила, и любовно поглаживает завитки резьбы.

– Новое приобретение требует много забот?

Он еще будет изводить меня насмешками… Впрочем, пусть. Главное – не забывать, что я должен на них хоть как-то реагировать, иначе, если станет понятно, что ни единое слово хозяина не имеет для меня значения, меня ждут трудности в деле верного и преданного служения.

– С радостью избежал бы их, однако…

– Что ж не избежали? – Темные глаза ехидно сверкнули. – У вас была такая возможность.

– Минута слабости, увы, с каждым бывает. Пожалел глупого малыша, теперь придется расплачиваться за собственную глупость.

– Да-да, – кивнул некромант. – Невинные ошибки норовят превратиться в… Но я хотел говорить о другом, в конце концов, с вашей зверушкой разберетесь сами. А вот касательно нашего с вами договора…

– Желаете что-то поручить?

– Да, желаю. Одно простое, но важное дельце… – Он выдержал паузу, как если бы занимался подбором единственно правильных для описания задания слов. – Завтра поутру вы отправитесь в город.

– Какой именно? Поблизости имеются…

– Мирак. До него с десяток миль, не больше. Выйдете по холодку и доберетесь до городских ворот как раз к их открытию.

– Как прикажете. Но мне нужно будет не только войти в город, верно?

– Вы слишком торопливы, Рон, слишком торопливы, – шутливо посетовал некромант.

Конечно тороплив. Если бы ты знал, как мне не терпится расправиться с тобой, труповод… Хотя спешить в самом деле не стоит. Я даже не представляю себе наказания. Оно должно состояться, без сомнения. За одну только гибель Юлеми я вправе требовать от тебя заплатить собственной жизнью. Но смертей ведь было много больше, и каждая требует оплаты. Значит, счет должен учитывать все прегрешения… И кто его выпишет?

– Зачем медлить, если путь найден, сапоги справлены, а в руке надежный посох? Пора делать первый шаг и переставать оглядываться назад.

Он посмотрел на меня со странной растерянностью во взгляде:

– Вы очень часто оказываетесь правы… Вот и сейчас сказали то, о чем как раз думал я. Медлить больше не имеет смысла. Дорога и в самом деле расстелена перед нами, а все, что может понадобиться в пути, уже готово или будет готово в скором времени. С вашей помощью, разумеется.

– Итак? Что я должен делать?

Некромант отвязал от пояса небольшой кошелек, осторожно опустил в него руку и извлек мутный шарик, похожий на стеклянный, но с упругими стенками, продавливающимися и легко восстанавливающими прежнюю форму.

– От вас требуется опустить это сокровище в фонтан на главной городской площади.

– И?

Он расплылся в блаженной улыбке:

– И все. А не позднее, чем через неделю, в моем распоряжении будет целая армия мертвецов.

Шарик снова упокоился в кожаном хранилище, и я опасливо принял из рук некроманта кошелек:

– Магия?

Улыбка приобрела истинно детскую невинность:

– Ни малейшего следа. Никто не сможет заметить опасность, пока… Не станет слишком поздно.

– Я должен буду сделать что-то еще?

– Нет, можете возвращаться сразу же, как исполните поручение. А сейчас не смею больше отрывать. Любое имущество требует ухода, а живое – тем более!

Некромант, похихикивая над собственной шуткой, начал спускаться вниз. Я постоял, глядя ему вслед, повертел врученное мне «сокровище» в руках, потом вернулся в комнату. Мэй все тем же остановившимся взглядом смотрел в сторону окна. Ну и пусть, кипение всегда лучше происходит в закрытом сосуде, а мальчишке нужно малость покипятиться внутри, прежде чем выпускать пар наружу. Но кое-что мне все равно следует сделать.

Отвязываю от посоха шнурок с белой бусиной и кладу рядом с правой ладонью эльфа:

– Завтра мне нужно будет уйти. Ненадолго. Но оставить тебя без защиты я не могу. Вряд ли труповод решится причинить тебе вред, и все же… Если почувствуешь угрозу, положи эту бусину в рот. Глотать не нужно, просто держи под языком, в тепле и влаге. И все будет хорошо.

Вообще-то не знаю, как оно может быть, хорошо или плохо: Ксаррон вручал второй подарок без особого смысла, просто в довесок, потому что для меня заключенная в бусине магия не имела ни пользы, ни вреда. Как и вся магия мира. А вот другим живым существам могла помочь, сотворив вокруг них «сферу неизменности» – своего рода Смещение пластов, только небольшое, не уходящее далеко за границы тела, чтобы сохранить возможность свободного передвижения, но защитить от проникновения извне чего бы то ни было.

Мэй не шевельнулся. Следовало ожидать… Надеюсь, он слышал мои слова и понял, о чем говорю. Верю, что какой бы силы ненависть ни пылала в его сердце, воспользоваться предложенным средством для спасения листоухий согласится. В случае опасности, разумеется. Впрочем, вполне может статься, что как только завтра утром я шагну за порог комнаты, бусина вместе со шнурком вылетит в окно. Но это будет уже не мое решение. Хотя беда, безусловно, останется моей.


– А милорд-то может быть не на шутку суровым, – невпопад заметил Марек, проводя прутом по листве придорожных кустов и сбивая с нее капли росы. – Будто этот эльф его за живое задел, да очень сильно. Будто что-то дорогое украсть собирался.

А ведь и верно… Как же я раньше не смог этого понять? Мэй был назначен врагом с самого момента проникновения в периметр заклинания, а уж когда стало ясно, кто он, из всего множества решений осталось всего одно: смерть. Лишь возможность развлечения чужими руками и за чужой счет смогла отвлечь некроманта от строительства эшафота.

Но какой тогда можно сделать вывод? Если для людей воздвигнутое Смещение не представляло опасности, всего лишь не давая пройти, но не затягивая внутрь себя, то эльф мигом оказался пленен и, если бы некромант не страдал любопытством, тушка листоухого скоро оказалась бы размолота в муку. Вход запрещен для одной-единственной расы? Могу ошибаться, но… Я лично сооружал бы столь убийственную ловушку лишь от страха. И, разумеется, вокруг себя, а не в каком-то случайном месте.

Стир’риаги находится в лесном домике? Вероятнее всего. У меня не было времени обшарить все закутки логова некроманта, а на хозяйскую половину я и вовсе приглашен не был, так что беглый эльф может с легкостью прятаться в любом из уголков дома. Ну а то, что ловушка с особой жестокостью обращается именно с листоухими, в объяснении не нуждается: в самом деле, кого еще можно бояться? Человеческие маги неспособны справиться с эльфом, получившим знания в Драконьих Домах, сами драконы пройдут сквозь Смещение, даже не замечая преграды, соплеменники же…

Стир’риаги не просто боится встречи, он всеми силами стремится ее избежать. Потому ли, что чувствует тяжесть своей вины? Все может быть. Но в любом случае взглянуть в глаза племяннику, полагаю, окажется для дяди весьма непростым делом. А вот поведение некроманта заставляет задуматься о более серьезных вещах: защищать с подобным рвением можно либо своего друга, либо дорогое имущество. Поверить в дружбу? Не получается. Они, конечно, могли заключить договор о совместном труде для завоевания мира, но подельники, как правило, вызывают друг у друг не самые нежные чувства. Значит, эльф ценен «милорду» именно как предмет. Инструмент или способ достижения цели… Точно!

Насколько могу судить по обращению с «крючком» для открытия прохода через Смещение, некромант весьма слаб в извлечении Силы из пространства, поэтому не способен заставить ожить хоть сколько-нибудь сложные чары и нуждается в помощи более умелого мага. Зато какие заклинания плетет! Изысканные, действенные, гениальные. Особенно преуспел в создании накров, орудующих чужой плотью… Стойте-ка!

Первый образчик попался мне в прошлом году, был вживлен глубоко под кожу молодого шадда и служил для отсекания второго контура Кружева. Следующий – в Вэлэссе, на теле незаконнорожденной дочери мэнсьера – управлял уже токами крови, а не магическими структурами. Третий, на моем запястье, использует Кружево разума. А некромант совершенствует свое искусство! Впрочем, иного и не приходится ожидать: для создания послушных кукол нужно властвовать над всеми тремя Кружевами. И власть уже покорилась настойчивым посягательствам… Хм, все еще хуже, чем мне виделось.

Сколько он сказал, потребуется времени для превращения горожан в мертвецов? Не более недели? А еще зимой сроки намечались чуть ли не впятеро длиннее. Но если уверенность в скорости столь велика, почему решение начать родилось только сейчас? Принятие меня на службу значения не имеет: бросить шарик с ядом в фонтан способен кто угодно. Что же тогда послужило толчком? Появление эльфа? Да, возможно. Пусть мне удалось развеять опасения касательно Мэя, но некромант наверняка уяснил: промедление может привести к краху. Мало ли какая случайность может произойти, ведь даже самый невзрачный камешек, попав под ногу, заставляет нас сбиваться с шага… Но что было истинной причиной?

Итак, труповоду необходимы три вещи: свежие, необходимым образом подготовленные мертвецы, Мост, снабжающий их Силой, и… Правильно: способ снабжения. Держать руку на каждом из трупов Рикаард не сможет, стало быть, нужно придумать, как проводить Силу от Источника через Мост в нужную точку пространства. Если же вспомнить, что Мосты особенно действенны вкупе с артефактами, а дядя Мэя как раз являлся хранителем Нэмин’на-ари… Все сходится.

Мертвецы? Будут. Мост? Имеется. Правда, его еще не инициировали, но благодаря моим знаниям сие не представляется неосуществимым. Сам некромант вряд ли будет заниматься инициацией, но Стир’риаги вполне способен исполнить эту роль. И более чем способен создать артефакт, преобразующий поток Силы требующимся для поднятия трупов образом. Может быть, уже создал? Нет, тогда бы с меня стребовали дневник Лара, как только я обмолвился, дабы сразу приступить к опробованию.

В сумятицу мыслей ворвался вопрос извне:

– Милорд поручил очень трудное задание?

– С чего ты взял?

Марек пожал плечами:

– Ну, у тебя лицо прямо с утра такое… как будто боишься забыть, что нужно сделать, и все время повторяешь про себя, слово в слово.

А он прав, не нужно выглядеть излишне сосредоточенным: привлекает внимание. Поэтому улыбнусь и покачаю головой:

– Нет, не трудное. Но забыть я и в самом деле боюсь.

– Тогда ладно, не буду приставать с разговорами.

– А есть о чем поговорить?

Русоволосый забавно выпятил нижнюю губу:

– Да, есть… Только глупости все это.

– Может, и не глупости. Давай поговорим.

Он замедлил шаг, но кустам стало доставаться больше остервенения и водяная пыль посыпалась на дорогу гуще, чем прежде.

– Вот ты человек ученый, верно?

– Можно и так сказать.

– Науки всякие изучал?

– Изучал.

– А про недуги книжки пишут?

– Пишут. Но ты, думаю, более сведущ в лекарском деле, чем я, раз уж твой отец…

Марек хмыкнул, но лицом потемнел еще больше.

– Сбор травяной сделать, рану зашить, сломанную кость обратно сложить могу. Или боль облегчить… Но если даже боли нет, как быть?

– Нет боли? Но имеется ли тогда недуг?

Он уверенно кивнул:

– Имеется. Но за хвост его не поймать, как ни стараюсь.

– А кто болен?

Глубоко посаженные глаза моргнули:

– Я.

Хороший разговор получается, однако… Парень чувствует проникшую в тело отраву?

– По виду не скажешь.

– А с виду и нет ничего, – подтвердил Марек. – И внутри вроде тоже. Кровь погуще стала, так не беда, можно настой безлистника попить, и все наладится.

– Тогда почему ты решил…

Он скривился, словно откусил от недозрелого яблока.

– Бывает так, что словно засыпаю в одном месте, а просыпаюсь совсем в другом. И не помню, сам пришел или кто-то принес… Не могу вспомнить. Знаю, так случается, когда сильно ударишься головой, но я точно знаю: не было никаких ударов. Все ощупал, осмотрел, как смог. Ни шишек, ни ссадин, ни шрамов. А память шалит.

И будет шалить, если вдоль твоего Кружева разума нарастает чужеродное, постепенно захватывающее власть над телом. Кроме того, некромант явно пользуется тобой, как беспрекословным исполнителем, просто диктуя свою волю. Но… КАК? У него же нет достаточного количества Силы! Загадка… И Марек вряд ли поможет мне ее разгадать.

– Плохо, если так.

– Знаю, что плохо. – Он тоскливо вздохнул. – Но пока это нечасто случается, жить можно.

– А зачем тебе нужно идти со мной в город?

– И правда, зачем?

С десяток шагов русоволосый мучительно раздумывал над собственной целью посещения Мирака, потом тряхнул головой:

– На месте вспомню! Мне милорд так и сказал: придешь, сам увидишь, что делать.


Рассветный камень, из которого сложены стены Мирака, снова не явил мне своего природного великолепия: ворот открывались хоть и задолго до полудня, но гораздо позже рассвета. Обычай дожидаться ярких солнечных лучей и только потом открывать проход в город исполняется в Шемах отнюдь не повсеместно, но от горной местности совершенно неотделим по вполне понятной причине. Туман. Он опускается рано и быстро, поднимается и тем паче рассеивается медленно, лишь когда солнце начнет сушить землю. А под покровом белой пелены, надежно скрывающей тени уже в нескольких шагах от наблюдателя, враг может оказаться на расстоянии удара незаметно для защитников крепости…

Начало сбора урожая ожидалось еще нескоро, и сие обстоятельство избавляло торговый тракт от телег с плодами лесов и полей, зато рудные и углевые обозы уже текли из Мирака и в Мирак устойчивым потоком, причем уголь в основном покидал городские стены, а руда следовала ему навстречу. Ну да, в Россонской долине растут ели с самой плотной древесиной по всему Западному Шему, и уголь из них получается самый жаркий, именно тот, что требуется для выплавки хорошей стали. А вот знатной рудой Россон никогда не славился, правда, поговаривают, что хоть местная руда целиком и не годится для клинков, но если ее добавить в нужном количестве, скажем, к северной, с Девичьей косы, получится… Впрочем, Гедрину виднее, что получится, он же и гном, и кузнец, и житель Мирака. Наведаться бы, погостить, «искорки» вместе со старым знакомым выпить… Жаль, но некогда.

Искусством оставаться на плаву в реке снующих взад и вперед горожан и я, и Марек владели на уровне, достаточном для продвижения в желаемом направлении, но, разумеется, на каждого мастера всегда находится умелец мастеровитее. Сначала кто-то увесистой чушкой воткнулся в меня с правого бока, потом откуда-то из-под мышки раздался звонкий и крайне рассерженный девичий голос:

– Если растешь, будто одни дрожжи ешь, разувай глаза, когда на люди выходишь!

А она совсем не изменилась за прошедший год. Все те же задорные косички с выгоревшими до белизны прядями, те же ярко-голубые глаза, глядящие на мир открыто и смело, те же маленькие, но твердые кулачки, привычно упертые в бока. Впрочем, гномы отличаются занятной особенностью проживать свои года не постепенно, а рывками: могут долго-долго казаться подростками, а потом – р-раз! Вполне себе взрослая особь. Коей и будет оставаться, пока в один прекрасный день все вокруг рассеянно не отметят: а ведь он уже не мальчик и не молодой человек, а уважаемый глава семейства. К гномам женского пола все сказанное относится в равной мере, за что их искренне ненавидят красотки человеческой расы, готовые без раздумий променять медленное увядание на мгновенное, но зато – после долгой-долгой юности.

Но встретить в многочисленной толпе именно свою знакомицу… Странно. Нет никакой причины подозревать умысел и заговор, и все же…

«Увы, было и то, и другое, любовь моя…»

Как понимать твои слова?

«Зов доступен только умелым магам либо тем, чья кровь сама по себе обладает громким голосом, но у сего чародейства есть родственник… Младшенький, слабенький, зато подвластный любому живому существу…»

Не понимаю, причем здесь волшба.

«Мысли незримы и неощутимы, это всем известно, но сознание окружено плотью, не так ли? И сердце начинает биться быстрее, кровь наполняет тело жаром, если… Если ты желаешь видеть на тропе своей судьбы еще чьи-то следы… Ведь ты думал о девочке? Думал?..»

Немного.

«Этого достаточно… Твое желание заставило Пряди качнуться, побежало волной туда, где могло быть услышано, и… Вернулось обратно исполненным…»

Хочешь сказать, я сам позвал Мирриму?

«Кто же еще?.. Но не обольщайся, каждый из людей перед твоими глазами способен проделать то же самое… Правда, с меньшей вероятностью успеха, однако чем больше стараешься, тем лучше получается, верно?..»

Зов, которым могут пользоваться ВСЕ? Не слишком ли это…

«Расточительно для мира? О нет!.. Мир любит, когда населяющие его существа встречаются… Потому что каждая встреча – перекресток, с которого разбегутся в стороны новые тропки судеб, а значит, начнутся и новые истории…»

Хм. Истории… За которыми мир будет с интересом наблюдать?

«А что ему еще остается?.. Вечность скучна без развлечений…»

Пожалуй. И если мое скромное желание поглядеть хоть одним глазком на давнюю знакомую способно кого-то позабавить… Что ж, пусть будет так!

Вот мы и встретились, малышка. И знаешь… Я рад тебя видеть. Но радость часто приводит к рассеянной улыбке, а ее ты привычно расцениваешь вовсе не так, как следует:

– Обидел того, кто меньше тебя, еще и смеешься?

Ну чем я тебя обидел? Сама налетела со всей дури, наверняка оставила на память синяк, но виноватым объявляешь… Хотя ты права: в неприятностях женщины всегда виноват мужчина.

– Позвольте заметить, госпожа, я не имел намерений кого-либо обижать, а поскольку глазами на затылке не располагаю, при всем желании не смог бы уступить вам дорогу… даже если бы был предупрежден.

Миррима, запутавшись в моем витиеватом извинении, уловила только смысл окончания и дала волю новому всплеску возмущения:

– Я говорила: посторонись! Что же, нужно во весь голос кричать, чтобы меня услышали? Или хочешь сказать, голос гномки тебе словно комариный писк?

Талантом малышки устраивать скандал на ровном месте можно было только восхититься. А вот стягивающиеся к месту словесной потасовки зеваки понравились мне куда меньше.

– Госпоже не следовало бы так горячо гневаться… Как не следовало бы ходить по городским улицам без сопровождения. Кто знает, чем может обернуться случайная встреча? Верно, Марек?

Но мой спутник почему-то не захотел принимать участие в разговоре. Мельком обернувшись, я увидел, что глаза русоволосого выглядят странно тусклыми, правда выяснить, случился ли новый приступ недуга или парню просто стало нехорошо от жары, усугубленной давкой, не успел.

– Сопровождение? Ха! – Девчонка вскинула воинственно подбородок. – Я и сама могу о себе позаботиться! А кто посмеет угрожать, будет иметь дело с…

– Госпожа Миррима!

Через группу углежогов, ожидающих расчета с покупателями и заодно развлекающихся бесплатным зрелищем, протиснулся еще один мой старый знакомец, по-прежнему безбородый, но кожа на упрямом подбородке уже не выглядела гладкой, выпустив из себя кончики волосков будущего драгоценного гномьего достояния.

Вельши, поправив сбившийся от бега кожаный фартук поверх припорошенной пеплом и порошком окалины одежды, сурово сдвинул брови и потребовал:

– Возвращайтесь домой, госпожа! Дядюшка велел следить за вами, а в такой толпе…

– Разве это толпа? – фыркнула гномка. – Еще бы бестолковые орясины на пути не попадались… И вообще, дядя Гедди любит, чтобы я его встречала! Вот и пойду встречать!

Она развернулась и, ловко поднырнув кому-то под руку, вмиг исчезла из поля моего зрения. Вельши ругнулся, но, следуя приказу наставника, не остался стоять столбом, движением широких плеч расчистил себе проход и устремился за капризной девчонкой. Конечно, достаточной для погони скоростью перемещения гном похвастать не мог, но зато по звонким возмущениям, возникающим то тут, то там в людском море, определить, куда направляется беглянка, было легче легкого. Особенно с высоты моего роста или роста Марека, который…

– Эй, о чем задумался?

Русоволосый покачнулся с пятки на носок, переводя в мою сторону туманный взгляд:

– Юность, не знающая страха…

– И что с того?

Он приподнял брови, опустил, качнулся еще раз и быстро зашагал прочь. Примерно в том же направлении, где Миррима возмущенно воевала с новыми преградами на пути.

Странноватое поведение. Понятно одно: чужеродное Кружево разума взбрыкнуло и заставило парня действовать. Но что именно он собрался делать? Пойти следом? Удобный момент упущен. В прирастающей, как во время прилива, толпе я не смогу найти пропажу, даже раскинув «паутинку». И голос гномки уже полностью растворился в гуле торговых споров… Ладно, надеюсь, ничего дурного с Мареком не случится. А если он поспешил убраться с глаз подальше, чтобы проследить за тем, как я исполняю поручение, тем более следует преспокойно отправиться к фонтану. Мне нужно узнать секреты некроманта, а нерадивому слуге доверия уж точно не будет!

К тому же в месте назначения хоть можно свободно вздохнуть: до середины дня основная часть горожан суетится на ярусах жилых домов, лавок и мастерских, а главная площадь расположена близко к крепостным укреплениям, что совершенно разумно, поскольку источник питьевой воды нуждается в бережном обращении и неусыпной охране. Правда, любой желающий вполне может подойти и присесть на бортик бассейна, дабы дать отдых ногам и полюбоваться на статую-хранительницу. Я, к примеру, так и поступил. Причем искренне порадовался, что сел прежде, чем поднять взгляд на каменное лицо, претерпевшее неожиданные, но существенные изменения с тех пор, как моим намерением и стараниями Рианны артефакт, защищающий город, был пробужден к жизни: с высоты человеческого, но взрослого, а не своего роста на меня смотрела… принцесса.

Одеяние статуи осталось по-прежнему смутно очерченным, испещренным складками необработанного камня, руки все так же ласково тянулись к людям, проходящим по площади, предлагая остановиться, вкусить спокойствия и мира из раскрытых ладоней, но уверенная зрелость уступила место робкой и трепетной юности: ее высочество поделилась своим обликом с артефактом.

Разумеется, у Рианны ни желания, ни стремления оставить свой след в путанице чар не было. Но чудеса почему-то всегда происходят с теми, кто не разделяет жизнь на дурное и хорошее, а просто живет, радуясь каждому новому мигу. Найти же объяснение можно любому странному и невероятному событию, уж что-что, но это мне доподлинно известно! И объяснение звучало до обидного просто – Сила, текущая через Кружево Моста, не могла не отразить в своем потоке фрагменты узора, пронести их за пределы живого тела и, соприкоснувшись с нитями заклинания, составляющего артефакт, благодарно запечатлеть образ того, кто соединил два далеких берега между собой. Наверное, так и должно быть, ведь артефакт не имеет смысла без тепла крови, бегущей по руслам сосудов, и сердца, неустанно бьющегося в груди. Но сие означает…

Я устало уперся ладонями в шероховатый камень. Странно, даже не могло в голову прийти… И все же так было. Так должно было быть, ведь у Мин за все прошедшее время наверняка был не один владелец, и не двое, а… Может быть, больше десятка. И каждый из них оставил в чарах, пронизывающих клинок, свой отпечаток. Женщина, слишком поздно осознавшая, что ее ненависть – лишь преддверие любви, могла выглядеть совсем иначе, чем Нэмин’на-ари, улыбавшаяся мне. Но внешность не самое главное, с нее все только начинается, а вот прячущееся внутри… Какой была та, древняя воительница? Отважной, без сомнения. Верной своему долгу. Упрямой и упорной. Но перечисленные черты составляют стержень личности, сердцевину древесного ствола. А что наросло вокруг? И не потерялось ли в череде веков истинное лицо Мин? Не стиралось ли оно при столкновении с волей и чувствами каждого из Мостов, сжимающих в ладони рукоять древнего меча?

Я не помню своих предыдущих жизней. Почти не помню. И, честно говоря, не жалею, в них было мало того, что не хочется забывать ни при каких обстоятельствах. Милостиво лишенный памяти, я начинаю сначала и прохожу один и тот же путь до… определенного места. И каждый раз оно отодвигается все дальше и дальше? Хотелось бы верить. А впрочем, какая разница? Я ведь все равно забуду, где останавливался раньше. С чистого листа, только так. Книги предыдущих воплощений стоят на полке совсем рядом, но до них нужно еще дотянуться, стряхнуть пыль, разъединить слипшиеся страницы, чтобы… Прочитать? Но если тратить все время на чтение, кто будет писать книгу новой жизни? Правильно, никто. Так что возьмем перо, откинем крышку чернильницы, обмакнем заточенный кончик и коснемся им листа, лишая бумагу девственной чистоты…

Хм, не слишком ли откровенные мысли меня посетили? Хотя, я же думал о Мин, которая… Любила меня. Возможно, и продолжает любить, но не может сказать о своих чувствах. И этим только лишний раз подтверждает: я остался прежним. Память меча не слабеет, и Нэмин’на-ари узнала меня почти сразу же, как коснулась моего тела. Узнала то, что кроется внутри. Лицо? А что лицо? Пряди материи всякий раз сплетаются по-новому, но Изнанка не меняет своей сути. Ни на крохотную часть. Значит ли это, что старые ошибки будут находить меня в каждом воплощении? И объединяться с новыми, чтобы…

День клонится к обеду, Марека поблизости не видно, шарик с ядом все так же покоится в кошельке. Сколько я уже сижу у фонтана? Около часа? А если прибавить время, в течение которого я добирался с нижнего яруса города на верхний, продираясь через толпу, получится больше двух часов с того момента, как спутник оставил меня в одиночестве. Если сейчас встану, исполню порученное мне дело и отправлюсь обратно, как раз успею затемно вернуться в лесной домик. А если не исполню? Сколько дней отводил некромант на отравление города? Не больше недели. Значит, у меня будет дней пять-шесть на копание в секретах труповода. При условии, что доберусь до сундука смертоносных знаний и обзаведусь ключом. Хорошо было бы обойтись без чужого участия, но…

Достаю из кошелька вместилище яда. Выглядит вполне безобидно, больше всего походит на глоток рассола, заточенный в прозрачную тюрьму. И даже на взгляд кажется густым. Что же это может быть? Внутреннее зрение сообщает лишь неутешительное: дух, населяющий сгусток материи на моей ладони, странен для подлунного мира. Линии Кружева словно силой перекручены и перепутаны между собой, образуя узор, который можно назвать только неправильным, но никак иначе. «Неправильным» для моих ощущений, разумеется, потому что он существует, не вступая в противоречие с близлежащими Прядями пространства. Но Пресветлая Владычица, как же он уродлив!

При построении Кружев непреложно соблюдается ряд правил, в частности, образования Узлов и их удаления друг от друга – этому меня учили, хоть и не в полной мере. Здесь же создается впечатление, что неведомый плетельщик действовал наобум и наугад, не предполагая, КАК, но твердо зная, ЧЕГО хочет добиться. И добился ведь. Но для смещения Узлов требуется очень много внешней Силы, либо внутренние усилия самого обладателя Кружева, предназначенного к изменению. Так происходит с метаморфами: они по собственной воле меняют облик. Правда, на строго предписанный, а не сообразно мимолетному капризу… Может быть, содержимое шарика наделено подобной властью?

Вглядываюсь внимательнее. Что за фрэлл…

Кружева Разума, можно считать, нет вовсе: несколько ниточек, спутанных в комок. Зато комков этих… Стойте-ка! У меня на ладони, совершенно явственно, находится живое существо. Но не одно. Сотни, если не тысячи крупинок, каждая из которых наделена сознанием. Не полновесным, а огрызком, но все же… Знать бы еще, что заложено в эти неразличимые обычным взглядом головки. Какая цель? Как они начинают действовать? По приказу, пришедшему извне, или по заложенному внутрь с момента рождения? Скорее второе, вряд ли некромант лично отправится в Мирак, чтобы дать команду к атаке на горожан.

Следовало бы отдать чудовищную игрушку Творящим или Созидающим, уж они-то разобрались бы, но Ксаррон не захотел никого вмешивать. Надеется, что справимся сами? А если не сможем? Если отрава вырвется на волю и проникнет в людские тела? Впрочем, выход есть всегда, потому кузен и отрядил именно меня копаться в грязном белье труповода. Понадобится – уничтожу все вокруг. С отравой, без нее, неважно. И столь же неважно, что при этом буду чувствовать. Но поскольку ужас уничтожения могу себе представить прямо сейчас, не выпущу из рук вожжи управления событиями. Постараюсь не упустить…

– Вот он! Он был с тем человеком! Держите его!

Струна боли, натянувшаяся от кончиков пальцев вывернутой за спину и вздернутой вверх правой руки, заставила меня согнуться пополам, а прозрачный шарик, разумеется, не преминул полететь прочь, прямо в… Только не это!

Доля мгновения понадобилась, чтобы серебряный зверек выдернул свои зубы из моего позвоночника. Еще доля – на высвобождение одного из язычков Пустоты. Две доли – Мантии на закручивание в пространстве крошечного вихря, подхватывающего отраву и выбрасывающего за пределы бассейна, под ноги… Какая удача! Остается только выпростать нить «паутинки» и хлестнуть коренастого горожанина, заставляя… Правильно! Перенести всю тяжесть тела на упругий, но не бесконечно прочный шарик.

Чмок! Тонкие стенки лопнули, и живой яд растекся лужицей. Можно успокоиться: швы между камнями, мостящими площадь, если и пропустят сквозь себя, то лишь часть жидкости, а может, задержат всю. Целиком. Конечно, подошвы сапог разнесут отраву по городу, но… Скорее она успеет высохнуть, чем доберется до какого-либо источника влаги.

Ой-й! С делами души закончено, теперь стоит разобраться с делами тела. Больно же!

– Он? – спросил выкрутивший мне руку углежог у одного из подбежавших городских стражников.

– А я почем знаю! – огрызнулся тот, оглядываясь и ища кого-то в толпе. – Эй, где вы ходите? Это тот человек?

– Может быть, прежде чем выяснять личности, меня все же…

Но моя попытка попросить об изменении положения руки на более удобное и не такое болезненное остается незамеченной, потому что из толпы выныривает-таки Вельши, красный, угрюмый и запыхавшийся.

– Он? – повторяет вопрос стражник.

Гном открывает рот, но сообразив, что прямо сейчас не сможет издать ни звука, судорожно кивает. Потом проходит несколько минут, потребных, дабы отдышаться, и я слышу непререкаемо-обвинительное:

– Именно он и угрожал! А тот, второй, увел!

Стражник окидывает меня взглядом, недоверчиво трет щетинистую щеку, но все же приступает к своим обязанностям, изрекая:

– Вы обвиняетесь в похищении уважаемой горожанки и будете задержаны…

Тут он делает паузу, то ли вспоминая нужные слова, то ли сожалея о необходимости исполнения службы в погожий летний денек.

– До выяснения обстоятельств!


Обстоятельства были неблагоприятные. Крайне неблагоприятные. Полурассерженный, полунапуганный гном готов был приписать мне все возможные злодеяния, кроме, пожалуй, одного: меня все-таки с Мирримой под ручку никто не видел. Зато видели Марека, как стало понятно из сбивчивых объяснений Вельши и свидетелей. На мое счастье, последние были немногочисленны и не отличались особой охотой помогать свершению правосудия, правда, и произнесенных ими слов хватило, чтобы установить несколько фактов, позволяющих существенно ограничить мою свободу.

Первое: я действительно вел беседу с похищенной гномкой.

Второе: в ходе беседы из моих уст прозвучало нечто вроде угрозы по отношению к малолетней гномке.

Третье: вскоре после окончания беседы мой спутник был замечен вместе с гномкой у городских ворот, и, по утверждению стражников, Миррима не выказывала неудовольствия или сопротивления, следуя за незнакомцем. Почему, собственно, все и решили, что гномка действует без принуждения, стало быть, нет причин задерживать ни того, ни другого.

Выслушав свидетелей, проверив, верно ли их слова занесены писарем в бумаги следствия, и отпустив восвояси горожан, недовольных отвлечением от дел, комендант Мирака растерянно оперся о подлокотники кресла, в котором провел всю церемонию предварительного дознания:

– Что вы можете заявить в подтверждение своей невиновности или для опровержения уже сказанного?

Ну вот, наконец, взялись и за меня лично! Признаться, полчаса, в течение которых пришлось изображать бессловесный предмет мебели, были весьма кстати, потому что усилиями задержавшего меня углежога связки запястья правой руки растянулись как раз до того состояния, которое пока далеко от разрыва, но уже успешно причиняет неудобства. Говоря проще, запястье опухло, заныло и всячески сопротивлялось моим попыткам пошевелить пальцами. Но поднести правую ладонь к груди и поклониться позволило:

– Прежде всего, благодарю господина коменданта, в милости своей соблаговолившего выслушать сторону ответчика.

Светло-голубые глаза хозяина Мирака слегка расширились: видно, мало кто из горожан усложнял свою речь вежливыми оборотами.

– Э… Я поступаю, как велит закон.

– Разумеется, господин, разумеется! И следуя требованиям закона, вы, несомненно, ни на малейшую долю не отклонитесь от них… Не сочтите за труд, позвольте еще раз сообщить, что вменяется мне в вину?

Комендант опустил взгляд в бумаги, хотя преспокойно мог бы обойтись и собственной памятью, благо суть обвинения была проста до неприличия. Робеет от незаслуженной похвалы? Ничего, терпеть мое присутствие осталось недолго, ровно до того мига, как объясню, что никоим образом не причастен к похищению.

– Ученик мастера Гедрина, именуемый Вельши, утверждает, что с вашим участием было совершено похищение племянницы упомянутого мастера.

– Будьте любезны, изложите основания обвинения.

Быстрый взгляд поверх бумаг показал, что комендант уловил смену тона моего голоса с благоговейного на деловитый.

– Вы вели с упомянутой госпожой беседу, и не слишком мирную. По уверениям очевидцев.

Своевременное уточнение, кстати, потому что очевидцы имеют дурную привычку видеть происходящее одним образом, а понимать – совсем другим:

– А позвольте спросить, оные очевидцы упоминали, какое событие послужило началом беседы?

Комендант еще раз сверился с бумагами, отложил помятые листки в сторону и качнул головой:

– Нет, не упоминали. Так что же?

Я широко улыбнулся:

– При всем уважении к молодым дамам, многие из них обладают настолько пылким нравом, что… не терпят на своем пути никаких препятствий. Так и госпожа… – Запинаюсь, потому что моя маска не может знать ничего сверх того, чему была свидетелем сегодня.

– Миррима, – услужливо подсказывает писарь.

Благодарно киваю и продолжаю плести кружево оправдания:

– Так вот, и госпожа Миррима по причине юности и избытка сил излишне торопилась на встречу с кем-то, а поскольку в разгар дня ваш чудесный город наполнен людьми, нет ничего удивительного в том, что некоторые из них могут не успевать вовремя освобождать дорогу. К тому же я совсем недавно в Мираке и не успел еще изучить город настолько хорошо, чтобы избегать причинения неудобств его коренным и весьма уважаемым жителям… Госпожа столкнулась со мной, только и всего. Высказав пожелание, в частности, чтобы я впредь был более внимательным.

Комендант хмыкнул, видимо, представив себе, в каких выражениях мне было сделано замечание.

– А вы?

– Я всего лишь позволил себе заметить, что передвижение юной госпожи по городским улицам без сопровождения чревато опасностями. Собственно, теперь вижу: мои слова оказались пророческими…

Не успеваю закончить фразу, а откуда-то сбоку сразу же доносится гневное:

– Ты еще тогда задумал ее увести!

Поворачиваю голову в сторону Вельши:

– Позвольте посоветовать вам чуть менее давать волю чувствам, иначе прилившая к вашему лицу кровь постарается найти другой выход наружу и…

– Что тебе нужно? Выкуп? Скажи, сколько и чего!

– Господин ученик, вам сейчас следовало бы молчать, – твердо прервал тираду гнома комендант. – Право вести допрос принадлежит мне, верно?

Вельши проглотил недовольство и согласно склонил голову, а я завершил ответную речь:

– Мне крайне печальны произошедшие обстоятельства, но, право, никак не могу понять, почему в неприятностях, случившихся с юной госпожой, обвиняют именно меня. Да, мы перекинулись несколькими словами, но я никоим образом не угрожал и не пытался затронуть чьи-то честь и достоинство, к тому же сразу после окончания беседы проследовал совершенно в другую сторону, нежели юная госпожа.

– Значит, вам все же было известно, куда она направилась?

Умница! Хоть внешность и простовата, но в голове у коменданта явно больше ума, чем можно предположить, заглядывая в по-детски ясные голубые глаза.

Киваю, немного недовольно, как человек, уличенный в какой-либо незначительной, но все же нехорошей малости:

– Признаться, не смог устоять и не проводить взглядом: юная госпожа, несмотря на свой горячий нрав, весьма привлекательна и…

Мозолистые кулаки Вельши побелели на костяшках.

– Мерзавец!

– Спокойнее! – окрикнул комендант. – Обвиняемый не сказал еще ничего непристойного или преступного.

– Прошу прощения, но насколько могу судить, я нахожусь здесь по настоянию этого господина? – уточняю, искоса поглядывая на багроволицего обвинителя. – Позвольте спросить, с каких пор словам добропорядочного человека верят меньше, чем наветам безбородого гнома?

На сей раз мой низкорослый противник не стал сыпать руганью, а просто кинулся в атаку, чтобы… Остановиться за три шага до меня. По той причине, что навершие посоха плотно и настойчиво уперлось в гномий кадык: сославшись на немощность, я упросил оставить палку при мне, и стражники, верно оценив возможности задержанного, то бишь явную неспособность упокоить трех вооруженных людей, удовлетворили мою просьбу.

– Вы проявляете неуважение не только ко мне, милейший, но и к господину коменданту, который, уверен…

– Господин ученик, извольте выйти за дверь!

Когда гном исполнил приказ, хозяин Мирака покинул свое место и подошел ко мне. Не настолько близко, впрочем, чтобы оказаться на расстоянии удара.

– Итак, вы утверждаете, что не причастны к исчезновению госпожи Мирримы?

– Совершенно верно.

– Но тем не менее ее видели покидающей город в сопровождении человека, который во время злополучной беседы находился рядом с вами. И вы обращались к нему, как к знакомому… Что скажете?

А действительно, что? Правду? Попробую.

– Человек по имени Марек и в самом деле мне знаком. Но объяснение простое: мы служим одному господину. О причинах же тех или иных поступков этого человека я судить не могу.

Комендант настороженно прищурился:

– А кто ваш господин?

– Я совсем недавно нанялся на службу и не успел узнать того, что могло бы представить для вас интерес.

– Но имя-то у него есть?

Самый трудный вопрос. Все, что мне известно, это…

Хлопнула дверь.

– Прошу прощения за опоздание, господин комендант.

Вместе с вошедшим в кабинет ворвались обрывки недавно рассеянной волшбы и целые вихри Силы, мастерски удерживаемой не в пределах тела, а в периметре влияния. Нас почтил своим явлением маг.

Немолодой, но и не дряхлый: чуть больше сорока прожитых лет, подтянутая, немного суховатая фигура, коротко стриженные пепельные кудри, лицо довольно гладкое, лишь с небольшими россыпями морщинок в уголках глаз, но, как и у всех чародействующих личностей, излишне бледное, что представляло собой особенную странность ввиду начавшегося лета.

– Dou Транис, вы как раз вовремя! – оживился допрошающий. – Ваше присутствие весьма кстати.

Испугался палочки? Зря. Но разумеется, в компании с магом будет безопаснее. Всем нам, потому что я не рискну более тормошить серебряные иглы и удовольствуюсь тем, что имею. То бишь ограниченной подвижностью и неумолимо тающими силами. А вот обращение… Оно больше принято в столице и среди околостоличных жителей, а не в глухой провинции. Означает ли почтительное «dou» принадлежность мага к высокопоставленным персонам? Впрочем, если он без стука заходит к самому коменданту, чином наделен не маленьким. Кто-то вроде советника? Возможно. Хотя зачем гадать? Сейчас все станет ясно и так.

– Вам что-то требовалось от меня? – осведомился маг, проводя беглое прощупывание окружающего меня пространства.

Умело действует, ничего не скажешь: касания легкие и быстрые, язычки чар возвращаются к своему творцу, доставляя полученные сведения, и тут же снова покидают личный периметр чародея. Пять заходов, и заклинание сворачивается в клубок до будущих надобностей.

– Видите ли, мне необходимо задать обвиняемому ряд вопросов и… я хочу получить на них правдивые ответы, а в этом мне как раз необходима ваша помощь.

Маг устало плюхнулся в кресло у стены и, не глядя на меня, сообщил о результатах первичного осмотра и собственных выводах:

– Этот человек не представляет магической либо физической угрозы, к тому же не выглядит круглым дураком и, думаю, охотно ответит на все, что вы изволите спросить. Потому что вряд ли желает надолго задержаться в местной тюрьме.

– И тем не менее! – упрямо продолжил комендант. – Он упомянул о своем господине, но вопрос об имени оставил без ответа. Наверняка из некоего умысла!

– Вам важно знать имя? – спросил маг.

– Крайне важно, потому что другой слуга упомянутого господина, скорее всего, похитил молодую девицу из уважаемой в городе семьи.

Чародей по имени Транис устало сморщился:

– Уверены, что именно похитил?

Комендант слегка замялся:

– У нее не было видимых причин последовать за ним за пределы города…

– Видимых вам? Разумеется. А видимых ей?

– Хотите сказать, она ушла по собственному желанию?

– Я ничего не хочу сказать. – Маг нетерпеливо поднялся на ноги и прошелся по кабинету. – Я просто не хочу тратить Силу зря. Каждая макра, между прочим, выпивает на свое исполнение десятую часть моего дневного запаса, который я предпочел бы оставить для действительно важных и неотложных дел.

– Исчезновение племянницы мастера Гедрина к таковым не относится?

Транис сдвинул брови:

– С этой семейкой я бы вообще не стал иметь дело. На своем месте, разумеется, а не на вашем, вам-то поддерживать добрые отношения с главой Кузнечной гильдии сами боги велели… Но, насколько знаю, его юная племянница творит лишь то, что угодно ее душе, при этом ухитряясь доставлять трудности любому, кто подвернется под руку.

Комендант куснул губу, потому что слова мага не просто походили на правду, а предельно точно описывали сегодняшний случай.

– И все же, dou Транис…

– Настаиваете?

Он вздохнул, повернулся ко мне и спросил:

– У вас есть причина скрывать имя вашего господина?

Я совершенно честно ответил:

– Есть.

Маг оказался не просто умелым, но и умным человеком, не став сразу пускаться в творение заклинаний, а задав вполне естественный вопрос:

– Какая причина?

– Я не знаю его имени.

Бесцветные брови Траниса дернулись было вверх, но тут же снова нависли над тускло-карими глазами.

Комендант поспешил поинтересоваться:

– Он лжет?

– Представьте себе… нет. Или говорит что-то похожее на правду. Очень и очень похожее. Но и очень странное, не правда ли?

Слепо верящие во всемогущество чар существа считают, что узнать правду можно, лишь соорудив подходящее заклинание и его исполнением вынудив жертву поступать желаемым образом. Те же, кто время от времени приоткрывает хоть один глаз, хорошо знают: не нужно пыхтеть, тратя силы там, где достаточно легонько дунуть. Умелые наблюдатели определяют ложь по частоте дыхания, по яркости кожи, по движениям ресниц и прочим мелочам, обычно ускользающим от внимания, магам же проникать в тайны чужой души еще проще. Достаточно просто прислушаться.

Это своего рода «паутинка», только совсем маленькая, состоящая буквально из пары нитей и не делающая ничего, кроме улавливания порывов душевного ветра. Вернее, сквозняков. В спокойном состоянии любое живое существо окружено слоем пространства, по которому без остановки пробегает легонькая рябь, свидетельствующая о том, что комок Прядей перед нами – живой. Но как только спокойствие уступает место гневу, любви, радости, горю и прочим чувствам, рябь вздымается самыми настоящими волнами. Поэтому всегда можно и без расспросов понять, какое настроение владеет тем, кто находится рядом с тобой. А вот касаемо лжи… Все еще проще.

Когда человек намеревается солгать, рябь затихает. Ненадолго, разумеется, но именно эта внезапная остановка вечного движения и является признаком несомненной лжи. А поскольку я говорил все, как оно есть на самом деле, мое «озерцо» нисколько не изменилось.

Маг подошел ко мне совсем близко и спросил, глядя в глаза:

– А что вы знаете о своем господине?

Ох, какой дурной поворот беседы… Надо отвлечь внимание допрошающих на нечто более безобидное, нежели мои знания о некроманте.

– Он не оставляет слуг без своей заботы.

– И в чем она выражается?

– Господин вручил мне знак своей власти, который…

Когда я приподнял рукав, Транис так и впился взглядом в темный, похожий на опал камень, виднеющийся из металлической оправы браслета на моем левом запястье.

– Позволите?

– Если желаете. Только снимайте сами, я одной рукой не справлюсь.

Маг щелкнул застежкой, освобождая меня и от ключа для прохода через Смещение Пластов, и от голодного накра, который тут же попробовал вцепиться в плоть, не защищенную броней «лунного серебра». Разумеется, цель не была достигнута: Транис легко прервал атаку зачарованного камня, брезгливо сплюнул на ковер, чем заслужил негодующий жест коменданта, и зло процедил сквозь зубы:

– Больше ничего спрашивать не нужно. Я знаю имя. И знаю человека.


– Думаете, он придет?

Через приоткрытое окно в кабинет проникает ветерок, поигрывающий покоящимися на столе должностными принадлежностями хозяина Мирака. Сил у пришельца с гор хватает лишь чтобы приподнимать края листков, пропитанных чернилами, но когда нет иных развлечений, ожидание можно коротать и за столь непритязательным зрелищем, как переваливающиеся с боку на бок бумаги.

Благодарение богам, меня не стали пытать расспросами. А еще большее благодарение лично Пресветлой Владычице, что не стали пытать вообще, иначе пришлось бы раньше времени распрощаться с избранной маской. Вопреки ожиданиям, мне позволили хорошенько выспаться в караульном помещении, а с утра – не слишком рано и только после плотного завтрака – препроводили пред очи коменданта и мага, исполнявшего, как я понял, роль советника и помощника при главе города.

В самом деле, о чем можно расспрашивать человека, которому наниматель не доверил даже знание своего имени? Так что странная тяга некроманта к таинственности сыграла мне на пользу, оберегая от излишнего внимания со стороны допросчиков. Вряд ли «милорд» предполагал подобное развитие событий, но если действовал обдуманно, что ж, признаю: у него есть все задатки, чтобы завоевать мир. Только возможности нет. Уже нет.

– Придет.

В голосе сомнений не слышалось, на хмуром лице не читалось. Транис, прикрыв глаза, со строго выпрямленной спиной сидел в кресле, похожий на статую из склепа древних правителей.

Комендант, определенно доверяющий магу не только в вопросах волшбы, тоскливо вздохнул и посмотрел в окно, но красота горного пейзажа не помогла вернуть душевный покой:

– А если все же…

– Придет.

Слово было повторено с прежней интонацией, в меру снисходительной, в меру самоуверенной. Впрочем, у Траниса были причины вести себя подобным образом.

Конечно, меня в детали не посвятили, но у всех чародеев имеется общая и неистребимая черта: желание утвердиться в своем превосходстве, причем неважно, над сколькими соперниками – довольно и одного, лишь бы тот оказался повержен. Разумеется, более слабые в магических искусствах стараются не попадаться на пути более сильным, и до поры до времени им это вполне удается. Однако существует такая вещь, как aisseh, своего рода вызов. Нет, не на поединок, а лишь на разговор, но в большинстве случаев словесная перепалка быстрехонько превращается в сражение с помощью заклинаний. Важно другое: тот, кого вызвали, не имеет возможности отказаться от «приглашения». Потому что если откажется, мигом потеряет уважение среди соратников по магическому цеху. Так что выгоднее прийти и оказаться побежденным, нежели сбежать, заслужив звание труса и став отныне и навсегда мишенью для всех магов подлунного мира. К тому же поединки, объявленные посредством aisseh, никогда не завершаются гибелью одного из участников, только поражением, которое позволяет вернуться домой, зализать раны и взрастить в душе ненависть к обидчику, а сие чувство может принести полезные плоды… например, при следующей встрече.

Отправить «милорду» вызов тоже было легче легкого: а накр на что? Протянуть ниточку заклинания на большое расстояние невозможно, зато если у вызываемой персоны имеется при себе зачарованный предмет – брат-близнец попавшего в ваши руки, достаточно его слегка магически расшевелить, и в другой точке пространства также возникнет небольшое волнение. Так Транис наверняка и поступил: надавил на камешек магическим образом, а судя по непоколебимой уверенности, упомянул в «послании» нечто весьма важное для противника. Интересно, что именно? Как бы узнать? Сам маг не расскажет. Расспрашивать? Мне не к лицу и не к месту. Остается только ждать… Впрочем, у меня терпения хватит. Тем более не приходится тратить силы ни на что иное, кроме исполняемого дела, и, пожалуй, именно сейчас я в полной мере начал понимать, почему Ксаррон воспользовался моими услугами, а не привлек к расследованию подчиненных себе лазутчиков.

Отправлять к магу другого мага – занятие легкомысленное и опасное. Во-первых, не возникнет ни малейшего доверия, во-вторых, сразу же подвернется повод для сравнения могущества. Кто уцелеет? В общем-то, неважно. Все равно останется один из двух, а это хуже чем два. Во всех смыслах.

Отправлять человека, не сведущего в магии? Более разумный вариант, но со своими трудностями. Можно снабдить бедолагу амулетами и прочими мелочами, способными при случае помочь, но… А как определить, настал оный случай или нет? Уделять большое внимание отслеживанию окружающей обстановки на предмет возможной магической атаки? Можно. Но где тогда брать силы для основного занятия? К тому же чем дальше, тем больше будет чувствоваться напряжение и рано или поздно наступит предел, за которым… Все будет кончено.

Мне во сто крат проще. Могу не опасаться ни магических атак, ни оружия: в самом худшем случае закутаюсь в саван. А когда нет нужды печься о собственной безопасности… Хотя, моя маска как раз вынуждена это делать. Даже при отсутствии прямой угрозы.

– Время к полудню, – заметил комендант.

Ну да, то есть ворота уже почти три часа, как открыты, а чтобы пройти в крепость, требуется вдвое меньше времени. Вызванный не торопится? Возможно. Однако и намного опоздать он не может.

– Я подожду.

Конечно подождешь, потому что знаешь: встреча состоится. И ты, с одной стороны, жаждешь этой встречи, а с другой… Обветренные губы подрагивают, кривясь в презрительной полуулыбке. Между Транисом и «милордом» есть что-то личное. Что-то неприятное. Что-то болезненное. Не люблю копаться в тайнах прошлого, равно в чужих и своих: сундуки времени таят в себе чудовищные сокровища, способные уничтожить многие жизни одним лишь неясным отблеском. Если же запустить туда руку… Надеюсь, это будет не моя рука.

– Господин комендант, к вам желают пройти!

Солдат из караула, выставленного у кабинета, вытянулся струной в проеме распахнутой двери.

– Кто?

– Говорит, ему прислали приглашение. Чародейское.

Комендант азартно сглотнул и поспешил занять свое кресло, Транис не пошевелился, только раздвинул веки, и я невольно ужаснулся холоду, льдисто мерцавшему в торфяных озерцах глаз.

– Пусть войдет!

Солдат ответил коротким кивком и отступил в сторону, пропуская пришедшего.

Некромант выглядел нисколько не обеспокоенным, даже наоборот, донельзя расслабленным и довольным жизнью. Во всяком случае, тонкие губы улыбались без малейшего намека на страх, презрение, превосходство и прочие чувства, которые должны были бы охватывать чародея, получившего aisseh.

Вежливый поклон, даже чуть подобострастный, и «милорд», заискивающе округляя глаза, обращается к коменданту:

– Счастлив засвидетельствовать вам свое почтение!

Тот кивает в ответ, но следующая реплика остается за Транисом:

– Давненько не виделись, Лагги.

Некромант, входя в кабинет, мог заметить мага, сидящего справа от стола, только краем глаза, но, зная, кем прислано приглашение, не нуждался в осмотре помещения и не мог быть застигнут врасплох. Выражение миловидного лица «милорда» стало еще безмятежнее.

– Давненько. Только я и не искал встречи. В отличие от тебя.

Транис поднялся с кресла, в пять нарочито медленных шагов оказался рядом с пришлецом.

– Я бы до конца жизни не хотел видеть твою… твое лицо. Служба обязывает.

– Служба? – «Милорд» сделал вид, что только сейчас осознал, где находится. – О, позволь тебя поздравить от всей души! Кто бы мог подумать, что после всего случившегося ты сможешь подняться так высоко! Ведь карабкаться-то пришлось с самого низа, помнишь?

Маг не зря заранее настраивал себя на спокойствие: пальцы видимой мне руки слегка напряглись, но даже не сжались.

– Не забуду никогда.

– Память – весьма полезная вещь, Трэн, а уж сколько всего она может сохранить… Но я бы посоветовал освободить в ней местечко для новых воспоминаний. Свеженьких.

– Если будет о чем вспоминать.

– Будет, непременно будет!

Мне стало немного жаль мага: я-то знал, на чем основывалось наглое воодушевление некроманта, а вот остальные присутствующие не имели и крохотной возможности даже предположить. Но Транис не стал играть в туманные угадайки:

– Что бы ты ни думал, мне не доставляет удовольствия с тобой разговаривать, поэтому перейдем к делу. Вчера было совершено похищение жительницы Мирака, и имеются все основания утверждать, что ее увел человек, находящийся у тебя на службе.

– Неужели? – весьма искренне изумился «милорд».

– Стража задержала еще одного из твоих слуг.

Только теперь меня удостоили взглядом. Не слишком добрым, но и не настолько исполненным неудовольствия, как можно было ожидать.

– Ах, Рон, а я все гадал, где ты пропадаешь… Так что случилось, господа, можно узнать?

Комендант решил сам приступить к рассказу:

– Имеются свидетельства, что ваши слуги беседовали с похищенной, после чего один из них остался в городе, а второй отправился следом за девушкой и, как подтвердили на воротах, вместе с ней покинул пределы Мирака.

Некромант рассеянно кивнул и задал закономерный вопрос:

– А почему задержали не того, кто увел девушку, а другого? В чем виноват Рон?

Комендант замялся и искоса взглянул на Траниса, прося поддержки.

– Есть основания полагать, что оба действовали совместно, – добавил маг.

– Основания?

– Они твои слуги, не так ли, Лагги?

– И что следует из сего удивительно точного наблюдения? – съехидничал некромант.

– Они действовали по твоему приказу.

«Милорд» удрученно покачал головой:

– Как тонко подмечено: мои слуги, мой приказ… Трэн, ты по-прежнему не желаешь видеть ничего дальше своего носа. Да, я отправил Рона в город за некоторыми необходимыми мне вещами. Но он же мне не раб, верно? Я всего лишь изъявил пожелание, он согласился помочь…

– За плату? – уточнил маг.

– Разумеется, за плату! А что касается Марека… Печально признавать, но молодой человек немного не в себе. Я и взял-то его в услужение из жалости.

Слова некроманта вызывали восхищение: вроде бы откровенная ложь, но для всех, кроме меня, звучит самой настоящей правдой. Потому что Марек и в самом деле болен, пусть усилиями «милорда», но суть положения остается прежней. И потому что «жалость» в действиях господина присутствовала, только жалел он не человека, а денег, настоящих и будущих. А кто-то еще полагается на макру, как на средство достижения истины… Глупцы. Если не умеешь играть словами на уровне своего противника и не знаешь чуть больше, чем он, нет смысла бросать вызов.

Но Транис не смог удержаться. Воспользовался aisseh. Чтобы легко и быстро проиграть. Но признавать поражение так трудно…

– Ты можешь доказать, что не имеешь касательства к похищению?

– Я? – «Милорд» возмущенно вытаращился. – Пригрел немощного по доброте душевной и всего-то оставил без присмотра на полчаса, а он, неблагодарный… Вот что, господа, буду весьма признателен, если с вашей помощью беглеца найдут и примерно накажут. Со своей стороны сделаю все возможное, чтобы помочь в поисках. А теперь позвольте удалиться, у меня много неотложных дел.

Комендант разочарованно куснул губу. Да, ситуация складывается не лучшим образом. Господин во всеуслышание заявил, что его слуга, совершивший неблагое дело, действует по приказу лишь собственной больной головы, кроме того, изъявил горячее желание помочь страже в поимке преступника. Правоту всех изреченных слов может засвидетельствовать присутствующий в кабинете маг. Повода продолжать допрос нет, стало быть…

– Да, как пожелаете. Но если возникнет надобность…

– Разумеется, разумеется! – Некромант поклонился. – Явлюсь по первому же требованию! А теперь позвольте проститься… Рон, идем.

Я попытался исполнить повеление «милорда», но у меня на пути воздвигся Транис:

– К тебе больше вопросов нет, Лагги, но к твоему слуге… Он останется.

– Но ведь все уже выяснено. Или нет?

Я поймал взгляд мага и с трудом сохранил на своем лице удивленную растерянность, потому что и сам на месте допросчика действовал бы так же. Господин заявил о дурной голове одного из слуг? Пусть. Но что мешает поговорить с другим и выяснить, насколько справедливы слова господина? А если итог допроса породит сомнения в правдивости… Вообще-то мне не составило бы труда отвечать на вопросы так, чтобы все остались при своих. Но некромант этого не знал и изрядно напрягся, потому что малейшая задержка в исполнении планов никого не порадует, а моя персона зачем-то очень необходима… Ах да, по меньшей мере для получения сведений по инициации Моста. И как я забыл такую важную вещь?

Молчание грозило затянуться, но небеса не всегда благоволят праведным и благородным людям, случаются праздники и у негодяев. Дверь кабинета распахнулась, пропуская дородную женщину уважаемого, но пока еще не преклонного возраста.

– Господин целитель, вы обещали заглянуть ко мне, а все не идете и не идете!

Просторное платье, под которым угадываются обширные объемы располневшего тела, красноватые сеточки сосудов на пухлых щеках, мутные белки глаз человека, которому целитель время от времени жизненно необходим. Тронутые сединой волосы гладко причесаны и упрятаны под головной платок, кисти рук, слегка морщинистые, но сохранившие цвет молодой кожи, заломлены с наигранным трагизмом, которому совсем не соответствует простоватое выражение лица, в юности, возможно, почти красивого, а сейчас невероятно уютного, как и полагается любимой…

– Матушка, что-то случилось? – Комендант незаметно для себя самого вскочил на ноги.

Любимой матери взрослого мужчины. Понятно, почему она может заходить без особого приглашения и дозволения, но совершенно неясно, чем вызван ее теперешний визит. Что-то было сказано о целителе?

– Все хорошо, солнце мое! – Она уверенно притянула коменданта к себе, поцеловала в лоб и тут же сделала выговор: – Но было бы еще лучше, если бы ты не мучил расспросами добропорядочных людей, а занялся пропащими!

– Матушка, я не совсем понимаю…

– Господин целитель! – Женщина повернулась к некроманту. – Я так хотела с вами переговорить, а вы уверяли, что зайдете к моему сыну всего лишь на минутку!

– И я бы непременно исполнил свое обещание, госпожа, если бы… Мне не позволяют забрать моего слугу, хотя он ни в чем не виновен.

– Солнце мое, это правда? – Матушка коменданта, по всей видимости, не привыкла получать отказы, потому что в ее голосе прозвучали нотки негодования, свойственные вышестоящему по чину командиру.

– Дело в том…

Голос становится еще тверже:

– Слуга господина целителя обвинен в преступлении?

– Нет, матушка, но…

– Госпожа, этот человек может оказать помощь в расследовании, и нам необходимо его допросить, – попробовал справиться с бурей маг.

– Если вины нет, допросы могут и потерпеть! – непреклонно заключила женщина. – Господин целитель, берите своего слугу и идемте поскорее, мне нужно с вами о многом посоветоваться… Солнце мое, ты всегда успеешь расспросить этого человека о чем захочешь! Ведь так, господин целитель?

– Разумеется, – скрывая усмешку, поклонился некромант. – Так мы можем удалиться?

– Лучше бы удавиться… – еле слышно пробормотал Транис.


Разговоры с матушкой коменданта продолжались более двух часов, которые мне пришлось коротать в одиночестве, но не в скуке, потому что дверь в комнату, где секретничали больная и целитель, была прикрыта недостаточно плотно, чтобы заглушать все звуки. Конечно, большая часть фраз пролетала мимо меня, но уясненная суть беседы заставила всерьез задуматься. Судя по словам, исполненным восторга и благодарности, женщина часто и успешно пользовалась услугами некроманта в качестве… действительно целителя. Но по всем уже известным деталям сие было невозможным. Или только выглядело таковым?

«Милорд» не способен заклинать даже на среднем уровне владения искусством по причине весьма слабой связи с линиями Силы. Настолько слабой, что может лишь создать остов чар, но наполнять их жизнью должен кто-то другой: либо маг, либо Мост. И если мои наблюдения верны, магическое влияние с целью избавления людей от недугов некроманту неподвластно. Целителем же обычным он не является: в лесном домике не заметно и следа сушеных корешков, трав, ягод и прочей шелухи, потребной для составления целебных сборов. Тем не менее, без устали тараторящая женщина всячески восхваляет способности моего господина именно в борьбе с болезнями. Странно…

Может быть, ей только кажется, что чужое участие облегчает боль? Такое бывает, и нередко, однако в данном случае все же позволю себе усомниться. К услугам матушки коменданта наверняка были многие искусные лекари, в том числе и маги. Если вспомнить, какими глазами сын смотрел на свою мать… Все возможные средства были испробованы, уверен. И все же благостного результата не достигнуто. По крайней мере, с помощью некроманта избавление от болезни уж точно не предвидится! Но он либо сумел каким-то образом внушить женщине, что он что-то значит, либо… Лечит. И второе даже вероятнее, нежели первое, ведь чтобы в случае опасности, вот как сегодня, рассчитывать на могущественную поддержку, необходимо и самому хоть разок выложиться по полной. Но КАК, фрэлл меня подери, КАК?!

Накормил больную своей любимой отравой? Возможно. Но, насколько могу судить по состоянию Марека, применение яда вызвало бы ухудшение, но никак не состояние, близкое к выздоровлению или хотя бы кажущееся таковым. Значит, водяные существа исключаются. Еще одна загадка? Да. И она нравится мне еще меньше первой. Если с отравой многое понятно, то неожиданно установленное влияние на человека, не подготавливаемого нарочно для пополнения рядов мертвецкой армии, прямо скажем, пугает. Если оно основано не на магии, а на чем-то простом и обыденном… Я тоже могу оказаться под ударом. В конце концов, известно же искусство мастеров из Южного Шема подчинять себе диких животных одним взглядом? Известно. И ни капли чудесного в нем нет. Есть только…

– Ах, господин целитель, ваши мази просто чудо! – Наконец-то беседа окончилась, и хозяйка вышла проводить гостя. – Но от вашего голоса… Я когда вас слушаю, то чувствую, как кровь начинает бежать все быстрее и быстрее! У вас волшебный голос, господин целитель!

Ответа некроманта, промурлыкавшего что-то вроде «всего лишь делаю, что могу», я уже не слышал. Потому что внезапная догадка, подсказанная восторгами матушки коменданта, придавила меня к скамье.

Голос. Что он делает? Произносит слова. Звуки. Толчки, заставляющие пространство покрываться рябью, а то и самыми настоящими волнами, которые разбегаются в стороны, проходя по всем Прядям, в том числе входящим и в живые тела. Часть материи, составляющая существо, способная «услышать». Часть, способная принимать и передавать волны. Жидкая часть. «Бежит быстрее»? Потому что целитель говорит. Говорит с ней. С кровью. С красной густой водой, наполняющей сосуды. Говорит с водой

Рэйден Ра-Гро убедительно доказал мне, что такое возможно. Правда, ему помогало растворенное в воде «лунное серебро», но предки Стража жили далеко от Лавуолы, как он сам рассказывал. И все равно умели делать свое дело. Женщины, конечно, чародействовали много лучше мужчин, но мужчины также владели искусством покорять волю воды. Неужели?!

Почему бы и нет? С возрастом кровь и вправду становится ленивой, собирает в себе много сора, он цепляется за стенки русел, по которым текут красные реки, сужая проходы, закупоривая наглухо… Но если шепнуть крови пару ласковых слов, она послушно исполнит просьбу. Нужно только найти общий язык. И главное, не требуется никаких чар, а Сила не расходуется! Вот в чем секрет мастерства некроманта. Да, оно ограничено со всех сторон, но вода… О, вода всегда найдет дырочку, об этом известно каждому человеку с момента рождения!

– Рон, вам нехорошо?

Я поднял голову, встречаясь взглядом со склонившимся надо мной «милордом»:

– Не так, чтобы это вызывало тревогу. И все же… я должен сказать вам одну вещь. Нет, две. Точно, две.

– Говорите.

Он ощутимо напрягся, когда я встал со своего места, но благожелательная улыбка на миловидном лице сохранилась.

– Милорд, вы… великий человек. Ваше искусство и ваша мудрость заслуживают быть вознесенными на самый высокий престол подлунного мира… – Пришлось смотреть в пол, изображая поклон, чтобы не дать возможность противнику разглядеть в моих глазах хоть тень угрозы. – Для меня честь служить вам, но…

– Это была первая вещь, о которой вы хотели сказать? – Голос некроманта источал мед удовольствия.

– Да, милорд.

– Какова же вторая?

– Я не заслуживаю оказанной мне чести.

Он подхватил меня под локоть:

– Думаю, на воздухе вам будет гораздо лучше… Простите нас, госпожа, моему слуге нужно восстановить силы, подорванные несправедливым задержанием!

– Конечно, господин целитель! Мне так жаль, что мой сын… Но вы скоро заглянете снова?

– Очень скоро, госпожа!

Как только мы вышли из дома и свернули в первый попавшийся узкий и безлюдный проулок, некромант спросил:

– Поручение… не исполнено?

Умный, зараза, сразу понял, к чему я клоню. Теперь нужно оправдываться, но не слишком усердно, чтобы не испортить впечатление от уже разыгранного спектакля:

– И я понимаю, что ничем не смогу заслужить вашего прощения.

Еще раз склонить голову, всем видом изображая раскаяние и печаль. Подождать, пока собеседник справится с наверняка возникшим чувством недовольства. Ответить на следующий вопрос по возможности правдиво, но к своей выгоде. Три шага к победе. Всего три.

– Что вам помешало?

– Как теперь понимаю, поступок Марека, милорд. Потому что я едва успел добраться до площади и подойти к фонтану, а сделать это было не так просто: народа слишком много, следовательно, и случайных взглядов предостаточно. Но я все же выбрал момент, намереваясь исполнить порученное мне, и… Появилась стража, меня скрутили и отвели к коменданту города.

Ох, как хочется хоть одним глазком посмотреть на лицо некроманта! Убедиться, что он поверил в только что сочиненную сказку. Но нельзя. Потому что виновато опущенная голова моей маске сейчас выгоднее, чем все прочее.

– А мое сокровище? Оно попало в руки… – Голос «милорда» предательски дрогнул.

– Нет. Мне удалось уничтожить его прежде, чем кто-либо смог заметить.

Облегченный выдох. Ладонь некроманта ложится мне на плечо.

– Не переживайте, Рон, вы все делали как нужно.

– Правда, милорд? – Только теперь поднимаю взгляд.

– Разумеется. – Темные глаза смотрят спокойно и дружелюбно. – Я не ожидал, что так скоро появится возможность… Впрочем, вы еще все узнаете. Хотя за Марека мне все же следует извиниться, он не вовремя выполнил приказ.

– Я никого не виню, милорд. Мне обидно, что такое простое дело не было завершено, а вам пришлось покинуть дом и явиться в город, чтобы забрать меня.

Некромант хищно улыбнулся:

– О, небольшая прогулка меня только развеселила!

– Но тот маг, в кабинете, явно был настроен против вас.

– Конечно против! Старина Трэн никак не может забыть одно давнее происшествие…

Глаза становятся все глубже и глубже. Если поначалу они казались небольшими озерцами, то каждый новый вдох заставляет их разрастаться, и вот передо мной уже целое зеркало, во весь рост, живое, колеблющееся, как парус на ветру, сотканное из тысяч тончайших нитей, раздвинув которые, можно попасть… В чужую память и чужое прошлое…


…Хорошие свечи. Не коптящие, как в гильдейском приюте, из чистого воска, и фитили не перекрученные. Хорошо живут богатеи, мне бы так… А и буду. Буду жить. Даже если для этого кому-то придется умереть. Даже если всем придется. Но сначала… Сначала они будут просить прощение. За все. За то, что смеялись надо мной. За то, что считают меня слабее. А я вовсе не слабый! Я сильнее многих. Очень многих. Буду. Когда-нибудь.

– Вы уверены, любезный?

– Да, господин барон.

Стучит пальцами по столу. Раздумывает. Думай-думай, старикан! За весть, которую я принес, ты раскошелишься! Должен. В конце концов, не обеднеешь ведь? А Трэн наконец-то получит по заслугам. Нечего было путаться с баронской женой! Баба ладная, спору нет, я бы и сам на нее залез при случае… Но он всегда успевает первым, сволочь. Всегда. А еще зовет себя другом.

– Ваши слова, несомненно, заслуживают внимания.

Да уж конечно заслуживают! Ну, быстрее соображай, старикан! Я не могу ждать долго. Если не успею убраться из города раньше, чем Трэн узнает, кто его сдал… У-у-у, об этом лучше не думать.

– Если желаете, господин барон, я могу оказать необходимые услуги.

– Необходимые?

А он вообще в здоровом уме? Глаза-то мутные, как рассол. Значит, надо убеждать. Вроде бы у меня раньше получалось… Правда, не с богатеями, у которых такие дома, что прямо слюни текут. Никак не получается сосредоточиться…

– Я помогу вашей супруге избавиться от плода.

Молчание. Ох, какое долгое… Ну нельзя же так! Правда, что мне остается? Смиренно ждать. Тьфу! Сколько еще понадобится лизать ноги каждому встречному? Год? Десять лет? Двадцать? Ничего, справлюсь. А потом все будут стоять на коленях передо мной.

– Нет.

Что он сказал?!

– Господин барон, я сделаю все лучше, чем любая знахарка, и здоровье вашей супруги ничуть не будет затронуто…

– Нет.

С ума сошел, что ли? Жена прижила ребенка от сопливого магика – это ли не позор для всего рода?

– Я попрошу вас о другом, любезный. Я слышал, что вы искусны в уходе за больными, посему… Моя супруга очень слаба, и рождение дочери едва не увело их обеих за Порог. Второго ребенка она не переживет, если только ей не поможет сведущий человек.

– Но этот ребенок…

– Я уже слишком стар и не могу надеяться, что обзаведусь наследником. А вы сами подтвердили: родится мальчик, так что… Я желаю, чтобы он родился. Вы останетесь в моем доме, дабы употребить все доступное вам искусство, пока дело не свершится.

Какое дело?! Я не собираюсь днем и ночью сидеть рядом с будущей роженицей и потакать ее капризам! Хотя…

Это время я буду под защитой барона, Трэна наверняка успеют отослать подальше, а там, глядишь, он где-нибудь и сгинет. Нет, ну каков подлец! Ребеночка-то оставил, свою плоть и кровь… Кровь и плоть. Ха! Мы еще посмотрим, кто будет праздновать победу! Этот ребенок станет моим, только моим. Моей плотью и кровью. Я знаю, что нужно делать, а времени… О, времени будет предостаточно! Род Талионов не против приблудной крови? Хорошо, пусть так. Но ты, старикан, даже не догадываешься, что твой наследник станет моим. Уж я постараюсь, изо всех невеликих сил…


«Любовь моя, возвращайся!..»

М-м-м? Я и не заметил, как…

«Вошел в Единение сознаний? Знаю… Впредь постарайся так больше не рисковать, обещаешь?..»

Да, драгоценная, я не ожидал, что… Хотя, все правильно. Близкое расстояние и физическое соединение – из-за руки, по-прежнему лежащей на моем плече. А еще врожденная способность второго участника Единения: слишком податливая и услужливая кровь, мигом принявшая ритм моего пульса, потому понадобилось лишь несколько вдохов, чтобы разделить память на двоих.

«Поправляю, он с тобой ничего не делил… Ты ворвался в вихрь его воспоминаний, воспользовавшись счастливой случайностью, и только…»

Ладонь дрогнула, оставила меня в покое и коснулась покрытого испариной лба.

– Жара, будь она проклята… Голова закружилась. Но нам пора, Рон. Мне крайне необходимы ваши знания касательно Мостов. Можете записать все, что помните?

– Прошу снова простить меня, милорд, но… – Показываю опухшее и перевязанное запястье. – К сожалению, когда я… во время задержания мне немного повредили руку. Но если вы согласны несколько дней подождать выздоровления…

Некромант что-то прикидывает, потом, видимо приняв окончательное и бесповоротное решение, хлопает меня по плечу:

– Но дар речи-то у вас при себе? Я не могу ждать, поэтому… Просто будете рассказывать.

– Могу начать прямо сейчас.

– Не мне, – машет он рукой. – Тому, кто будет проводить инициацию.

– Разве вы не…

– Я займусь своими сокровищами. Раз уж одно из них потеряно, нужно копить другое.


События пустились вскачь, и некромант – тоже. По дороге к лесному домику он едва ли не бежал, и мне стоило больших трудов поспевать за «милордом», потому что… В голове толпились мысли. Вернее, они только казались толпой, постоянно меняясь местами, сталкиваясь, водя буйные хороводы друг вокруг друга и всячески мешая выделить первостепенную для обдумывания.

Каждая минута теперь идет на вес золота. Марек похитил гномку, меня задержала стража, отравление воды не состоялось, некроманту пришлось явиться по вызову aisseh, его опознал старый неприятель. День, другой мы выиграли благодаря заступничеству больной женщины, но что дальше? Транис будет настаивать на дотошном расследовании и, вне всякого сомнения, убедит коменданта в превосходстве долга службы над долгом сыновним, стало быть, нам нужно готовиться к отпору. Трудно сказать, какова окажется сила натиска, но в любом случае «оружия много не бывает» – сия простая истина знакома каждому солдату. Правда, у поговорки имеется и продолжение, гораздо менее известное: «бывает мало ума».

Насчет ума вопрос оставлю открытым, а подумаю лучше над другим. Есть ли у некроманта оружие? Мертвяк, поднятие которого я видел в подвале? Маловато. Но вполне возможно, что помимо целого тела найдется еще с десяток кучек костей, достаточных для сооружения хотя бы скелетов. Или заготовки уже спрятаны в одной из кладовых. Но для бравого марша требуется Сила, Силу дает Мост, а обеспечить ее доставку к каждому из костяных солдат может только… Чем у нас обычно играются Мосты? Правильно, артефактами. Значит, за крайне непродолжительное время некроманту нужно успеть создать новую порцию отравы, провести инициацию Рикаарда и сляпать из подручных средств артефакт. Причем второе и третье занятия явно будут кому-то поручены, потому что сам «милорд» не способен добиться в них успеха. И кажется, я знаю этого «кого-то». А он, что любопытно, знает меня…


– Этот человек расскажет все, что вам нужно знать.

Занятно: со мной некромант разговаривал любезно, а сейчас его голос прозвучал холодно, пренебрежительно, почти презрительно. Так обращаются к тому, кто много ниже тебя, к грязи под ногами, еще способной принести пользу, но слишком малую, чтобы быть замеченной. Обычно эльфы не терпят по отношению к себе и сотой доли чувств, открыто проявленных «милордом». Обычно. Но видимо, причина, по которой Стир’риаги оказался в лесном домике и с молчаливой покорностью выслушивал приказы человека, обычностью не отличалась.

Некромант не стал задерживаться дольше, чем потребовалось, и оставил меня наедине с мастером и предметом его предстоящего труда. Принц напряженно, хотя и без прежнего страха ожидал встречи со своей судьбой, а эльф… Пожалуй, не ждал уже ничего.

Кисть руки с истончившимися пальцами, безвольно свешивающаяся с подлокотника кресла, лицо, и раньше не отличавшееся яркими красками, а теперь кажущееся почти прозрачным, как и пряди, стекающие нечесаными ручейками – вот и все, доступное осмотру. Остальное спрятано под тяжелым покрывалом, совершенно неподходящим для летней погоды. Неудивительно, что оно почти не колышется там, где должна находиться грудь эльфа: я бы давно задохнулся, если бы так укутался. Но кожа Стир’риаги похожа на сухой пергамент, следовательно, листоухому ни капельки не жарко. Мне это не нравится. Все не нравится. Особенно изменение цвета волос: насколько помню, оно означает не просто упадок жизненных сил, а…

– Я слушаю.

Шелест, тихий-тихий, даже листья разговаривают с ветром звонче. Нет, передо мной не враг и даже не тень врага, а туманная дымка, готовая растаять, как только солнце сделает над горизонтом еще один шажок.

Что можно почувствовать, встретив давнего и непримиримого, но стоящего у самого Порога врага? Удовлетворение? Азарт последней схватки? Злорадство по поводу бедственного положения своего противника? Наверное. Но я видел перед собой просто осколок прошлого. Очень давнего, все еще не забытого, однако слишком тусклого и хрупкого, чтобы выровненные чаши душевных весов хоть немного качнулись. Чем вызвано это странное, почти безучастное спокойствие? А ведь знаю, чем: костер ненависти погас, угли обратились в пепел, который вспорхнул в небо с первыми же вздохами утреннего ветерка. Потому что как нельзя обвинять кого-то в действиях, свойственных его природе, так нельзя и ненавидеть другое живое существо за поступки – близнецы твоих собственных. Если бы у меня отняли самое дорогое, я бы…

Хм. Несколько лет назад разъярился бы, а сейчас всего лишь задумаюсь: может, так и должно быть? Может, манящий свет сокровища предназначен не для меня? Посижу, поразмышляю, махну рукой и отправлюсь в свою кладовую – разгребать груды того, что имею, но чем еще не научился владеть…

– Потрудитесь быть кратким, у меня слишком мало сил и еще меньше желания что-либо делать.

Хм, язвительность никуда не исчезла, значит, разум эльфа все еще сохраняет ясность. Нужны ли мне прочие подробности? Нет. Стало быть, пора представиться по всем правилам.

Серебряные иглы покинули промежутки между позвонками, и я в полной мере ощутил витающий в комнате аромат приближающейся смерти. Серая госпожа уже заходила к эльфу. Посидела в соседнем кресле, вежливо осведомилась, когда удобнее прийти, на рассвете или на закате, взъерошила пыль на ветхом паркете пола и коснулась прохладными губами высокого, не знающего морщин лба, оставляя свой знак – знак непреходящей любви, ибо только смерть хранит верность живым от самого рождения до Порога, где встречает и заключает в объятия. На целую Вечность.

Стир’риаги не требовалось открывать глаза, чтобы рассмотреть мое лицо, но серебристые ресницы все же дрогнули, медленно поднимаясь и позволяя убедиться еще в одном признаке увядания: лиловая ночь сменилась тоскливыми грязно-серыми сумерками. Когда-то давно эльф, находясь под властью безграничной ненависти, незаметно для себя провел обряд, похожий на syyth, навсегда впечатав в память собственной плоти образ ребенка, нелепо, но действенно и безжалостно сокрушившего все надежды, тайные и явные; на опознание врага дяде понадобилось еще меньше времени, чем племяннику, но то, что я заметил в тусклых глазах, несказанно удивляло.

Уже знакомое по взгляду Мэя чувство. Завершение ожидания, нерадостное, зато приносящее облегчение. Еще вдох, и все закончится, плохое, хорошее ли – неважно, главное, больше не будет неизвестности и мучительного выбора из ничего. Будет спокойствие и уверенный шаг вперед, за дверь, ведущую в новый день, пусть ненастный и трудный, но новый. А плесень прошлого сгорит на огне жаркого очага, разведенном пришедшим. Другом? Врагом? Есть ли разница? Можно ненавидеть дарящего тебе глоток свежего воздуха, можно благословлять. Но какие бы чувства ни пылали в твоей душе, ты не забудешь главного. Того, что он пришел, когда был нужен, и ни мгновением позже…

Ни разу прежде я не видел Стир’риаги улыбающимся. Как же он становится похож на Кэла! Или, вернее, Кэл на него, потому что дядя все-таки появился на свет раньше.

– Пресветлая Владычица любит даже самого пропащего из своих детей.

Любит? Разумеется. Но еще и обожает играть с ними в странные игры.

– Ты пришел за мной?

В голосе слышатся нотки надежды. Не люблю разочаровывать, однако придется:

– Нет. За тобой пришел кое-кто другой.

Стир’риаги задумчиво сощурился:

– Посланец Совета? Что ж, не откажусь от встречи, хотя еще несколько месяцев назад всячески старался бы ее избежать. Полагаю, это старший из моих…

– Младший.

Губы эльфа скорбно сжались.

– Почему он?

– По собственному желанию. Мэй хочет задать тебе вопрос. Всего один.

И я знаю, как ты должен на него ответить. Фрэлл, я хочу, чтобы ты ответил именно так! Но не посмею вмешаться. Не посмею попросить или вынудить угрозами произнести несколько слов, что способны исправить ошибку. Не только мою, но и мою тоже.

– Вопрос… – Новая улыбка появляется на иссохших губах. – И конечно, тебе он известен? Тебе всегда все известно, ведь так?

– Не все и не всегда. К счастью.

Он три долгих вдоха смотрел на меня, потом еле заметно кивнул:

– Да, многих вещей лучше не узнавать никогда. Если бы можно было вернуть время вспять, я бы предпочел отказаться от знаний. Они бесценны, как настоящие сокровища, но вынести их на свет невозможно, а вечно оставаться сторожем темной пещеры… Это удел драконов. И только драконы могут с ним справиться, потому что бриллианты откровений – всего лишь игрушки. Для детей. Но кто-то обязательно должен следить, чтобы дети, играя, не поранили себя и других.

Недолгая пауза и печальный выдох:

– Я слишком поздно понял. Люди говорят: лучше поздно, чем никогда. Но вечно забывают добавить, что запоздавшая боль хуже всякой другой.

– Ты сам причинил ее себе.

– Верно, – усмехнулся эльф. – А могу я задать вопрос? Тоже один.

– И я должен буду ответить?

– Нет, не должен. Скорее я в долгу перед тобой… За все. И хочу взять на себя еще один долг, но о нем позже. А пока… Скажи, каково это, читать в душах?

Недоуменно приподнимаю брови:

– В душах?

– Да. – Он подался бы вперед, но намерения хватило лишь на судорожное движение головы. – Я умею читать только в глазах, и по твоим вижу: ты не осуждаешь меня.

Не люблю, когда мои чувства оказываются на чужих ладонях. Почти ненавижу. Потому долго и старательно учился прятать свои тайны от мира, но бывают минуты, когда прятки начинают утомлять. Просто устаешь и не замечаешь, как тщательно установленные щиты падают, обнажая…

Ты все равно не узнаешь, о чем я думаю, листоухий, но книга чувств раскрылась перед тобой на нужной странице.

– Я не судия.

– Конечно.

– И не палач.

– Знаю. Ты просто останавливаешь качели, на которых… Теперь я понимаю, что заставило тебя появиться на свет: некоторые вещи должны быть уничтожены.

– Не только вещи.

Эльф тихо фыркнул:

– Не только. И многие сами будут молить об уничтожении.

Странная беседа в странном месте при странных обстоятельствах. А может быть, обыденный разговор? И то, и другое. Если отбросить в сторону сор условностей, что остается? Умирающий. А на смертном одре врага старые распри уходят за Порог так же легко, как и души. В которых я все время читаю что-то неразборчивое.

Стир’риаги повторяет:

– Не осуждаешь. Потому что знаешь причину моих деяний?

– Я знаю, что она весома. Этого довольно.

– И твое сердце не рвется из груди от ненависти или от радости, что я скоро умру?

Присаживаюсь на край стола и устало замечаю:

– Радоваться стоило бы, убивая врага собственными руками, а не глядя, как это делает тот, кто оказался расторопнее тебя.

Кашляющий смех одобрил мои слова:

– Снова верно… Прости, что не дождался твоего удара, а принял чужой.

– Мне нет дела до тебя и твоей жизни, разбирайся с племянниками и Советом. Я не буду мстить. Не за что, да и… Похоже, ты сам себя наказал.

– Да, сам. И горжусь этим. По собственной воле выбрать путь к смерти дорогого стоит. Но вот смерть… – Эльф сжал пальцы на подлокотнике. – Смерть я тоже выберу сам, потому что ожидающая меня дама не в моем вкусе.

– Как пожелаешь.

– Но мне понадобится твоя помощь.

Насмешливо сдвигаю брови. Помогать врагу? Можно. Если мое участие продвинет его дальше по пути к поражению. Но в иных делах… Увольте.

Мой собеседник чувствует, что выбрал не то слово, и исправляется:

– Нет, твоя милость.

Стир’риаги сползает с кресла и, путаясь в складках покрывала, опускается на колени.

Что он делает? И почему сердце начинает прижиматься к ребрам и надсадно ныть?

– Я прошу тебя.

– О чем?

– Проведи меня за Порог.

– М-м-м?

Ну и просьба… Впору либо горько рыдать, либо задирать нос и пыжиться от гордости, потому что в проводники за Порог берут не каждого. Вернее, не берут, а почтительно просят оказать последнюю и самую драгоценную честь. Такой обычай существует и у некоторых людских племен, но эльфы придумали его много раньше, а красивая фраза на самом деле означает простое: «помоги мне умереть».

Когда воин понимает, что его раны невозможно исцелить, а сил поднять клинок нет… Когда честь запятнана и не подлежит очищению, но тяжесть самоубийства станет неподъемным грузом… Когда нужно умереть достойно и с легким сердцем, ищут того, кто сможет помочь. Того, кто нанесет решающий удар, избавляя от страданий душу и тело. Обычно на эту роль назначают близких друзей, боевых товарищей, возлюбленных – тех, кто не сможет отказать. Но просить о милости своего врага? Что ж, Стир’риаги удалось меня удивить. А удивление заслуживает быть оплаченным. Сторицей. Однако должна быть причина.

– Я подумаю. Но прежде ты объяснишь, почему просишь меня, а не кого-то другого.

Эльф кивнул, пошатываясь, поднялся и распахнул покрывало, обнажая грудь. Сзади, там, где нашу беседу слушал принц, раздался сдавленный испуганный возглас. И было отчего: плоть листоухого походила на изъеденную короедами поверхность бревна. Каверны, выемки, просевшая, словно под ней ничего не было, кожа – зрелище не из приятных. И чем ближе к сердцу, тем больше повреждений: отдельные провалы, казалось, доходили до самых ребер.

Спускаюсь вниз по ступенькам Уровней зрения, туда, где становятся различимы Кружева крохотных, почти безмозглых, но зато безжалостных существ, исполняющих приказ своего господина. Вряд ли некромант мог ожидать подобного исхода, хотя надо было понимать: плоть листоухих рождается и живет по несколько иным законам, нежели плоть людей.

Кровь эльфа не растворила в себе отраву, и второго Кружева Разума не возникло; пришельцы пожирали место своего обитания, но не плодились, оставаясь разрозненными группами. Если «милорд» желал подчинить себе Стир’риаги при жизни и в посмертии, то затея с треском провалилась. Эльф умрет, но и его тело будет разрушено в прах.

– Ты хочешь, чтобы Совет узнал обо всем ЭТОМ?

Листоухий вздрогнул, хотя я задал свой вопрос вовсе не из желания причинить боль или озадачить – честным эльфам нет никакого прока в знаниях о яде, проникающем в кровь незаметно, безболезненно и неотвратимо. Потому что любое знание о способах достижения смерти рано или поздно захочется применить по его прямому назначению.

– Нет.

Верное решение. Однако разговор с племянником все же должен состояться, и чем раньше, тем лучше:

– Ты сможешь поговорить с Мэем сейчас?

Стир’риаги качнул головой:

– Если таково твое желание.

– Я не желаю. Просто спрашиваю. Времени не так уж и много… Особенно у тебя.

– Да, времени немного. – Он снова запахнул покрывало. – Позовешь?

– Разумеется.

Направляюсь к двери и слышу робкое:

– А что со мной?

Ах да, есть же еще его высочество…

– Думаю, вам не стоит присутствовать при разговоре двух родственников. Идемте.


Мэй уже не лежал, а сидел на кровати, но с прежней хмурой миной на лице. Все дети одинаковы: стоит миру вокруг них повернуться в другом направлении, как рождается смертельная обида на всё и вся. Хорошо хоть бусину не выкинул. Правда, белый шарик лежит рядом с ладонью эльфа, не в ней. Брезгует? Боится? Пусть сам выбирает причину своих поступков. Но лишь после того, как завершит более важное дело:

– Твой дядя поговорит с тобой. Прямо сейчас.

Недоверчиво поднятый взгляд, не узнающий меня.

– На первом этаже, правый коридор от входа. Там одна лишь открытая дверь.

Выражение лилово-серебряных глаз не меняется.

– И поторопись, если хочешь успеть.

Он спросил бы, успеть «что» или «куда», но не решается. Поднимается на ноги, проходит мимо. На мгновение замедляет шаг, но, может быть, мне это только кажется? Ведь скрип ступенек уже затихает где-то внизу…

– У тебя много друзей-эльфов?

Следовало бы усмехнуться, но лучше придержать ехидство при себе: мальчик и сам не понимает, что в невинном вопросе звучит не интерес касательно расы моих многочисленных знакомых, а завистливое сожаление об отсутствии таковых у вопрошающего.

– Вообще-то, именно эти двое скорее мои недруги.

– Почему?

– Потому что мы по-разному видим одни и те же вещи… Присаживайтесь, ваше высочество, пока есть свободная минутка, стоит использовать ее для отдыха.

Рикаард подумал над моими словами и примостился на краешек кровати, но тут же снова пустился в расспросы:

– А что потом?

– Потом?

– После отдыха?

Опираюсь спиной о стену рядом с дверным проемом.

– Какая разница?

Мальчик с видом знатока поясняет:

– За отдыхом всегда следует труд. Меня так учили.

Не могу удержаться, чтобы не съязвить:

– Ах, вас все же чему-то учили…

Щеки его высочества оскорбленно вспыхнули румянцем:

– Я…

– Простите. Прошлые события, сопровождавшие наши встречи, не давали повода задуматься о глубине ваших познаний… в разных предметах.

Он смущенно опустил голову и упрямо повторил:

– Меня учили.

– Разумеется. Не могли не учить как возможного наследника престола.

– Никакого престола не будет.

Рикаард произнес эти слова совсем тихо, но без ожидаемой мной злости, с одной только грустью.

– Уверены?

– Есть Дэриен, есть Рианна. Я больше не нужен.

Правильно. Ты и должен именно так себя чувствовать. Сестренка считалась ущербной, а потому не рассматривалась претенденткой на власть, старший брат, заполучивший неизлечимую болезнь, также выходил из борьбы, и все внимание было обращено на последнего из королевских отпрысков. Внимание, услужливость, готовность исполнить любой каприз, напускное дружелюбие и иллюзорная преданность. В мгновение ока потеряв все это, немудрено озлобиться. А потом, когда первая волна злобы схлынет, оставив на берегу души горький песок сожалений, можно загрустить. Навечно.

Но, как верно заметил мой кузен, все – и созидание, и разрушение – начинается внутри нас, а не снаружи. И убедить себя в необходимости либо правильности действий можно только самому.

– Ничем не могу помочь.

Он кивает, не поднимая глаз. Но если дело только в отстранении от игры за престол…

За власть нужно бороться. Однако следует помнить: по завоевании благосклонности сей дамы бой не закончится, поля сражений продолжат множиться, каждое из них постепенно усеется телами поверженных врагов, и весь пройденный путь окажется… одним большим кладбищем. Тихим и пустым. А уж что такое пустота, я прекрасно знаю!

– Разве что…

Его высочество затаивает дыхание.

– Есть один человек, которому вы нужны больше всего на свете. Вы сами. А мнение остальных – всего лишь ветер. Он способен принести прохладу посреди летней жары или заточить клинки зимней стужи, это верно. Но от ветра всегда можно укрыться за стенами своего дома. В своем сердце.

– Но… нельзя же вечно сидеть взаперти!

С детьми трудно спорить, они всегда задают неожиданные вопросы и находят выход из лабиринтов, ставящих в тупик самого мудрого взрослого.

– Нельзя.

– И что тогда делать?

– Выходить за порог. Прогуливаться по округе. Смотреть, как живут люди. Перекидываться словами с теми, кого встретишь на своем пути. Примерять на себя чужие жизни.

– Зачем?

– Чтобы окончательно понять, что они вам не подходят, что у вас должна быть своя собственная жизнь.

Рикаард упрямо мотнул головой:

– Но как я узнаю, куда мне идти?

– Просто идите. Знание непременно встретит вас… где-нибудь. Оно терпеливо сидит на камне у обочины, вслушиваясь в звуки шагов, и ждет.

– Ты в это веришь?

– Я это знаю.

В самом деле знаю. Сколько раз у самого случались подобные встречи… и не сосчитать. Но я только потом понимал, с кем меня сводила судьба. Только после расставания. Правда, об этом принцу лучше пока не догадываться, пусть сначала чуть подрастет.

– А что еще ты знаешь?

– Вы спрашиваете с умыслом, верно?

Он немного смутился, но продолжил:

– Ты знаешь, как проводить Инициацию?

Ах, вот о чем речь!

– Да.

– А ты… можешь ее провести?

Солгать? Ответить искренне? Не буду ни отрицать, ни подтверждать свои умения:

– Зачем?

– Значит, можешь?

Любопытно, что уклончивый ответ или парирование косвенным вопросом всегда воспринимается как признание. Конечно, в большинстве случаев так и есть, но рискованно доверяться правилу, из которого существует множество исключений. К тому же, если собеседник интересуется, для какой цели вы примените испрошенные знания, значит, у него есть причины опасаться оного применения.

– Почему вы спрашиваете?

Золотисто-карие глаза вспыхнули яростью желания:

– Мне нужно стать…

– Не торопитесь. Могущество – еще не все.

– Но тогда я буду нужен. Ведь буду?

– О да! Каждому встречному магу, замысливающему покорение мира. Вы хоть понимаете, ваше высочество, какую незавидную участь хотите избрать?

Рикаард растерянно хлопнул ресницами.

Не понимает? Попробую объяснить:

– Мост никогда не действует по собственному желанию. Даже хуже – он вынужден действовать наперекор себе. Своему страху, своим надеждам, возможно, своей любви. Питать текущей через тело Силой магические цацки – это вы считаете целью, достойной достижения?

– Но с помощью артефактов…

– Вы еще вспомните легенды о древних героях! Уверяю, все было вовсе не так, как излагают менестрели. Не было восторга и упоения. Усталость, опустошение, скучное повторение одного и того же – вот к чему вы стремитесь. Кроме того… Вмешательство в вашу плоть изменит вас. И, возможно, вовсе не в желаемую сторону.

Принц слушал и почти уже слышал, но упрямствовал:

– Рианна-то не страдает, наоборот, все теперь с ней любезничают, сам Глава гильдии на поклон ходит!

– Вам нужно именно это? Поклоны и лживые любезности? А вы знаете, каким трудом они были заслужены? Знаете, что ваша сестра находилась между жизнью и смертью, и лишь случайно смогла успешно пройти Инициацию? Знаете, что она чувствовала, исполняя свой долг?

– Ри не рассказывала, – виновато сознался принц.

– Нужно было рассказать. Потому что моим словам вы не сможете поверить полностью, в конце концов, я не Мост.

«А вот тут ты грешишь против истины, любовь моя… Ты – то же самое, но только течет через тебя не Сила, а ее злейший враг…»

Спасибо за напоминание, драгоценная, однако мальчишке вовсе не нужно знать больше того, что он уже успел увидеть и изучить.

«Как пожелаешь…»

– Да, не поверю!

Смотрит с вызовом, отчаянно и упрямо.

– Ваше высочество…

– Ведь если что-то не получится, можно все поправить! С Дэриеном так и было, я знаю!

Да, поправить можно. И пожалуй, это веский аргумент.

– Вы твердо уверены?

– Да!

Чем моложе разум, тем меньше сомнений он испытывает, потому что не успел еще обзавестись опытом совершения необдуманных поступков. Но мы и правда ничего не теряем…

Изумрудные нити Кружева, набухшие бутонами Оконечных узлов. Словно фиалки, дожидающиеся прихода ночи: когда последние лучи солнца угаснут, а над горизонтом взойдет одна из сестер-лун, нежные лепестки распахнутся, одаряя мир волшебным и одновременно таким простым ароматом…

Ты никогда не будешь обладать могуществом Рианны, твое высочество. Только один Источник. Но почему именно этот? Почему?

Лютня Восточного Предела, Mo-Ceyani. Принцу больше подошел бы Колодец, а то и Факел, однако… А впрочем, что меня смущает? Все правильно. Порывистый, хрупкий, неистовый, решительный, но бесконечно уязвимый и безнадежно мечтающий – именно таким и должен быть распоряжающийся Силой Восточного Предела. Но восток славится еще одним сокровищем, не доступным более никакой стороне света: на востоке восходит солнце, начиная новый день. И может быть, струны Лютни когда-нибудь расскажут мальчику, что утро означает не только завершение ночи, утро знаменует начало дня.

Змейки Пустоты, благодарно посвистывая съеденным по пути воздухом, свились в клубок на моей ладони, невесомый, зато болезненно ощутимый. Как странно, моя спутница для всего окружающего мира несет быструю и неотвратимую смерть, но никогда не причинит мне вред сама, а любой другой легко способна отвести. Щит и меч. Оба – лучшие под лунами этого мира, но оба в нем нежеланные. Потому не буду злоупотреблять гостеприимством, примусь за дело.

Крохотные головки невидимых змеек поднялись над клубком и замерли, ожидая приказа. Сейчас, мои хорошие, только присмотрюсь получше… Мишеней совсем немного, и вы без труда сможете их поразить, но будьте осторожны и… ласковы. Не нужно впиваться острыми зубами в Кружево ребенка, достаточно лишь коснуться. Нежно-нежно, словно целуя. Поняли?

Они сорвались с ладони, спиралями прорезая пространство, отделяющее меня от принца. Дотянулись, на доли вдоха застыли перед Узлами, потом, повинуясь моему наставлению, коротко и мягко ткнулись в места смыкания изумрудных «лепестков», и тут же недовольно отпрянули, потому что я напомнил о необходимости возвращаться.

Бутоны вздрогнули, раскрылись, наполняя пространство ароматом Силы, а принц испуганно вцепился пальцами в раму кровати.

– Что… это?

– То, чего вы желали.

– Но разве ты…

– Инициация проведена.

– Так быстро? Ты же ничего не делал!

– У меня свои способы, ваше высочество. Но результат тот же, что и у придворных магов.

Рикаард дышал часто-часто, наклонившись вперед, едва не падая, а и без того бледная кожа побелела еще больше.

– Не сопротивляйтесь, ваше высочество. Но не потакайте ей.

– Кому?

– Силе. Она способна и согреть, и испепелить.

– И что мне делать? Это так… странно… я почти не чувствую ни ног, ни…

Я подошел и присел на корточки рядом с кроватью, чтобы видеть лицо мальчика и смотреть прямо ему в глаза.

– Вслушайтесь в себя, ваше высочество. Что вы чувствуете? Где рождается поток, бесчинствующий сейчас в вашем теле?

Рикаард постарался последовать моему совету и спустя пару вдохов растерянно моргнул:

– Он… внутри. Где-то в груди. Но ведь так не должно быть? Ведь Источник находится далеко отсюда и…

– Все правильно, Источник – далеко. Но для Моста не существует расстояний.

Еще можно сказать, что Сила течет по слою Пространства, принадлежащему нашему Пласту, но все же отделенному тоненькой стеной от материи, составляющей плоть живую и неживую. В определенных местах, там, где сгустки Прядей означают наличие живой плоти, эта стена совсем слаба и легко пропускает через себя струйки Силы – так творят волшбу маги. Но лишь тела Мостов являются воротами, широкими или узкими, это уж как повезет. А ворота, как всем известно, можно открывать и… закрывать.

– Представьте, что Сила – это струи воды. Они текут через вас и просачиваются наружу. – Еще как просачиваются, кстати; вынужден продолжать выгуливать Пустоту, иначе вся округа узнает, что появился новый, готовый для подвигов Мост. – Текут по руслам рек. Видите их, эти русла? А теперь вспомните Виллерим и выложенные камнем каналы. Вспоминаете? Хорошо. Вы можете построить точно такие же внутри себя. Не торопитесь, складывайте камешек к камешку, ждите, пока они прильнут друг к другу, берите следующий… А когда закончите сей труд, возведите на каждом из каналов шлюз, и дальше все будет в вашей власти: когда нужно, вы поднимете створку, когда нужно – опустите…

Он справился. Не слишком быстро, несколько раз ошибаясь и начиная сначала, но справился. Последняя струйка Силы иссякла, и Рикаард торжествующе посмотрел на меня:

– Я все сделал правильно?

– Не знаю. Вам виднее.

– Но ты говорил так уверенно…

Я со вздохом разогнул ноги, поднимаясь.

– Моя уверенность была нужна вам, только и всего.

Золотистый взгляд сверкнул укором:

– И ты даже не знал, получится или нет?

Пожимаю плечами:

– Должно было получиться.

– Должно?! Ты всегда так поступаешь?

– Как именно?

– Не зная, что произойдет?

– Позвольте заметить, ваше высочество, когда знаешь все наперед, жить становится скучновато.

– Да как…

Принц намеревался продолжить высказывать свое возмущение, но о косяк двери тяжело оперлась рука Марека.

– Ты вернулся?

Глубоко посаженные глаза русоволосого выглядели мутными и совершенно ввалившимися, а на лице и груди под расстегнутой рубашкой начали проступать зеленовато-серые пятна.

– Да.

– Извини.

– Разве есть повод извиняться?

Марек мучительно сглотнул и еще сильнее стиснул пальцы, ногтями впиваясь в дерево:

– Не знаю.

– Тогда зачем побеспокоился? Встал с постели? Тебе нужно лечь.

– Я хочу поговорить.

Недвусмысленное движение головы в сторону принца указывало: разговор должен произойти без свидетелей.

– Вот что, побудьте пока здесь, ваше высочество, я скоро вернусь.


– Высочество? – дотащившись до своей лежанки, переспросил Марек, впрочем, без особого удивления и интереса.

– Да, мальчик – принц.

– Его беда…

– Верно. А у тебя есть своя?

Он сделал глубокий вдох.

– Помнишь, я говорил про память? Про то, что часто не могу вспомнить, где был и что делал?

– Помню.

– Так вот, вчера… Память осталась. Но лучше бы ее не было!

Мне не так уж часто попадались навстречу люди, погруженные в трясину отчаяния (скорее я сам был и остаюсь мастером унывать по причинам и без оных), но различать, насколько глубоко увяз в сем неприятном чувстве собеседник, научился. Всего есть несколько уровней погружения.

Первый, когда беда задела вас только краешком своего плаща. Еще все можно повернуть назад, можно все исправить, причем небольшими усилиями. Но хмурый взгляд и угрюмый вид будут вашими спутниками, хоть и ненадолго.

Второй, когда из раны начинает сочиться кровь. И снова еще не все потеряно: порез зашьем, зазубренный клинок отточим, пробитую кольчугу снесем к кузнецу, пусть, зараза, чинит, ведь божился, что броня будет служить верой и правдой. Позлимся, конечно, побуяним, налакаемся самого дрянного эля, поссоримся с лучшим другом, а потом будем жалеть и ждать момента, чтобы исправить ошибки.

Третий, когда беда стоит над вами с занесенным мечом и прикидывает, в какое место лучше ударить, а вы шарите пустыми пальцами по земле, пытаясь нащупать выроненное оружие и отползти в сторону, подальше от смертоносного лезвия. Сил, конечно, почти не осталось, но мысль продать жизнь подороже еще не покинула вашу голову.

И последний, когда вы стоите на пороге пиршественной залы, а беда, расположившись за широким столом, дружески кивает вам, разливает в бокалы вино и машет рукой: мол, заходи, я уж заждалась. Вы заходите, присаживаешься напротив, берете хрустальный бутон, наполненный тягучим и горьким хмелем, делаете глоток… И все перестает существовать. Вы еще живы, но вам нет дела ни до мира вокруг, ни до себя. Потому что вы знаете: это предел. Последняя граница, с которой невозможно вернуться. Так вот, Марек был уже у этой границы.

Но если в его глазах по-прежнему видны лучики света, значит, что-то держит парня, держит крепко, не позволяя уйти?

– Рассказывай по порядку.

Он согласно кивнул:

– Вчера, с той гномкой… Ты разговариваешь, а я вдруг чувствую, что думаю не своими мыслями. Думаю: надо заполучить малявку. Потому что она подходит для чего-то.

– Ты сказал: «Юность, не знающая страха».

– Может быть. Вот своих слов не помню, хоть убей! Потом был провал, как раньше; правда, он закончился еще по дороге, в лесу, но стало только хуже. Словно вернулся домой, да дом без меня занял кто-то другой: иду, волочу на себе гномку, не знаю, зачем, но не могу ни остановиться, ни отпустить ее… Словно руки и ноги живут сами по себе.

– А дальше? – спросил я, когда Марек замолчал. – Ты пришел сюда и..?

– И снова не могу вспомнить, что случилось. Я проснулся уже в комнате, долго не мог пошевелиться. А когда смог, понял: все плохо.

Он вдруг дернулся и приподнялся на локтях:

– Но не это важно. Уходи отсюда!

– Уходить?

– И мальчишку с собой бери, и малявку эту… А если не сможешь, хоть сам уходи!

– Но почему?

– Я не знаю, что со мной, не знаю, зачем притащил из города гномку, вообще ничего не знаю, но мне… страшно. Вдруг этот кто-то другой во мне прикажет убивать? И я… – Марек вдруг всхлипнул. – Я не хочу. Если от моей руки будут умирать люди, Серая Госпожа не примет меня в своем доме.

А и верно, не примет. Оставит бродить по задворкам, там, где грешные души вынуждены вечно страшиться быть сожранными гаарпами – псами Повелительницы Серых Земель. Не знаю, правы ли люди в своих представлениях о мире за Порогом, однако виденное мной свидетельствует: все может быть. А может и не быть. Но лучше заранее позаботиться о собственном посмертии, пока есть время и средства, не так ли?

Я сел рядом, с минуту смотрел, как тяжело, рваными рывками поднимается грудь Марека в попытках дышать, и все же решился:

– Ты не виноват в случившемся.

– Хочешь меня успокоить? – грустно улыбнулся русоволосый. – Спасибо. Но не надо, я все равно умру, и лучше, если не успею натворить новых бед.

– Да, ты умрешь. Но произойдет это вовсе не по воле богов, а из корыстного желания безжалостного человека.

Марек непонимающе нахмурился:

– Человека? О ком ты?

– Твоя болезнь вызвана участием «милорда». Проще говоря, он тебя отравил.

– Но как? – Парень выглядел ошарашенным. – Я знаю много разных ядов и обязательно заметил бы!

– Эта отрава иного свойства, чем все прочие на свете. Она живая. Как грибница, которая разрастается и разрастается, пока не сожрет пень в труху. Но ты ничего не замечаешь, живешь, как и прежде, пока не становится слишком поздно, чтобы выздороветь.

– Но это… можно лечить?

– Можно. В течение нескольких дней после отравления и при соблюдении определенных условий. К примеру, если не двигаться подолгу, а к тому же еще и простудиться, лечение вообще не потребуется. Впрочем, вполне возможно, что яд, предназначенный тебе, сильнее того, с жертвами которого сталкивался я.

Русоволосый помолчал, пристально глядя на меня, и сделал единственно возможный из моего признания вывод:

– Ты говоришь так, будто нарочно пришел сюда.

– Верно.

– Но тогда…

– «Милорд» намеревается отравить весь Мирак. Но беда даже не в том, что люди станут подчиняться его воле, как это делал ты. Гораздо страшнее другое: после своей скорой и неминуемой смерти все они составят войско труповода. Вот тогда угроза гибели нависнет над Западным Шемом и прочими государствами. А ты думал, так и будете в скелетики играть?

В глазах Марека отчаяние дополнилось ужасом:

– Он хочет сначала убить, и только потом… Но ведь и старых костей в земле достаточно! Зачем же убивать?

– Затем, что на каждую кучку костей нужно потратить уйму Силы для поднятия, а тут хватит и нескольких капель. К тому же трупы не будут портиться, оставаясь пригодными и готовыми для нужд некроманта в любой миг. Но, конечно, сначала многим людям придется умереть.

Забавно. Парень не казался мне излишне чувствительным и боящимся запачкать руки, а на деле вышло иначе: был готов служить некроманту, но восстает против убийств. Может быть, виной всему его происхождение? Потомственный лекарь как-никак. Но тогда «милорд» крупно просчитался, обманутый легкостью обращения Марека с уже мертвыми телами. В самом деле, если человек не падает в обморок от вида крови или разложившейся плоти, сие не означает, что он готов бездумно и бесстрастно убивать.

– Это значит, что я тоже…

– Да. После смерти ты станешь его верным слугой.

У меня не было причин жалеть парня, но также не было и причин добивать, просто… Бывают моменты, когда между правдой и ложью нет разницы: кто бы из них ни покинул ножны, смертельный удар парирован не будет.

Молчание. Тяжелое дыхание, становящееся все более редким. И спокойное, но решительное:

– Нет. Я не нанимался в услужение после смерти… Не хочу быть одной из его кукол. – Взгляд с робкой надеждой: – Можно тебя попросить?

– О чем?

– Если труп будет сожжен, его же нельзя поднять?

– Разумеется.

– Тогда, как только я умру, пообещай, что сделаешь это!

Не слишком ли много я должен делать для умирающих? Помочь одному, ублажить второго… Впрочем, мне – жить, а стало быть, нести ответ за души, приближающиеся к Порогу и просящие о последней услуге.

– Обещаю.

Он выдохнул и обессиленно опустился на лежанку:

– Хорошо.

– Но прежде позволь спросить – не хочешь ли напоследок отомстить убившему тебя?

– Как?

Я ухмыльнулся, припоминая подробности беседы с Мантией о бродячих духах.

– Есть одна возможность. Но сначала ответь: хочешь?

В глазах русоволосого полыхнула злость:

– Спрашиваешь!

– Тогда слушай. Вряд ли некромант будет читать по тебе молитву, не похож он на человека, заботящегося о нуждах своего окружения. Но именно в этом и будет состоять его главная ошибка! Пока молитва не прочитана, душа не может удалиться от тела и ступить в Серые Пределы, понимаешь? Ты останешься здесь, рядом, привязанный к телу, но неспособный в него вернуться. И вот тогда начнется самое интересное: в твоей плоти выращено заклинание, позволяющее «милорду» управлять тобой. Разумеется, при жизни ты мешал ему использовать эту власть постоянно и полно, но когда он будет считать тебя умершим… Не преминет прибегнуть к чарам. Наполнит нити заклинания Силой и… Наступит твой черед. Как только почувствуешь движение потока, ныряй в него и плыви – прямо в себя, а там уж сообразишь, как действовать. Но учти: ты должен добраться до узора заклинания в голове раньше, чем Сила достигнет всех кончиков заклинания. Это трудно, но исполнимо, нужно только желание.

– О, оно есть! И ты даже не представляешь, какое сильное!


У двери в свою комнату я столкнулся с Мэем. На лице эльфа можно было прочитать глубочайшую задумчивость, но ни единого иного чувства.

– Поговорил с дядей?

Серебристые волосы слегка колыхнулись, из чего можно было заключить: мне кивнули.

– Он тебе больше не нужен?

Новой волны на глади серебряного моря не последовало Мэй переступил через порог и, не обращая внимания на все еще сидящего на кровати принца, присел рядом, уставившись напряженным взглядом куда-то то ли на подгнившие половицы, то ли сквозь них.

Отлично, будем считать молчание знаком согласия. К тому же, и впрямь не следует терять лишнего времени, но прежде чем справлять тризну, нужно найти в шкафу сознания приличествующие полочки для всех имеющихся фактов.

Стир’риаги ничем не показал, что с нетерпением ждал моего возвращения: так же, как и племянник, сидел, погрузившись в размышления. И возможно, родственники думали о схожих вещах, к примеру, о прощании с жизнью по всем надлежащим правилам. Проще говоря, эльф наверняка возносил молитву своим богам.

Я молча примостился на подлокотник соседнего кресла, чтобы не слишком устать, ожидая, пока разговор с небожителями будет окончен, но не успел даже поудобнее устроить пятую точку, как услышал ехидное:

– И чем ты приворожил моего племянника? Поделишься секретом? Можешь не волноваться, все равно унесу его с собой в Серые Пределы.

– А чем тебя приворожила моя мать? Ты ведь был влюблен в нее, верно?

Не знаю, почему у меня это вырвалось, я вовсе не собирался ворошить давно похороненные в прошлом воспоминания, тем более те, о которых мне было известно лишь с чужих слов.

Стир’риаги поднял голову, внимательно, но без какого-либо выражения посмотрел на меня и ответил:

– Я до сих пор восхищаюсь ей.

– Но не любишь?

Бескровные губы посетила улыбка:

– Любовь… Позволь спросить, а что ты знаешь о любви?

М-да, пристыдил. Когда-то мне казалось, что я люблю Мин, но разговоры с кузеном заставили усомниться в правильном названии для испытываемых чувств.

Говорят, что влюбленные не могут подолгу находиться вдали друг от друга? Но я поступаю так и не страдаю. Говорят, что влюбленные не видят друг в друге никаких недостатков? Ерунда, для меня все глупости Мин ясны, как на ладони. Говорят, что… А впрочем, обо всем этом всего лишь говорят. Но слова не могут в точности передать то, что происходит глубоко внутри, там, где вместе с дыханием рождается чувство.

– Наверное, ничего.

Эльф серьезно кивнул:

– И это лучший ответ, который можно дать. Даже тот, кто любит и любим, не может сосчитать все грани бриллианта любви… Драгоценность, которую невозможно купить, но которая может быть подарена каждому из нас без учета заслуг и достоинств.

– Но ты любил?

Лиловые сумерки во взгляде листоухого замерцали вечерними звездами:

– Неужели тебе важно знать именно это? А как же все остальное? Неужели ты не хочешь спросить, почему я оказался здесь? Не хочешь узнать, что собирается сотворить этот сумасшедший умник?

Хм, хорошее определение для некроманта. И ведь оно совершенно верно: тот, кто умеет говорить с водой, живет на границе безумия и в любой миг может пересечь ее.

– Мне нужно знать все, о чем ты говоришь, но то… Важнее. Не спрашивай, почему, я не смогу ответить.

– Хорошо, не буду терзать тебя вопросами, – согласился эльф. – Я любил твою мать.

– И чем для тебя была эта любовь?

– Восхищением. И по сей день я, даже злясь и ненавидя, не могу винить ее в своих бедах.

– Разумеется! Ты винишь меня.

Прозрачные ручейки волос качнулись, когда Стир’риаги выпрямил спину, принимая величественную позу.

– И это тоже одна из граней любви: прощение любого прегрешения, даже предательства. Раньше я прощал, не понимая, теперь понял и убедился, что все делал правильно.

– Но меня обвиняешь по-прежнему?

Он хохотнул:

– А как же! К тому же кто, если не ты, разрушил мои планы заставить Кайю заплатить за гибель племянницы? Или был другой виновник?

Признаю:

– Не было.

Бледные веки устало смежились.

– Хватит о прошлом, спрашивай, что тебе нужно еще.

– Твое знакомство с некромантом?

– Произошло в столице как раз, когда я сговаривался с придворным магом касательно убийцы моей племянницы. Безумец искал мастеров по созданию артефактов, и я, развлечения ради, предложил свои услуги. А весной, после встречи с тобой, не особо раздумывая, пришел искать приюта у старого знакомого.

– Не раздумывая?

Эльф подтверждающее кивнул:

– Да.

– Тебе это не показалось странным?

– В то время нет. Но теперь, пожалуй…

– Он еще тогда отравил тебя.

Если учесть, что крошечные существа в крови способны выстраиваться в цепочку заклинания при воздействии Силы, мысль о том, чтобы влиять на волю эльфа, могла прийти в голову некроманту и совершенно случайно. В конце концов, виденное лично мной мастерство создания структур просто поражает! Наповал. (Зачем вся эта фраза? Как можно предусмотреть нечаянно?)

– А по прибытии на место, разумеется, продолжал пичкать ядом, пока не…

– Удостоверился, что разрушает мое тело, – процедил Стир’риаги.

– И остановился лишь потому, что мертвым ты был бы бесполезен.

– Именно так.

– Но поскольку ты еще жив, стало быть, артефакт…

– Еще не создан.

– Такому мастеру, как ты, не составило бы труда осуществить скромную мечту «милорда». В чем же причина задержки?

Эльф недовольно сморщился:

– Твои похвалы греют мое самолюбие, но увы, остаются лишь пустой лестью… Я тешил себя надеждой справиться с ядом, как ты его называешь. Беспочвенной надеждой. Мне казалось: нужно лишь выиграть немного времени, и все решится… Решилось. Примерно неделю назад я понял, что изменения необратимы и нет смысла продлевать беседу с болью, а эта госпожа неугомонна и болтлива сверх меры.

– И приступил к исполнению приказа?

– Для начала попросил собрать все необходимое. К примеру, живую душу. И она была доставлена, правда, вместе с телом.

На лице листоухого появилось смешливое сожаление, а у меня перехватило дыхание. Как я мог не подумать о таком предназначении, избранном некромантом для Мирримы?! Предполагал, что малышка нужна для выкупа, но совершенно не учел валяющиеся прямо под ногами факты, громко заявляющие: ради воплощения своей мечты, «милорд» легко пренебрежет любыми благами… Дур-рак!

– Но работа еще не начата?

Стир'риаги утвердительно кивнул:

– У меня не было достаточно времени, к тому же… Без подпитки Силой я сейчас не сотворю чар, подвластных даже младенцу.

Для артефакта нужна живая душа? Не всегда. Впрочем, в сем условии есть доля истины: Мост лишь наполняет Силой Кружево предмета, но действует предмет сам. А что потребно для самостоятельных действий? Подобие разума. Однако возникает небольшая трудность…

Простые магические предметы действуют одинаково вне зависимости от окружающего мира и его условий. Это, бесспорно, удобно – в точности знать, какой результат последует. Но тогда для каждого отдельного действия нужно творить отдельный артефакт, что весьма накладно и громоздко, гораздо выгоднее вложить в один-единственный предмет несколько заклинаний, чем таскать с собой целую сумку увесистых игрушек, потому что наилучшие артефакты созидаются из металла или камня. Поскольку же чары, составляющие суть артефакта, являются замкнутым, недоступным извне контуром, необходим посредник между источником Силы и магическим предметом, чувствующий намерения Моста и выбирающий из скопления чар именно те русла для течения Силы, которые принесут наибольшую пользу. Для складывающихся обстоятельств, разумеется.

И все же можно справиться другими средствами. И уж точно обойтись без причинения вреда моим знакомым!

– Но почему – душа? Разве требовалось что-то сложное? Для поднятия и поддержания трупов в нужном качестве хватило бы и самого простенького заклинания.

Эльф широко улыбнулся:

– Хватило бы. Но я думал совсем о другом.

– О чем же?

– О смерти. Я устал жить, только и всего. Похищение же заставило бы начать поиски, которые рано или поздно привели бы сюда и… Уж меня не стали бы держать в заключении!

Верно, с эльфом, да еще пораженным странным недугом, расправились бы без церемоний и как можно скорее.

– Но ведь могло случиться и так, что никто бы не обратил внимания, мало ли пропадает людей и нелюдей?

– Могло. – Улыбка стала почти торжествующей. – Но я тщательно подобрал условия, чтобы такого не случилось.

– Можешь не продолжать. Если под них подходила похищенная, я и сам догадаюсь, что это были за условия!

Крикливость, буйность, дерзость и вместе с тем очаровательность, потому что легко не заметить исчезновение серой мышки, но когда гаснет настоящий фейерверк…

– Я должен рассказать еще что-нибудь?

– Мне нужно быть уверенным в одной вещи, но… Тебе она вряд ли известна. Ты ведь не знаешь, как некромант творит свою отраву?

Стир’риаги вздохнул:

– К сожалению, до сего таинства меня не допускали.

– Тогда вопросы исчерпаны. Разговор с Мэем удался?

– Как сказать… – На меня посмотрели почти лукаво. – Он должен решать сам. Но я ответил на его вопрос так, как считаю правильным. Без снисхождения и жалости к кому бы то ни было.

Что ж, могу только уважительно склонить голову. Еще при жизни не следует поддаваться чужим желаниям и действовать противно собственной природе, а уж встречая смерть, и вовсе можно забыть обо всем, кроме своей души. Правда, ей тем легче будет ступить за Порог, чем слабее она привязана долгами к миру живых, стало быть, кое-какие уступки все равно понадобятся.

– Знаешь, чувствуешь какое-то странное удовлетворение, сознавая, что некоторые вещи остаются неизменными даже у самого Порога.

Эльф почтительно коснулся правой ладонью складок покрывала на своей груди:

– Рад, что сейчас мы чувствуем одинаково. Возможно, мы могли бы стать друзьями. Если бы…

– Если захотим, станем. Но только в другой жизни. В той, что придет вслед за этой.

– А она придет? – В глазах листоухого мелькнуло сомнение.

– Обязательно. И знаешь, почему? Потому что не возвращается в мир только тот, кто не натворил ошибок.

– Ну, тогда мы точно встретимся! А теперь… Не пора ли прощаться?

– И прощать.

Эльф опустил взгляд и долго молчал прежде, чем тихо признаться:

– Мне будет одиноко без моей ненависти.

– Ты ненадолго останешься в одиночестве, не успеешь соскучиться, как вернешься.

– Но я не буду помнить, верно?

– И пусть. Память – не лучшая спутница, она все время тянет назад, когда нужно идти вперед.

– Наверное, ты прав. Что ж… Прощай. Нет, до встречи!

Киваю:

– Где-нибудь и когда-нибудь.

Пустота похожа на волну прибоя: накатывается на тело эльфа, ласково лижет иссохшие пальцы, каждым движением невидимого языка поглощая плоть и терзающую ее боль. Стир’риаги улыбается. До самого последнего мига. Светло и счастливо, улыбкой уходящего на желанный покой. Счастливо, но чуточку грустно. А может быть, мне мнятся в выражении лица умирающего чувства, вовсе ему не свойственные? Не знаю. Но мне отчаянно хочется видеть счастье и грусть, поэтому я вижу. И слышу в затихающих вдохах голоса прожитых Стир’риаги дней.

Эльф тает, как снежинка, рискнувшая опуститься на теплую ладонь, чтобы погибнуть, но поразить воображение своим совершенством… Линии оплывают и тускнеют. Все могло произойти мгновенно, но я не хочу, чтобы мой враг уходил из жизни, страдая и ненавидя. А еще не жажду переживать вместе с ним каждый из прошедших дней, память о которых хранится в сплетении Прядей: то, что заставило наши пути пересечься, прояснено, а прочие тайны пусть уйдут за Порог вместе со своим хозяином… Кружева распадаются узелок за узелком, медленно, осторожно, почти незаметно, так, что и мои глаза не успевают уловить миг, по истечении которого опустевшее покрывало сиротливо съеживается в кресле.

Пора уходить. Но еще целый вдох, удивленно задержавшийся в груди, я смотрю на розовые хлопья, невесть откуда появившиеся среди складок ткани, а по комнате тонко и еле заметно разносится аромат цветущего яблоневого сада…


Окрик некроманта застал меня на середине лестницы, по пути наверх:

– Рон, как успехи?

– Милость богов сопутствует вашим желаниям: инициация проведена, и сейчас мальчик отдыхает.

– Отдыхать будет потом, – радостно пообещал «милорд». – Веди его сюда!

Первым, что бросилось в глаза при входе в комнату, используемую некромантом для своих опытов, было неподвижное тело Марека, вытянувшееся на длинном столе. Значит, пока я вел беседы с эльфом, все завершилось? Надеюсь, парень внял моим советам, хотя… Что бы ни случилось, способ справиться с возможной напастью у меня имеется. Жаль, из оружия один посох: проще и действеннее было бы подрубать мертвякам ноги. И руки тоже. Чтобы не могли ползать.

Принц, увидев бездыханное тело человека, который совсем еще недавно дышал и вел осмысленные речи, замер на месте, пришлось подтолкнуть его высочество вперед, чтобы не перекрывал линии возможной атаки. Кажется, мальчик обиделся на сей грубый жест с моей стороны, но прекословить не стал, потому что силился оторвать взгляд от мертвеца, но никак не мог это сделать.

Я посчитал необходимым изобразить удивление и тревогу:

– Что случилось?

– Несчастный скончался.

Ну да, несчастный. Или, вернее, несчастливый, поскольку ухитрился связаться с неблагодарным злодеем.

– Его недуг был так опасен?

– Увы, увы! – запричитал некромант. – Я знал об этом, но не говорил, дабы не волновать юношу и позволить ему провести последние дни в покойном неведении.

– Но болезнь не перекинется на нас? Мор же, как лесной пожар: не успеешь оглянуться, окажешься в огненном кольце и сгоришь.

– Нам нет нужды беспокоиться, поверьте!

Темные глаза недовольно сузились.

Разумеется, мне ничто не угрожает, я же не пил отравленную воду. И принц не пил, потому что нужен только живым, а судя по всему, некромант способен лишь замедлить распространение яда в теле, но отменять смерть не научился. Впрочем, его ведь больше занимало отнятие жизни, а не возвращение…

– Как скажете, милорд. Но для чего вы велели привести…

– О, исключительно чтобы проверить, насколько хорошо выполнено поручение. И если оно исполнялось не с надлежащим тщанием, виновный понесет наказание. – От последних слов некроманта повеяло затхлым холодом склепа.

Рассчитываешь поглумиться над эльфом? Поздно.

– И что требуется для проверки?

– Иди сюда, мой мальчик! – позвал «милорд».

– Хотите сказать, тело уже подготовлено к поднятию? Но ведь еще час назад я видел Марека живым, а за прошедшее время вряд ли было возможно…

– Рон. – Бесстрастность обращения жестко хлестнула по ушам. – Я ценю ваше умение думать, но советую не прибегать к нему слишком часто.

О, вот и начались угрозы. Правила изменились? О да! Но я успел чуть раньше своего противника, и теперь началась полностью моя игра.

Покорно склоняю голову:

– Как скажете, милорд.

– Так-то лучше.

Он снова манит принца пальцем:

– Иди-иди, не бойся! Хорошо… А теперь протяни ручку и дотронься до дяденьки!

Рикаард медлит, и даже по напряженной спине мальчика чувствуется, как он хочет спросить совета, но не смеет обернуться.

– Делай, как говорят, – разрешаю я.

Некромант бросает на меня настороженный взгляд, но, поскольку принц приступает к исполнению приказа, оставляет сомнения про запас.

Вообще-то, вовсе не обязательно доводить дело до прикосновений, Мост вполне может снабжать Силой и предмет, находящийся на расстоянии фута, только на большем удалении поток начинает рассеиваться, теряя необходимую густоту. Но, разумеется, проще и надежнее установить осязаемую связь между материями.

Подрагивающие пальцы принца осторожно касаются щиколотки трупа. Проходит совсем мало времени, не более вдоха, но некроманту не по душе ждать – он хватает руку Рикаарда и грубо прижимает к мертвой плоти. От неожиданности мальчик раскрывает больше «шлюзов», чем необходимо, и Сила вплескивается в тело Марека излишне мощно.

Именно эта случайность, пожалуй, и помогла душе парня справиться: проходы по нитям заклинания были слишком узки для высвободившегося потока, и Сила, скопившись озерцом, задержалась на доли мгновения, решившие все.

Лежащее на столе тело дрогнуло. Принц вскрикнул и отдернул руку, вырываясь из хватки некроманта. Тот, во все глаза, восторженно глядя на воплощение своих чаяний, не упорствовал, разжал пальцы и словно забыл о существовании Моста. Можно понять, почему: на расстоянии руки сейчас творилось волшебство, тщательно рассчитанное и точно исполненное, предназначенное для достижения самых дерзких и смелых целей, о которых и мечтают-то лишь единицы. Вернее, виновник происходящего был уверен, что все вершится по его воле и без отступлений от начертанного плана, прочие же присутствующие в комнате придерживались на сей счет собственного мнения.

Тело покойного медленно село на столе, потом неуклюже встало на ноги. Некромант торжествовал, не переставая шевелить губами. Надо было мне раньше обратить внимание на эту особенность всегдашнего поведения «милорда», раньше бы догадался, на чем основано его могущество. Впрочем, я и так справился скорее, чем мог предполагать. Вот только что дальше? Прекратить порядком надоевшее представление? Или немного подождать, позволив…

Марек неловко шагнул, взмахнул руками, словно стараясь сохранить равновесие, и… с силой опустил ладони на плечи некроманта. Тот опешил, но не придавал особого значения происходящему, пока не услышал вполне связное и отчетливое:

– Вздумалось поиграть?

Конечно, голос звучал не совсем как при жизни, но и я, и принц могли бы засвидетельствовать: принадлежал именно Мареку. Первым намерением «милорда» было отпрянуть, но не получилось – объятия мертвяка оказались непомерно тяжелыми и столь же крепкими. Дыхание некроманта замедлилось, потом вдруг сорвалось с цепи, мешая говорить:

– Т-ты… ты… как… не… быть… почему…

– Не нравится, что кукла ослушалась хозяина? Плохой хозяин, значит!

«Милорд» шевелил губами быстро-быстро, видимо, пытаясь заговорить остающуюся в теле воду, но все усилия уходили впустую, как та же вода в раскаленный солнцем песок. Принц смотрел на обнявшуюся парочку с недоумением, но без страха, наверное, решил, что Марек был вовсе не мертв, а лишь умело притворялся. Меня разворачивающееся зрелище изрядно забавляло, но я зря ослабил вожжи управления событиями. Переведя взгляд на меня и увидев на моих губах снисходительную улыбку, некромант сначала замер, как столб, потом дико взвизгнул, рванулся, объятия мертвяка распались, и «милорд» зайцем кинулся к маленькой двери у дальней стены.

Нужно было не медля следовать за ним, но лишившийся опоры Марек стал падать на принца и пришлось подставлять свое плечо, чтобы он не раздавил опешившего мальчика. А когда оживший труп был надежно прислонен к столу и я наконец-то смог отправиться в святая святых труповода, одного короткого взгляда хватило, чтобы понять: опоздал.

Некромант на коленях ползал по полу, залитому водой из разбитых плошек, гладил ладонями густые островки, разбросанные по лужицам, и безостановочно тараторил:

– Как такое могло произойти? Все было правильно, все было так, как нужно, я не мог ошибиться… Ведь я же не мог ошибиться? Но я ошибся… Но я не мог ошибиться… Они всегда меня слушались, мои волшебные, всегда… Я не мог ошибиться, я самый могущественный маг в мире! Я умнее всех их… Но я ошибся… Этого не может быть! Это несправедливо! Я не мог ошибиться…

Мантия тихо кашлянула.

Что-то желаешь добавить, драгоценная?

«Только одно: взгляни на его Кружево Разума…»

Я послушался совета и ужаснулся: по ослепительно белым нитям бежали не отдельные золотистые искорки, как положено, а крупные скопления искр, довольно быстро сливающиеся в единое целое на поверхности Внутренней сферы, там, откуда исходят основные приказы разума.

Что происходит?

«Говоря простым языком, он сошел с ума…»

Но из-за чего?

«Из-за крушения своего мира, любовь моя… Это так свойственно людям. Как только знакомые с детства или возведенные юностью стены разрушаются, человек думает, что вместе с его ничтожной лачугой рушится и весь остальной мир… И вместо того, чтобы отстраивать дом заново, быть может, и в другом месте, он рыдает на останках мечты, пока пепел сгоревших надежд не забьет нос и горло…»

Разве только люди так поступают? Ведь я сам…

«Ты вдоволь наошибался, любовь моя, но в конце концов осознал простую истину жизни: нужно научиться быть необходимым самому себе, а уж потом – всем остальным… Тогда любое крушение будет всего лишь расчисткой места под новый дом, более крепкий, более теплый, более уютный…»

Я закрыл дверь, оставляя некроманта наедине с останками многолетнего труда, в единый миг ставшего бесполезным лишь из-за того, что самонадеянный умник пренебрег обычаем и не помог душе убитого им парня спокойно отправиться за Порог. В древних традициях есть много странностей и еще больше глупостей, но все они возникали не на пустом месте и не от избытка воображения у перепивших на гулянке весельчаков. «Милорд» блестяще продумал свои действия, создал средство, позволяющее без особых усилий обзаводиться армиями мертвяков, но не счел нужным хоть немного изучить законы, по которым живут души умерших… Печально, конечно, зато теперь я могу быть твердо уверен: тесной связи между безумцем и тем, кто стремился уничтожить шекку, не существует. Если бы они работали в паре, некроманту было бы известно основное правило подготовки трупа: добиться отсутствия души. Хотя, использование райга в качестве ручного зверька еще не означает осведомленность в прочих деталях жизни после смерти.

– Что с ним такое? – робко спросил принц.

– Ополоумел, говоря по-простому. И теперь, боюсь, не представляет интереса как собеседник.

– Сошел с ума?

– Да.

– Но…

– За это нужно благодарить Марека.

– Если и вправду хочешь отблагодарить, то… помоги мне уйти. Окончательно.

Лицевые мускулы трупа двигались неохотно, но и того, что я видел, хватало для понимания: парню плохо. Вернее, его душе, оставшейся в ловушке почти чужого тела.

– Сейчас?

Совсем тихое пожелание:

– Если можно.

Я кивнул, сложил руки перед грудью, упирая сжатые в кулак пальцы правой в раскрытую ладонь левой, склонил голову и обратился с просьбой к той, что могла меня услышать хоть на краю света:

– Благодетельная госпожа, да будут просторы подвластных тебе земель обширны, а мир на них незыблем, снизойди до путника, страждущего упокоения, прими его в милости своей и одари прохладой последнего поцелуя…

За спиной раздался шелест, похожий на пение шелковых листьев на ветру, но только когда пришелица выступила вперед, я понял, что это шуршит всего лишь подол.

Какой глупец дал ей имя Серая Госпожа? Наверное, он и жемчуг назвал бы просто серыми катышками! Кружево сумерек в складках длинного платья, иней морозных узоров на ресницах, серебро весенней капели в косах… И полные неподдельной нежности глаза юной девушки.

Она подошла к Мареку, ласково погладила позеленевшую щеку, приподнялась на цыпочки и коснулась мертвых губ своими. А миг спустя мир вокруг заполнился музыкой, грустной, как шаги дождя по крышам, но каждый ее звук, затихая, уносил с собой сожаления и печали, оставляя в сердце только тихий покой исполненного долга.

– Если бы я знал, что вы так прекрасны, госпожа…

– Стал бы искать со мной встречи? – улыбнулась пришелица.

– Э…

– Конечно не стал бы. И я не стану. И не поцелую, пока не придет срок.

Она повернулась к принцу, с открытым ртом наблюдающему за пришествием божества:

– Запомни, малыш, с теми, кто не слушается взрослых, случается самая большая беда на свете: они сами не становятся взрослыми. Запомнишь?

– Д-да, госпожа…

– Я проверю. И если нарушишь слово, приду. Но не в гости, в гости я прихожу только к тому, кто умеет приглашать. Вот к нему, например!

Звонкий смех, заполнивший уши, растаял много позже своей хозяйки, лишь когда Мэй с хмурым лицом заглянул в дверь и сообщил:

– Вокруг дома толпятся какие-то люди, и не с пустыми руками. Тебе это интересно?

– Мне это, можно сказать, безумно интересно!

Снаряженный комендантом отряд? Вовремя. Тем более что мертвые тела должны быть преданы огню, да и о живых следует позаботиться надлежащим образом.


Сон есть подобие смерти – так утверждают мудрецы, постигшие тайны мироздания. Но спящего никогда не спутаешь с умершим, разве что обморочного, Миррима же весьма и весьма походила на труп: ни малейшего движения, бессильно расслабленные мышцы, потускневшая кожа. И как будто даже остывает… Нет, это уже разыгралось мое истосковавшееся по неожиданностям воображение, а теплота тела осталась почти прежней, лишь немного уменьшившись, как если бы гнома и вправду заснула. Зато в коридоре о сне даже не мечтали:

– Я исправно плачу подати, господин комендант, на обмундирование и оружие для гарнизона крепости делаю скидки, за которые, если в Гильдии узнают, меня и моих наследников на поколения вперед объявят сумасшедшими, и что же получаю взамен? Запрещение пройти к собственной племяннице!

– Прошу вас, мастер, подождите совсем недолго. Необходимо убедиться, что девочке не причинено вреда, а после того сразу же, в немедленном порядке…

Гедрин бушевал за дверью комнаты давно, с того самого момента, как стало известно о возвращении похищенной и как только почтенный кузнец смог добраться до крепости, но пока натиск тяжелой гномьей пехоты, состоявшей из обеспокоенного дядюшки, угрюмой домоправительницы и виновато поддакивающего подмастерья, удавалось сдерживать. Честно говоря, не предполагал, что просьба об обеспечении «тишины и покоя» будет воспринята столь серьезно. В конце концов, даже Знак Мастера – еще не безоговорочный приказ подчиняться, но комендант счел предъявление медальона достаточным основанием хотя бы для того, чтобы прислушиваться к моим словам. Кроме того, в отсутствии вреда действительно следовало убедиться и, надо сказать, не очень-то это получалось.

С четверть часа я промучился, подбирая глубину погружения во Внутреннее зрение, чтобы разобраться, каким образом гнома лишена сознания. В результате только остановившись, не дойдя пару шагов до Третьего уровня, смог во всех подробностях увидеть совершенно кошмарное существо. Больше всего оно походило на разожравшуюся гусеницу, десятками, если не сотнями тончайших ножек вцепившуюся в Кружево Разума малышки. В материальном воплощении чудовище, скорее всего, было той же самой слизью, в изобилии сотворенной некромантом, но действовало немного иначе: не спешило раствориться в крови или выстроить цепочки управления, а незатейливо поглощало искры и исключало любое их движение по нитям Кружева Разума из Внутренней сферы в прочие закоулки тела. Довольно рискованный способ лишить жертву возможности сопротивляться, но действенный, вне всякого сомнения. Если, разумеется, тщательно следить за временем, поскольку без приказов из Внутренней сферы сердце бьется неохотно и недолго. Впрочем, разве «милорду» требовалось сохранять похищенной жизнь? Только лишь до часа сотворения артефакта, не дольше, потом Мирриму ждала Вечность. В каменной или железной клетке… По моему, что особенно мерзко, недосмотру.

Конечно, можно заявить: никакой вины нет. В самом деле, мог ли я предполагать намерения некроманта, вживленные в сознание Марека? М-м-м… Мог. Особенно располагая знаниями о способах творения артефактов. Правда, нужно было еще учесть желание Стир'риаги привлечь внимание со стороны, а сие представляется уже весьма затруднительным. Так почему же чувство вины не отступает?

Очень просто. Потому что на месте гномки мог оказаться кто угодно. И потому, что я с куда меньшим рвением заботился бы о спасении неизвестного мне существа, нежели о… Фрэлл! Я не должен ТАК думать. Есть ли разница, кто именно оказался в беде из-за моего стремления оттянуть миг воздаяния за содеянное? Никакой. Я всего лишь должен делать что умею и как… Нет. Лучше чем умею.

Задача? Сорвать «гусеницу» с места и выгнать вон. Звучит просто, но на деле… Как добраться до кисельного тельца, прячущегося где-то внутри черепа гномки? Жало Пустоты пройдет любым извилистым коридором, однако слишком велика опасность, что по пути моя вечно голодная спутница не сможет удержаться и… Непоправимо разрушит плоть девочки. Значит, нужно найти другой способ.

Из чего состоит материя? Из волокон, прядей… Прядей пространства. Это просто гобелен, нити которого можно… раздвинуть. Но Пустота способна только разрушать, зато Сила вполне годится на то, чтобы вбить клин и позволить просочиться между Прядями. Следовательно…

Я повернулся к Рикаарду, который задумчиво и бесстрастно созерцал неподвижно лежащее тело гномки.

– Понимаю, девочка вызывает у вас не самые приятные чувства, но должен попросить о содействии в…

– Не самые приятные? – Принц рассеянно улыбнулся. – Почему?

Что значит, почему? Она была причиной, участницей и свидетельницей того самого, первого раза, когда самолюбие мальчика оказалось неожиданно и болезненно уязвлено. И никаких чувств? Я ожидал, что принц заупрямится, припомнив события годичной давности, а он… Делает вид, будто все забыл. Или… не делает?!

– Ваше высочество, ответьте на вопрос, только прямо и искренне. Вы помните эту девочку?

Рикаард уверенно кивнул:

– Конечно помню.

– И обстоятельства, при которых встретились, помните?

– Да.

– Все обстоятельства в точности?

Он удивленно нахмурился:

– Я же сказал. Что-то не так?

– А позвольте спросить, что вы чувствуете, глядя на нее?

– Она миленькая, – без задержки ответил его высочество и смущенно зарделся: – Только не подумай ничего такого!

– Я-то не подумаю, а вот ее дядя… Тьфу! Я не о таких чувствах говорил! Ненависть, злость, желание отомстить… Вы ничего этого не чувствуете?

И вот тут принц растерялся по-настоящему:

– Н-нет… Я знаю, о чем ты говоришь. Правда, знаю! Но почему-то… И все-все помню, но не могу… ненавидеть. Словно те чувства кто-то взял и… унес прочь. Насовсем.

Вот-те раз. Или я чего-то не понимаю, или… совершил очередную ошибку.

Драгоценная!

«Я слышу в твоем голосе страх? Или мне чудится?.. Не волнуй меня так, любовь моя!»

Признаться, я в самом деле немного испугался, драгоценная, и теперь уповаю лишь на твою мудрость и осведомленность в таинствах мироздания.

«Каких именно?..»

Принц уверяет, что его память не претерпела изменений, однако не испытывает прежней…

«Но это же так просто, любовь моя!..»

Просто?

«Проще простого, и ты сам мог бы догадаться… Скажи, какое важное событие произошло совсем недавно в жизни мальчика?..»

Э… Инициация. И что с того?

«Снова ленишься думать!.. Какие действия ты произвел с Оконечными узлами Кружева его высочества?..»

Раскрыл, высвободив кончики Нитей.

«И?..»

Что?

«Когда Нити перестают соприкасаться друг с другом и обращаются вовне, хранящиеся на них крупинки воспоминаний легко могут не удержаться и покинуть насиженное место…»

Но он заявил, что все помнит!

«Все, касающееся внешних проявлений: краски, звуки, ощущения… Но только не чувственные образы…»

Почему? Я в чем-то ошибся? Мне не следовало браться за Инициацию?

«Ты все сделал прекрасно, любовь моя, много лучше и осторожнее, чем эти придворные криворукие умельцы… Но таковы свойства чувств: они живут большей частью на поверхности Нитей и при любом повреждении связей легко теряются в небытии… А Инициация именно повреждение, хотя и не наносящее истинного вреда…»

Разве утрата чувств – не вред?

«Многие сочли бы ее бесценным даром… К примеру, воспоминания об ушедшем из жизни возлюбленном. Любая женщина желала бы сохранить память без примеси безутешного горя…»

Но если чувства теряются при размыкании Узлов, то в этом случае и любовь не сохранится, ведь так?

«Все чуточку сложнее… Теряются лишь недавние впечатления, те, что не успели впитаться в Нити, для долгой же памяти нужно время или… небывалая сила самого чувства…»

Но насколько давние чувства утратил принц?

«Спроси у него сам…»

Хм. Спросить можно, вот только… Получается, что я, поддавшись чужому азарту, совершил… нет, не ошибку. Преступление. По незнанию и небрежности лишил мальчика тех сокровищ, о которых он, возможно, будет жалеть всю оставшуюся жизнь, и цену которым уж точно не способен понять.

– Ваше высочество…

– Прости, я не хотел! Эта госпожа, конечно же, заслуживает всяческого уважения и…

Уважения? Несомненно. Но отчасти вынужденного, если вспомнить о бушующем за стенкой дядюшке.

– Оставим в покое девочку. Скажите лучше, ваше высочество, то, что вы не испытываете прежних чувств, вас пугает?

Рикаард снова задумчиво взглянул на гному.

– Нет…Точно нет. Мне совсем не страшно.

– И не жалко?

Золотисто-ореховые глаза изумленно расширились:

– Мне нужно жалеть? Но… если все помню правильно, я вел себя тогда… как-то глупо. И сейчас даже немного стыжусь. Нет, очень хорошо, что прошлые чувства исчезли! Ведь я могу теперь вспоминать прошлое, не переживая его заново, правда?

В какой-то мере. Если принц уверит себя, что не утратил ничего необходимого… Как все-таки забавна жизнь! Одно время я сам только и жил ненавистью, потом мечтал стереть все воспоминания, а сейчас, задумываясь над ощущениями, понимаю: чувства ушли и без вмешательства извне. Растворились, рассыпались, испарились. Осталась лишь память о них. Память о том, что они БЫЛИ. Правда, я все меньше и меньше верю в их реальность; похоже, узлы моего «кружева наоборот» изначально были не слишком сомкнуты.

– Мы непременно поговорим об этом, ваше высочество, но мне важно знать – вы не откажетесь помочь спасти жизнь этой девочке?

– Она в опасности? – заинтересованно уточнил Рикаард.

– И весьма большой.

– Конечно не откажусь!

Заметив в глазах принца охотничий азарт и желание погеройствовать, я покачал головой:

– Вынужден огорчить: требуется ваша помощь, но… без вашего прямого участия.

– Как это? – хлопнули густые ресницы.

– Вы еще слишком плохо умеете обращаться с Силой, а у меня нет права на ошибку, поэтому… Будет похоже на сон. Возможно, даже приятный. Отважитесь?

– Да! Что требуется?

Желание помочь, конечно, дело хорошее, но оно не должно быть безрассудным и скоропалительным. Придется серьезно поговорить с его высочеством и объяснить, почему не стоит соглашаться со всеми подряд предложениями и выполнять все без исключения просьбы, а пока…

Добиться Единения сознаний нетрудно, особенно если ваш напарник не ставит препонов, довольно лишь заглянуть ему в глаза, но с одним непременным условием: глубоко-глубоко. Пройти сквозь зеркальную поверхность взгляда к истокам отражений. Только первый раз кажется невозможным, поскольку под рукой имеется одна лишь робкая вера в то, что там, ЗА тонкой гранью, что-то может существовать. И если силы этой веры не хватит, у вас ничего не получится. Я, к стыду своему, почти не верил, но у меня не было выбора, тогда, в случае с молодым шаддом, на кону стояла жизнь. Теперь все стало проще, тень веры сменилась уверенностью, неведение – знанием, и не отвлеченным, а подкрепленным личным опытом. Мои родичи совершают первое Единение еще в раннем детстве, со своими родными матерями, и потому не умеют сомневаться в собственных возможностях. Я теперь тоже… не сомневаюсь. Но в полной мере осознаю поставленные пределы, а это еще печальнее, чем терзаться сомнениями.

Можно было и не погружать принца в сон, однако после вынужденного пользования другим Мостом больше не поддамся ленивой небрежности: Рианна была потрясена раскрывшимся перед ней миром, ее брат может быть восхищен не меньше, а мальчику крайне опасно раньше времени увлекаться могуществом.

Струйка Пустоты истончилась до едва ощутимой иглы и застыла над ладонью, ожидая повелений. Знаю, моя хорошая, ты готова, да и я – вполне. Чуть-чуть пошире раскроем один из шлюзов, выпустим нить Силы, столь же тонкую, закрутим для пущей крепости и пустим вокруг тебя. По спирали, плотно укладывая витки, близко-близко к твоей прожорливой пасти, но так, чтобы клыки лишь обиженно и звонко клацали…

Прядей много, они переплетаются друг с другом, образуя неповторимый узор, но все же между ними есть проходы. Невидимые глазу, как бы я ни старался обострить зрение. Лишь Пустота в доспехе Силы способна разнюхать путь и устремиться по нему. Десяток слоев, сотня, еще одна… Считать бесполезно, сбился бы сразу же, потому что все внимание уходит на слежение за наспех выкованным «оружием». Моя спутница рвется в бой, и стоит больших усилий удержать поводок и прежде еще раз тщательно осмотреть место сражения и противника. Да, все правильно, ударить по ножкам «гусеницы» так, чтобы она не успевала их отращивать, а потом прогнать. Только и всего!

Чудовище, созданное безумным гением некроманта, оказалось трусливее, чем я ожидал, – стоило превратить в прах всего с десяток ниточек, связывающих тельце с Кружевом Разума, «гусеница» дрогнула и пустилась в бега. Сначала пятясь неуклюже и неуверенно, потом все быстрее и быстрее, словно ясно чувствовала мое отвращение, а боялась его больше, чем уничтожения. Миг, когда первые сгустки слизи добрались до дыхательных путей Мирримы, я едва не пропустил, но вовремя спохватился и вторую пасть Пустоты, уже не нуждавшуюся в строгом ошейнике, направил на встречу с бегущим врагом…

Больше времени понадобилось, чтобы осторожно извлечь «оружие», не повреждая Пряди. В таком деле торопиться не просто вредно, а крайне губительно. Я отпустил сознание принца на свободу, загнал свою зверушку обратно в бездну и довольно потер лоб. Влажный… Неужели ухитрился вспотеть? Вот они, недостатки плоти, во всей их красе!

– И когда мы начнем?

Начнем? Что? А-хм…

– Мы уже закончили, ваше высочество.

Золотисто-ореховые глаза обиженно округлились:

– Так быстро? Я даже ничего не заметил!

– И не должны были. Кстати, за это вы вправе обвинить меня в дурном обращении, но надеюсь, теперь лучше понимаете, что значит быть Мостом.

– Почему «лучше»?

– Потому что в те моменты, когда надо питать текущей через вас Силой артефакт, вы, скорее всего, будете находиться именно в забытьи.

– И я никогда не узнаю…

– Только с чужих слов. Да, это обидно. Больно. Жестоко. Несправедливо. Но я предупреждал, помните? Сожалеете о своем решении? Еще можно все вернуть обратно.

Принц перевел взгляд на гномку, к щекам которой постепенно возвращался румянец.

– Но ведь я помог ей?

– Да, ваше высочество.

Ему требовалось принять решение, возможно, одно из самых важных в жизни – нужно было раз и навсегда принять избранный путь со всеми его колдобинами и рытвинами, со скользкой глиняной обочиной, размытой дождем, с камешками, так и норовящими забраться в сапоги. Решиться легко. Следовать своему решению гораздо труднее. Но в тот момент, когда я уже был готов плюнуть и провести обратную инициацию, Рикаард поднял голову – с уверенностью, отчасти похожей на прежнюю, но обзаведшейся новыми оттенками: спокойной радостью человека, перед которым наконец-то распахнулась дверь родного дома.

– Значит, все правильно.

Но я не успел ни похвалить принца, ни укорить, потому что гномка, чье сознание поспешило вернуться, не открывая глаз, заорала что-то вроде «А-а-а! Пусти!», присутствующими в коридоре соплеменниками этот ор был воспринят как зов боевой трубы, укрепления в лице коменданта и стражников пали, а нам с его высочеством пришлось приложить все возможные усилия, чтобы не оказаться растоптанными или, хуже того, обвиненными в насилии, на которое недвусмысленно намекало содержание и громкость крика…


– А с виду совсем не кажется опасным, – сообщил о своем впечатлении комендант, закончив разглядывать на свет содержимое стеклянного сосуда.

Я согласно кивнул, но на всякий случай пояснил:

– Не только с виду. Та порция, что держите вы, скорее всего, не станет опасной ни при каких обстоятельствах.

– А эта? – спросил Транис, со смесью опаски и интереса во взгляде покосившись на плошку, обосновавшуюся на столе рядом с моей рукой.

– Эта… – Как бы так высказаться, чтобы и азарт не разжечь, и страх не рассеять? – Способна разделить ваши тело и сознание. Навсегда.

Маг счел необходимым уточнить:

– Так была похищена гномка?

– Именно.

– Но почему вы сказали «навсегда»? Ведь не далее как полчаса назад вами…

– Позвольте заметить: не мной одним. Без крепкой и продолжительной связи с Источником я ничего не смог бы сделать.

Возможно, стоило приложить все мыслимые усилия и скрыть принадлежность принца к малочисленному и в силу того ценящемуся на вес золота роду незаменимых в магическом деле существ. Возможно. Однако тогда я не мог бы полностью сосредоточиться на борьбе со студенистым питомцем некроманта, а шанс упустить из виду пару-тройку струек Силы все равно оставался бы очень высоким, любой опытный маг довольно быстро почувствовал бы проложенную от Источника тропинку и без труда определил бы, куда она ведет.

– Но если трудности только в количестве Силы…

Я строго посмотрел Транису в глаза:

– Вы видели, насколько тяжело далось мальчику участие в исцелении?

И это было сущей правдой – спустя несколько минут после того как затих гомон родственников, вновь счастливо обретших друг друга, принц тихо и незаметно погрузился в беспробудное состояние. По уверениям Мантии выходило, что Рикаард просто обязан некоторое время уделить сну – наилучшему и самому дешевому средству восстановления сил, поэтому я не стал предпринимать попыток разбудить мальчика. И другим не позволил, разумеется.

– Но…

– Возражения не принимаются. А теперь представьте, что подобным образом окажутся поражены хотя бы два человека? Придется выбирать, кого спасать первым, не так ли? Но учтите: второй может не дожить до момента начала исцеления.

– Зачем вы заведомо усложняете условия? – с легким недовольством осведомился комендант. – В действительности вовсе не обязательно произойдет то, о чем…

– В действительности происходят гораздо более непредсказуемые вещи, – огрызнулся я.

Ну почему всегда нужно спорить именно в тот момент и по такому поводу, который не вызывает сомнений? Правда, сомнений лично у меня… Но все равно, могли бы и сами раскинуть мозгами!

– Насколько непредсказуемые? – ехидно переспросил Транис.

– К примеру…

Встаю и задумчиво взвешиваю в ладони взятую со стола глиняную плошку:

– Содержимого сей невеликой посудины вполне хватит, чтобы господин маг оставил нашу теплую компанию без своей персоны, и поверьте: проделать подобное будет не особенно сложно.

– Но есть еще и…

– Господин комендант, я помню. Но так же хорошо помню, как нехитрые движения посоха заставили вас задуматься над приглашением в кабинет кого-то из стражников, так сказать, лишний раз поберечься. Из чего делаю закономерный вывод: ваши тылы не так уж надежно защищены, как вам бы того хотелось. И не смотрите на меня осуждающе, я не люблю причинять людям вред. Достаточно того, что не мешаю им самим лезть в петлю… Но мы отвлеклись. Итак, предположим, некто, замысливший захватить город, а для начала – обезглавить гарнизон, успешно добрался до вас обоих. Так кого лечить первым? Думайте, господа, я подожду вашего ответа. Только учтите, если ничего не надумаете сами, предположения могут быть воплощены в жизнь, и решение о спасении будет принимать кто-то другой.

Они переглянулись, словно спрашивая друг друга, шучу я или схожу с ума? Потом обе пары глаз, голубая и каряя, снова взглянули на меня, убедились, что на моем лице за прошедший миг ничего не изменилось – в частности, серьезность не только не убыла, но и существенно приросла, – и озадаченные поставленным вопросом мужчины погрузились в размышления.

Есть несколько разновидностей трудных задачек, каждая из которых требует своего подхода. Но кроме того, есть задачки, не имеющие сколько-нибудь приемлемого решения. Именно такую я и задал, впрочем, не рассчитывая на догадливость моих собеседников, а преследуя совершенно иную цель – доказать очевидное: необходимость уничтожения угрозы в зародыше.

Конечно, можно было исполнить задуманное немедленно и лично, Пустота не отказалась бы сытно пообедать. Но превращая в прах улики, я сразу же подставлял под неминуемый удар себя. Доказывать правоту с пустыми руками? Увольте! Все наблюдения, сделанные за время многолетнего пребывания на просторах Шемов, кричат об одном: люди верят только в то, что могут потрогать собственными руками, в крайнем случае, попробовать на зуб или понюхать. Наверное, это правильно – принимать в расчет действительно существующие вещи, а не словесную тень описаний, но если хотите быть убедительным, нужно подкреплять свои утверждения чем-то весомым. А еще лучше, увесистым. Во всех смыслах.

Я не стал в лихорадочной спешке крушить сотворенные некромантом орудия для покорения мира, предоставив прибывшей на место страже возможность уяснить: у меня, как у Мастера, были причины вести себя странно, среди прочего и хранить свой титул в тайне. Но если комендант с трудом мог представить себе истинную опасность чародейских творений, то медлительность Траниса, сведущего в магии человека, пугала не меньше, чем живая плесень.

Воин легче поддается внушению, чем маг. Достаточно просто сказать: «Это – враг!», и он уже готов рубать указанную цель мечом, бить молотом, топтать подкованными сапогами, рвать зубами и ногтями. С другой стороны, именно отсутствие привычки задумываться и изучать свойства противника, прежде чем приниматься за уничтожение, часто подводит. Но маги… С ними дело обстоит гораздо хуже.

Любой чародей всегда думает о выгоде, причем собственной, а не чьей-то еще, потому что с первого же дня обучения всем одаренным внушают: вы всегда будете стоять против остального мира в одиночку. Это воины на поле боя могут прикрывать друг другу спину, даже если до начала сражения переругались и перессорились вдрызг, а оставшись в живых, тут же забывают о прошлых обидах. Маги же никогда не станут подпускать к себе кого-то ближе, чем на расстояние удара. Своего, а не удара противника, разумеется. А все из-за чего? Из-за взращенной вместе с опытом скупости.

Не секрет, что чародейство требует затрат. И подобно воинским искусствам, затрат не только душевных, но и телесных. Лишь в детстве, едва-едва ощутив свою принадлежность к одаренным, маг может верить в чудесное обретение могущества, а войдя в зрелую пору, с горечью понимает: отпущенные пределы слишком ничтожны. Творить магию позволяет только особое строение всей совокупности Кружев, но оно же вносит и ограничения. Личные запасы Силы всегда невелики, и распоряжаться ими надобно с трезвым и холодным умом, потому что если можешь задействовать в течение суток лишь горсточку заклинаний, поневоле приходится выбирать, откуда именно зачерпнуть. Подготовить к использованию можно хоть целую сотню, особенно если Кружева позволяют, однако что проку в набитом доверху монетами сундуке, если крышка приподнимается, открывая лишь узенькую щелку?

Имеется еще один занятный факт: чем меньше у мага личных запасов, тем, как правило, он искуснее в построении заклинаний. Таким образом сохраняется равновесие магической сферы, поскольку те, кто способен накапливать в своих Кружевах изрядное количество Силы, не поднимаются выше владения простейшими чарами, а уж Мост и вовсе никогда не сможет творить волшбу, потому что волны, бегущие от Источника по Прядям, составляющим тело, заставляют нити Кружев ощутимо раскачиваться. Это словно на корабле, попавшем в шторм: держаться за канат еще можно, но одновременно вышивать шелком вряд ли удастся. Хотя… Есть и такие умельцы среди моих родичей. Драконы, Пронзающие Вихри Времени. Впрочем, я все равно знаю их лишь понаслышке: наши Дома не поддерживают дружеских отношений. То ли давняя вражда, то ли что-то еще. Но речь не о них.

Так вот, скудость средств заставляет магов всех мастей искать среди доступных заклинаний именно приносящие наибольшую выгоду при наименьших тратах. А как это делать, если не изучать все подворачивающееся под руку? Сомнение Траниса неудивительно: ему представили во всей красе игрушку убийственной силы, а потом заявили, что поиграть не дадут. Я бы тоже на его месте тянул до последнего…

Нет, хватит, время вышло!

– Итак, господа?

Первым слово взял комендант:

– Поскольку dou Транис сведущ в магических делах, он, несомненно, более заслуживает…

– Но я ничего не смыслю в делах гарнизонных, – отрезал маг. – Поэтому первенство должно принадлежать вам.

Я сделал глубокий вдох, и все равно не помогло – расхохотался.

– Находите нас смешными? Но ведь вы сами начали этот разговор.

Во взгляде коменданта читались недоумение и обида, а вот карие глаза Траниса начали понимающе щуриться:

– Вы нарочно задали вопрос без ответа, так?

– Положим, ответ имеется.

– И какой?

– Раз вы оба незаменимы для города, то оба и должны оставаться живыми. А вот следующий вывод делайте сами! Сможете?

– Но исцелить по-прежнему удастся лишь одного? – переспросил комендант.

– Да. Только одного.

– Тогда… Мы просто не должны заболеть. Правильно?

– Браво! – Хлопаю в ладоши. – Вот и все, чего я хотел добиться.

Маг, медленно проговаривая слова, подвел итог:

– Настаиваете на том, что труды безумца должны быть уничтожены.

– Dou, но Мастер прав, они слишком опасны.

Транис неуверенно качнул головой, выбирая между согласием и отрицанием.

Ясно, простых доказательств недостаточно. Хорошо, углубимся в сложные.

– Господин комендант, у вас наверняка скопилась целая гора неотложных дел?

Дважды намекать не пришлось:

– Хотите посекретничать? Не буду мешать.

И он удалился, причем, как мне показалось, даже обрадованный тем, что не должен больше вникать в предмет, мало понятный и совершенно бесполезный для управления гарнизоном.

Оставшийся участник беседы недовольно постучал пальцами по подлокотнику:

– Все равно не убедите.

Я пожал плечами, возвращая плошку на стол и присаживаясь в кресло напротив мага.

– Если не смогу убедить, просто воспользуюсь правом Мастера.

– Тогда к чему пустые разговоры?

Мне кажется или в его голосе наконец-то открыто проявилась враждебность?

– Пустые ли?

– Вы-то приняли решение. И намного раньше нас, верно?

Принял, разумеется. Но не хочу, чтобы остальные слепо следовали моим капризам, потому что тоже легко могу заблуждаться. Не в этот раз, и все же…

– Вы, в свою очередь, должны поступить так же.

– Безвозвратно уничтожить талантливое творение? Может быть, даже гениальное. Если вы способны на подобное, то я…

– Гениальность или безумие, неважно. Хотите, расскажу, почему вы сомневаетесь и медлите? А еще расскажу, почему все-таки примете решение, сходное с моим?

Транис с вызовом кивнул:

– Расскажите!

– Вы надеетесь проникнуть в тайну безумца и приспособить его достижения к своим способностям. Но у вас ничего не выйдет.

– А вот об этом не вам судить!

– Как раз мне. Я знаю, что лежит в основе сотворенного чуда.

– И что же? – Глаза мага алчно заблестели.

– Грань дара, доступная лишь избранным. Очень редким избранным. Не удивлюсь, если во всем мире их можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Вы говорите уверенно, – признал Транис. – Однако…

– Я поясню. Ваш старый знакомый, по-видимому, взял что-то вроде кисельного гриба, и совершенно изменил его первоначальные свойства. Да-да, вы правильно качаете головой: на подобное занятие должно уйти неимоверное количество Силы и времени! Но первой не понадобилось вовсе, а второе… О, второе существенно сократилось, потому что… Кисельный гриб рождается и живет в воде, не так ли? Из воды он берет все необходимое для жизни. Если изменить состав окружающей жидкости, изменятся и свойства гриба. Этим забавляется каждый ребенок, подливая молока или ягодного сока и наблюдая, как прозрачная шапка начинает играть яркими красками. Но можно действовать иначе. Можно менять воду не только внешне, но и внутренне.

Маг протестующе поднял руку:

– Можно. Но для этого опять нужна Сила!

– Или особый дар – умение говоритьс водой.

– Говорить?

Судя по растерянно приподнявшимся бровям, о существовании рода Ра-Гро известно лишь узкому кругу осведомленных. И вполне может статься, за пределами Антреи неизвестно вообще никому.

– Да. Передавать свои желания воде. Просить. Или приказывать. При этом не прилагая особых усилий.

– Но это…

– Крайне редко встречающийся дар. Ваш знакомый был наделен им по праву рождения. Кстати, вы так и не назвали его имя…

– Лагарт.

Спасибо хоть на этом! Но меня интересует другое:

– Вы вместе обучались магическому искусству, не так ли?

Удивление в карих глазах:

– Откуда вы знаете?

– Он как-то упомянул… Неважно. Скажите, вам известно хоть что-то о его происхождении, о его семье?

– У Лагги не было семьи, он вырос в приюте.

Похожая история. Та девушка, о которой говорил Рэйден, тоже не знала своих родителей. Совпадение или нарочно исполненный план?

– Приютские дети обычно не попадают в обучение к магам.

– Зато в услужение – сколько угодно!

Ага, голос дрогнул, хотя и была попытка прикрыть старую боль насмешкой.

– Вам это известно лучше, чем другим?

Он помолчал, хмуро глядя мимо меня, но признал:

– Я тоже рос приемышем. И дядька с теткой, как только смогли, сбыли меня с рук. Но мне повезло попасть в Гильдию, а Лагги… Приют, в котором он рос, находится в Саэнне, так что, сами понимаете, ему была прямая дорога к магам.

– Вы оба учились там?

– О, нет! – Грустно улыбнулся Транис. – У меня не хватило бы таланта. Правда, я в Саэнну и не заглядывал, а Лагги оттуда пришлось то ли сбежать, то ли уйти самому, но зато он, хитрец, выпросил у своего хозяина свидетельство о том, что обучался магии в чародейской столице. «Обучался», а не «обучился», но пока наш наставник это понял… А магический дар у Лагги и в самом деле был слабенький. В отличие от норова.

Могу представить!

– Хотел быть первым и злился, что никак не получается.

– Точно! – подтвердил маг. – И еще как злился! Обожал подличать. Правда, став постарше, вроде затих, успокоился, но потом как раз и случилось…

– Что?

– Это не имеет отношения к нашему разговору.

О, мы сразу стали неприступными и настороженными. А зря, мне известно все. И уж больше, чем моему собеседнику!

– Но имеет прямое отношение к Дару Лагарта.

– Почему вы так говорите? Вы не можете…

– Я узнал некоторые подробности. О способе умолчу, вам он не подойдет, к тому же чреват последствиями. Укорять тоже не буду, любовь не дает право выбора, а приказывает. Но, пожалуй, вам следует кое-что знать. Ваш…

Он не дал договорить:

– Я любил ее! Да, ничего не мог поделать, каюсь! И довольно уже того, что боги забрали жизнь ребенка, не позволив ему появиться на свет.

Стало быть, старый барон утаил от света рождение мальчика, а чуть позже выдал его за своего отпрыска? Разумно. И все равно оставлять человека в неведении не стану. Пусть поступлю жестоко, но… Может быть, именно вынужденная жестокость приведет к необходимому результату:

– Ваш ребенок жив.

Кулаки Траниса сжались:

– Не лгите, я его видел! Мне удалось вырваться из ссылки на несколько дней и хоть одним глазком… Мальчик не похож на меня.

– И не должен быть похож. Вы только дали ему жизнь, а все остальное – заслуга вашего старого знакомого, который вложил в зарождающуюся плоть свои желания.

– Вы хотите сказать…

– Лагарт говорил с водой, окружавшей малыша в чреве матери. Говорил с кровью роженицы. Он сделал все, чтобы изменить ребенка по своему образу и подобию. И, надо сказать, ему удалось. Наследник рода Талионов – талантливый маг, хотя и обделенный Силой еще больше, чем его «создатель».

Маг встряхнул головой:

– Это невозможно!

– Хотите сказать, не видите схожести между молодым бароном и вашим приятелем? Не торопитесь спорить, напрягите память.

Я знал, чем закончится поход в долину воспоминаний. Знал потому, что выудив при Единении из чужого потока сознания знакомое имя, понял причину своей первоначальной жалости и снисходительности по отношению к некроманту. Все объяснялось просто: он напомнил мне Мэвина, а когда впервые встреченный человек обладает схожими чертами с кем-то знакомым, мы не задумываясь переносим те, прежние впечатления на новую персону. И конечно же, ошибаемся. Я тоже едва не ошибся окончательно, но, слава богам, труповод потрудился как можно скорее избавить меня от заблуждений.

Когда карие глаза растерянно расширились, настала очередь последнего удара:

– Помимо внешности есть очень многое в магическом почерке юноши, до мельчайших подробностей совпадающее с творениями Лагарта, я имел возможность убедиться лично.

Но вместо сожалений, причитаний и негодований меня ожидала внезапная атака с другого фланга:

– Если вы так хорошо знакомы с магией, то должны были обучаться ей, верно? А суждения и действия говорят еще и о том, что ваши возможности много выше, к примеру, моих. Но тогда… – Кажется, догадываюсь, какой вывод воспоследует. И заранее боюсь. – О вас было бы известно в магических кругах!

Вот он, настоящий чародей – прежде собственных уязвимых мест его интересуют слабины в чужой обороне! Но мои защитные порядки могут справиться и не с таким натиском.

– Я обучался, вы правы. Но делал это один на один с наставником. Видите ли, мои родственники были достаточно богаты, чтобы пригласить в дом хорошего учителя.

Вовремя упомянутая и противоречащая своим подружкам подробность способна сделать главное – сбить собеседника с опасной темы. Маг проглотил наживку, не мешкая.

– Так почему же вы стали… тем, кем стали?

То есть Мастером? Человеком без кола и двора? Хороший вопрос. Только не ко мне. Правда, отвечать придется. Но ведь ответить можно по меньшей мере двояко!

– А почему вы стали магом?

Транис сдвинул брови:

– Кем же еще я мог стать? Если имеются склонности к чародейству…

– Вот-вот, правильное замечание! А у меня с детства имелась склонность к продолжительным пустым беседам.

Он оценил шутку, охотно усмехнувшись в ответ, и вернулся к более насущным размышлениям:

– Я вспомнил. Действительно, мальчик был очень похож на молодого Лагги. Но… разве такое возможно?

– Как видите, да.

– Это же величайшее могущество! Менять мир по своему желанию – за такой талант не жалко отдать и полжизни.

– На самом деле цена куда скромнее, вот только нет никакого смысла ее платить.

– Почему же?

– Насколько мне известно, все говорящие с водой ходят по лезвию между безумием и здравым рассудком, такова плата за Дар. Но сошедшему с ума могущество реального мира пригодиться не может, потому что безумец творит свой мир на руинах сознания. Впрочем, вы можете наблюдать результат воочию – ваш приятель очутился по другую сторону грани.

Транис грустно кивнул:

– Да, и как бы ни хотелось его расспросить, а может, и допросить, ничего не получится – в местной Гильдии нет умельцев возвращать разум. Возможно, среди жителей Саэнны можно найти подходящих лекарей, но не уверен.

Хм, а я знаю, кто мог бы помочь. Но поскольку Рэйден Ра-Гро откажется оставить свой город без защиты, единственный выход – привезти некроманта в Антрею. И вполне осуществимый, вот только ненужный. Если Лагарт не знает истоков своего могущества, нет нужды в вопросах и ответах. Но зато имеется хороший повод прогуляться в магическую столицу Четырех Шемов… Нет, на кой фрэлл?! Скажу Ксо, пусть отправляет своих лазутчиков, благо их много, они хорошо обучены и не обязаны терпеть иголки в позвоночнике!

– Оставим предположения о возможности излечения. Скажите лучше, я убедил вас в необходимости принятия решения?

– Вашего решения? – ехидно уточнил маг.

Устало поправляю:

– Разумного.

Транис задумчиво сплел и расплел пальцы:

– Пожалуй.

– Значит, не убедил… Хорошо. Вы вольны поступить, как считаете нужным, я не воспользуюсь своим правом приказывать.

В голос мага просочилось искреннее удивление:

– В самом деле?

– Почему бы и нет? Мне нужно всего лишь упомянуть в докладе ректору, что дело передано под ответственность местных властей. Так что позвольте откланяться!

– Вы просто так возьмете и уйдете? – Вопрос обиженно ткнулся в мою спину, когда я был уже на полпути к двери кабинета.

– Мне незачем задерживаться.

– Но…

Сомнение? А я уже и не ждал. Но рад даже припозднившемуся гостю!

– Вы вполне в состоянии самостоятельно справиться со всеми трудностями.

– Машете рукой? К чему же были все эти страшные истории?

Берусь за дверную ручку:

– Видимо, из меня не получился хороший рассказчик.

– Не мне судить. Но решение я все же принял. Хотите его узнать?

Не особенно. Во-первых, ни одному магу на свете все равно не удастся заставить детище некроманта работать. Во-вторых, малейшее нарушение условий содержания – а они неизвестны даже мне – уничтожит студенистых чудовищ. В-третьих… Что бы ни решил маг, отвечать за последствия будет он, а не я. Так зачем мне слушать лишние слова? Разве что из вежливости.

– Я уничтожу все, что наделал Лагги. Но не потому что испугался. Я просто хочу отомстить. За все. За лучшие годы жизни, которые по его милости вынужден был провести в самых глухих углах Шема. За искалеченного ребенка, в котором не осталось ничего моего. За покушение на город, в котором я только-только обрел дом. Так что не думайте обо мне слишком хорошо, Мастер!

Договорились, буду думать о вас просто как о человеке, dou Транис, это самое малое, что могу обещать. И самое большое.


Я с тяжелым вздохом уперся в спинку стула, водружая ноги на стол. И вроде не слишком долго двигался, а устал… Надо поскорее избавляться от игл, иначе совсем подорву телесные силы. О душевных уже и не говорю, сонное отупение стало моим постоянным спутником еще сутки назад. Пора возвращаться если не домой, то хотя бы под крылышко любящего кузена.

Дверь где-то за моей спиной тихо всколыхнула воздух, открываясь, и только в момент остановки петли предательски скрипнули, возвещая об удавшейся попытке проникновения. Для порядка следовало бы спросить, кто желает насладиться моим обществом, но лень и отсутствие малейшей тяги к разговорам заставили хранить молчание. К тому же не было нужды выяснять личность вошедшего: бесшумное передвижение вкупе с напряженным сопением могли принадлежать лишь одному существу на свете.

Прошло не менее минуты прежде, чем Мэй спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Совершенно справедливо замечаю:

– Хотел бы – сказал бы.

Новая минута обиженной тишины.

– Так и будешь сидеть?

– Я бы предпочел лечь, но на сон времени не хватит.

Вопрос с вызовом:

– А на что хватит?

– На завершение дел.

А может, и на них не хватит. Не знаю. Мне нужно лишь дождаться кое-кого и изложить просьбу, а вот перепалка с эльфом в моих планах не предусматривалась.

– Это хорошо. Тогда давай завершим одно из них. – Следует пауза, видимо, необходимая, чтобы добавить следующему слову заметный нажим: – Мое.

– Что за дело? Никак не могу припомнить…

Мэй подошел к столу и протянул руку:

– Отдай.

Я с интересом посмотрел на подрагивающие в нетерпении тонкие пальцы.

– Что?

– Ты прекрасно знаешь!

Почесываю подбородок:

– Не-а. Даже не могу себе представить, о чем идет речь.

– Хочешь меня позлить?

– Скорее это ты стараешься испортить мне настроение странными загадками.

– Ты…

Пальцы сжались в кулак, не слишком объемистый, но ощетинившийся острыми костяшками и весьма убедительный.

– Отдай!

Закрываю глаза, чтобы не видеть исполненное негодования лицо эльфа. А еще – чтобы не выдавать собственных чувств. Потому что никак не могу понять, что именно чувствую.

– Пока не пояснишь, какую вещь имеешь в виду, не смогу решить, отдавать или нет. А кроме того… – Меня посещает внезапное озарение: – Не припомню, чтобы хранил чужое имущество. Все, что у меня есть, принадлежит только мне.

– Ты не посмеешь!

Оставляю грозный вскрик без ответа. У меня тоже есть пределы, как Мэй не понимает? Пределы терпения и понимания. Спираль поступков, похожих друг на друга, как капли воды, не должна стать бесконечной, решающий рубеж пройден. К тому же… Не зря в народе говорят: «Что в лапы дракону попало, то пропало»!

– Отдай! Я прошу.

Напоминаю:

– Право на просьбы ты потерял вместе с «искрами».

– Я был вынужден!

– Неужели? Ты сам сделал выбор.

– У меня не было выбора!

Приоткрываю один глаз, чтобы полюбоваться на разрумянившиеся от гнева щеки Мэя:

– Скажи честно: ты не хотел умирать.

– Да, не хотел! Я не мог, не имел права тогда умереть!

– Почему же теперь недоволен? Ты добился поставленной цели теми средствами, что подвернулись под руку.

– Твоими средствами!

– Я всего лишь предложил. Ты воспользовался. Но правил игры это не отменяет.

– Я не собираюсь играть по этим правилам!

– И не надо. Потому что партия давно окончена.

Он осекся, захлопав ресницами:

– Не отдашь?

А сколько в голосе разочарования… Интересно, на что рассчитывал эльф? Вспоминал наивную уступчивость и полагал, что все будет по-прежнему? Нет, длинноухая моя радость, прошлое благополучно завершило свое существование. Мне нужно было меняться, и я изменился. Не в лучшую сторону? Так тоже бывает. Но зато теперь знаю, как следует поступать, особенно с капризными детьми, – нужно ограничивать их свободу.

– Нет.

Черты идеально красивого лица заострились, мигом растеряв нежную привлекательность, а мне вдруг подумалось: и что дальше? Он набросится на меня? Вырвет «искры» силой? Не припомню, чтобы подобное поведение вписывалось в рамки старых обычаев, однако Мэй далеко не всегда придерживается традиций своих соплеменников. Может, надо начинать опасаться?

– Отдай.

Почему он настаивает так упорно? Сначала старался всучить мне хрустальные висюльки, теперь загорелся желанием заполучить их обратно. А, наверное, все дело во мне: эльф догадался, что я каким-то образом связан с Драконьими Домами, и поскольку дядин пример навел племянника на не самые добрые мысли, Мэй желает уничтожить даже тень наших отношений. Значит, Стир’риаги ответил на вопрос именно теми словами, которые я с удовольствием забил бы ему в глотку… Что ж, не повезло. Но если потерпел поражение на одном поле боя, глупо дарить противнику победу на другом.

Мое молчание было истолковано превратно, эльф скривил тонкие губы.

– Хочешь, чтобы я умолял? Может, прикажешь встать на колени?

Он не понимает, насколько смешно выглядит со стороны, и не дает объяснить всю бессмысленность спора. Зачем я вообще связался с lohassy? В памяти проснулись мамины склонности и предпочтения?

Эй, что это он делает?!

Пока я мысленно рассуждал о причинах собственной глупости, Мэй глубоко вдохнул, закусил губу и бухнулся коленями в пол.

Доигрался… Переход словесной дуэли в сражение высокопарных жестов означает, что ее участники недостаточно опытны и умелы. Я мнил себя успешным дуэлянтом, но на поверку оказалось, что прямолинейная наивность зачастую достигает цели быстрее, чем самый хитрый финт. И как действовать теперь? Сдаться, полностью признав поражение и потеряв последнее влияние? Упорствовать дальше, рискуя окончательно обосноваться в представлениях эльфа как негодяй и мерзавец?

– Кхм! – Звучит требовательное покашливание. – Дверь была открыта, но все равно должен спросить – мне будет позволено войти?

– Разумеется. Я жду вас, мастер Гедрин.

Эти шаги в отличие от эльфийских звучали гулко и нарочито тяжело, зато остановить гномий натиск за все времена существования удавалось только панцирной пехоте, да и то лишь ее отборным подразделениям.

– Простите, что помешал.

Мэй, осознавший опасную нелепость сложившихся обстоятельств, дернулся, но вынужден был остаться в прежней позе, застигнутый моим небрежным замечанием:

– Разрешения встать никто не давал.

Гном, не присутствовавший при начале беседы, но тем не менее догадавшийся, что происходящее имеет под собой основания, фыркнул в ладонь, поглаживающую одну из косичек бороды. Следовало бы подняться и поклониться, но ноги так уютно пристроились на столе…

– С вашего позволения, тоже останусь на месте, мне немного нездоровится… Господин комендант сказал, вы желаете выразить благодарность?

– Да, Мастер. И если бы я не знал, как ваши товарищи по цеху не любят подношения, то предложил бы и что-то весомее простых слов.

О, а вот за это грех не уцепиться!

– Вам хорошо известны причуды Мастеров. Откуда?

– Я близко знаком с одним из них. Его имя Рогар, может, слышали?

– Разумеется! И мне несказанно повезло, потому что услуга, о которой я хотел вас просить, связана именно с этим Мастером.

Гедрин, по случаю посещения присутственного места одетый в длинный кафтан из плотного сукна с вышивкой по вороту и полам, приосанился:

– Исполню все, что сочтете нужным.

– Уверен, что исполните, потому что моя просьба связана с человеком, участвовавшим в спасении вашей племянницы. Мальчик, который пока еще спит под присмотром матушки коменданта, должен быть доставлен домой. К сожалению, я не могу лично позаботиться об этом, но целиком полагаюсь на вас.

– Не сомневайтесь, Мастер, у него будут самые лучшие провожатые.

– Разумеется.

– Но куда именно его нужно доставить?

Улыбаюсь:

– Вам виднее. Раз уж вы хорошо знакомы с Рогаром, то можете отправить ему весточку и узнать, как действовать.

Должен же я хоть чуть-чуть отомстить тому, кто свалил на меня свою работенку? А Ксо ясно дал понять, что не расположен проводить лето в обществе его высочества, так что…

Гедрин почесал выбритый верх щеки:

– Спросить у Рогара?

– Да.

– Как скажете… Только странно все это.

– Странно?

– Вы как будто с ним встречаться не хотите.

– Скорее, не могу. У меня есть дела, не терпящие отлагательств.

Ага, особенно не терпит одно: настоятельное желание отдохнуть. Без участия принцев, принцесс, учеников, учителей и, по возможности, даже любимых кузенов.

– Кстати, мастер Гедрин, как чувствует себя ваша племянница?

– Хвала богам, уже совсем хорошо!

– Надеюсь, она не откажется немного позаботиться о своем юном спасителе?

– Ну что вы, Мастер! Будет счастлива!

– Тогда не смею вас задерживать.

Гном кивнул, оправил складки кафтана над широким ремнем и задал вопрос, с которого следовало бы начинать:

– От чьего имени мне обратиться к Рогару? Он ведь потребует объяснений.

Имя, имя, имя… Несколько букв, горсточка звуков. Как много значения мы им придаем! Гораздо больше, чем необходимо. Но если одно-единственное слово способно решить исход сражения или вообще отменить надобность в драке, почему бы не воспользоваться его силой?

– Скажете ему, что Джерон просит присмотреть за драгоценностью из королевской сокровищницы.

Гедрин, будучи гномом взрослым, умудренным жизнью и сдержанным в проявлении чувств, не стал разражаться приветственными речами, хлопать по плечу и проделывать что-то еще, свойственное старым приятелям при встрече, а просто сказал:

– Я так и знал, что ты им станешь.

– Все немножко иначе. Я взял титул взаймы, попользуюсь и верну.

– А нужно ли возвращать? – с сомнением осведомился гном. – Вы друг другу подходите.

– Это буду решать не один я.

– Но когда наступит время принимать решение, учтите и мое мнение.

– Непременно!

Он вздохнул, повозил большими пальцами под ремнем.

– Не зайдешь?

– Не смогу. Дела.

Гедрин понимающе кивнул на эльфа:

– Вижу, какие серьезные!

– Не коротышкам судить, – прошипел Мэй.

– Коротышка или верзила, живем-то мы по одним и тем же законам, – возразил гном.

– И эти законы дают право унижать? Даже если я обязан жизнью, это вовсе не означает, что…

– А перед тем, кто тебе жизнь спас, на колени встать не зазорно.

Вынеся свой весомый приговор, Гедрин уважительно поклонился и ушел, посмеиваясь в усы. Эльф, получивший чувствительный удар еще и от иноплеменника, совсем потерял надежду на благополучное завершение дела. Кончики ушей начали медленно, но верно опускаться.

Может, оставить все, как есть? На полуслове, на полушаге. Чтобы потом, немного или очень много позже вернуться к обсуждению, так сказать, на свежую голову… Но я слишком часто поступал именно так – откладывал и откладывал, пока проблемы не умирали сами от недостатка внимания. Однако вместе с проблемами легко могут уйти в небытие и те, кто их создает, а смертей я не желаю.

– Поднимайся.

Эльф молча качнул головой из стороны в сторону.

– Ничего не изменится, поверь. Колени, носки, пятки… хоть задница. Каждый из нас останется при своем.

Тихое, больше грустное, чем злобное:

– Почему ты такой?

– Потому что другим больше не буду. Потому что тебе пора прекратить расшвыриваться собственной судьбой направо и налево. Не могу быть уверен, что, получив «искры» назад, ты тут же не постараешься вручить их новому знакомому, а тот может оказаться еще менее подходящим на желанную тебе роль, чем я.

– И ты никогда их не вернешь?

– Никогда – слишком неопределенный срок. Верну. Когда перестанешь искать вокруг то, что должно жить внутри тебя самого. Когда поймешь, что цветные хрусталики – всего лишь знак, флажок, которым генералы отмечают на картах расположение своих войск. Он ведь не может подолгу оставаться на одном месте, верно? Потому что ты тоже не останавливаешься. Знаю, сейчас эти висюльки кажутся тебе самым важным на свете… Так вот, я подожду, пока ты повзрослеешь, а до тех пор буду сам хранить твои игрушки.

Легко убеждать других, а вот попробуйте-ка проделать то же самое с собой! Получается? Тогда я вам искренне и бесконечно завидую. Но, кажется, есть один довод, против которого эльф не посмеет протестовать:

– Кроме того, насколько я помню, ты не желал быть избранным в один из Драконьих Домов? Так вот, можешь радоваться: эльфа без «искр» драконы на службу не призывают.

– Радоваться? – Он судорожно дернул плечом. – Что проку в этой радости, если ты в этих Домах уже был?

А побывав там, превратился в чудовище. Таков ход мыслей?

– Ты по-прежнему считаешь драконов злом? Дядя тебя в этом убедил?

Мэй болезненно сглотнул, но ответил:

– Нет. Дядя… Он говорил о том же, о чем обычно говоришь ты.

– Точнее!

– Он сказал, что драконы никого ни к чему не принуждают и не меняют насильно. Они всего лишь открывают дверь в сокровищницу и позволяют взять оттуда все, что захочешь и сможешь унести. Но каждое из драконьих сокровищ наделено смертоносной силой, и если поддаться его зову, можно… потерять себя.

Ясно. Эльф боится, что я пошел по пути Стир'риаги и, вкусив запретных благ, променял живое сердце на кусок льда. И как теперь переубеждать упрямца? Есть только один способ, но если воспользуюсь им, обратного пути не будет. Впрочем… А нужен ли мне обратный путь?

Все, время на отдых закончилось, задранные вверх ноги начинают затекать, пора размять мышцы. Осторожно поднимаюсь, чувствуя, как сотни острых ножек застоявшейся крови начинают новый разбег.

– Я скажу тебе одну вещь, Мэй. Да, я бывал в Драконьих Домах. Но не для услужения и не для проникновения в тайны мироздания. Я просто там жил. И буду жить снова, если смогу. Потому что…

Слова заартачились, не желая покидать губы. Нет, даже не так – застряли в горле вместе с невесть откуда взявшимся комком. Ведь это так легко, взять и признаться, наконец, в своем самом страшном преступлении… Или не в своем? Почему нет ни страха, ни чувства вины, но язык все равно присыхает к гортани, словно я снова оказался посреди пустыни в Южном Шеме? Наверное, мне просто жаль прощаться с прошлым. До слез жаль. Зачем я свернул на перекрестке именно в эту сторону? Ведь мог еще полжизни бегать от прав и обязанностей, которыми толком никогда не воспользуюсь и которые вынужден исполнять! Струсил? Нет. Всего лишь устал от неизвестности, и зло, сидящее рядом, показалось милее, чем добро, прячущееся за занавеской.

Зеркало эльфийских глаз дрожит, переполненное ожиданием и вопросами. Кажется, еще чуть-чуть, и тонкая лилово-серебристая пленка лопнет, выпуская на свободу… Что? Не узнаю, пока не освобожу свои чувства, пока не покину собственную темницу. Дверь еле держится на петлях, засов давно истлел в прах, одного вздоха хватит, чтобы рухнули стены… Иду? Иду.

– Потому что я – дракон.

Последний звук затих, но слова продолжали тяжело висеть в воздухе. До того самого мига, когда лиловое зеркало все-таки лопнуло, и два прозрачных ручейка начали свой путь к поднимающимся уголкам губ.

– Но если ты дракон, значит…

Это значит очень многое. И почти ничего. Одно название, и только. Коротенькое слово, надежнее любой цепи приковывающее к действительности.

– Значит…

Крушение старых иллюзий и возведение новых. Лабиринт с прозрачными коридорами, за стенами которых все время, до рези в глазах видишь верный путь, но никак не можешь найти.

– Значит…

Один вдох. Один выдох. Дверь нового мира открывается, приглашая сделать шаг. Это я медлю? Непохоже, своих шагов сделал с лихвой. Медлит тот, кто подобрал ключ к замку. Но медлит недолго:

– Тебе все эти сокровища не страшны! Ведь они и были твоими, правда?

Как бы мне научиться в любой печальной истории находить светлые моменты? Но уж просить о наставничестве наглого листоухого ребенка, довольно плюхнувшегося на пол и расплывшегося в улыбке, не буду! Ни за что! (По правде говоря, я не поняла, о чем идет речь, а значит, не поймет и кое-кто из читателей. Надо сделать понятнее).


Толчок в плечо, неосмотрительно высунутое мной из-под одеяла. Хорошее такое одеяло из разноцветных кусочков, любовно ушитое лентами…

– Просыпаться собираешься?

Вот еще! Даже не подумаю. Зря я, что ли, старался, искал самое тихое место в доме, собственноручно взбивал сенник, плотно прикрывал дверь и наоборот, распахивал оконные створки, дабы свежий лесной воздух беспрепятственно проникал в мою опочивальню и навевал сладкие сны?

Толчок повторяется, причем заметно взрослеет, становится сильнее и резче.

– А ну, вставай!

– У меня все боли-и-и-ит…

Ксаррон не внял страдальческому гласу и одним уверенным движением сдернул с меня одеяло:

– Знаю. А чего ты ожидал, избавляясь от игл уже в Потоке?

Я собрался было открыть глаза, но счел за лучшее посильнее зажмуриться, вспоминая невольную оплошность, совершенную целиком по вине радости, нахлынувшей на меня ввиду скорого возвращения и избавления на некоторое время от необходимости уговаривать и оправдываться.

Впрочем, вернее было бы сказать – неловкость, ведь когда Ксо проложил через Пласты тропку для входа в Поток, чтобы пройти по ней, требовалось исключить влияние Пустоты на магические построения. Другое дело, мне следовало сразу же отозвать серебряного зверька, как только я почувствовал первые признаки достижения желаемой цели, но, каюсь, сплоховал. Думал не о собственном удобстве и безопасности, а перебирал в памяти образы, оставшиеся от беседы с эльфом. Которого, кстати, стоило труда уговорить сначала отправиться на Совет кланов, доложить о завершении миссии по поиску беглеца, и только потом приступить к выяснению всех мельчайших особенностей нежданно обретенного места… хм, службы. Пришлось даже взять с Мэя строжайшую клятву, что он и словом не обмолвится об изменениях в своей жизни, если только не возникнет серьезной причины. Но, памятуя о способности листоухого находить таковые причины на ровнейшем из ровных мест, не стоило надеяться на долгое спокойствие, следовательно, каждую выдавшуюся свободную минутку нужно тратить с пользой для души и тела!

– Ничего особенного. Да и… Мне уже гораздо лучше.

– Вот это хорошая новость! – воодушевленно заявил кузен, чем вынудил-таки меня раздвинуть ресницы и охнуть от удивления, поскольку вместо «милорда Ректора» теплое дыхание наступающего вечера ловил у окна тот Ксаррон, которого я привык видеть только дома.

Правда, в таком роскошном одеянии мой родственник не появлялся ни разу: больше всего оно походило на длинный-длинный, до самых пят, застегнутый под горло камзол с узкими рукавами, плотно облегающий торс, но от талии расширяющийся и превращающийся в подобие женской юбки, только не слишком пышной. Шелк, собранный продольными складками, лишь в их глубине являл свой истинный, глубоко-синий цвет, а на поверхности приобретал оттенок весенних небес, омытых дождем, и впечатлению только способствовали крохотные прозрачные кристаллы, рассыпанные по ткани; плечи, казалось, были полностью окутаны драгоценной росой. Но меня поразило другое. У любого другого мужчины описанный вид был бы без оговорок и сомнений признан «женским», а Ксо… Он выглядел взрослее и много мужественнее, чем обычно, даже сложные узлы кос, в которые были заплетены медово-золотистые локоны кузена, добавляли его облику величия. Во всем великолепии наличествовал лишь один изъян: слегка припухшие веки.

– Тебе тоже следовало бы отдохнуть.

– Думаешь? – Он встряхнулся, недовольным движением брови заставил ближайшие свободные Пряди сложиться зеркалом, вгляделся в гладкую поверхность лужицы, покорно повисшей в воздухе, и вздохнул: – Да, перетрудился. Но усталость осталась только на лице, поверь!

Пробую поверить. Раз, другой… Нет, не получается. А устать было от чего: Ксо ждал моего знака о завершении дел. Можно было использовать обычные послания и посланцев, но тогда возвращение домой произошло бы не раньше осени, потому мы решили поступить проще и привычнее для нас обоих. Кузен чуть внимательнее, чем прежде, прислушивался к шепоту Пространства, а я, как только отделался от провожатых и прочих ненужных наблюдателей, совершил действо, по которому мое местонахождение можно определить мгновенно и безошибочно: выпустил на волю Пустоту. Наверное, еще не одно поколение торгового люда, знающего Миракский тракт, как самое себя, будут рассказывать о чудесном исчезновении валуна, из-за которого дорогу еще при строительстве изогнули шпилькой…

– Тогда тебе лучше прогнать ее и с лица, потому что сонные глаза мало подходят к твоему наряду.

– Нравится? – Ксо повернулся вокруг своей оси, и шелковое море заштормило.

– Красиво. Но я не совсем понимаю, зачем все это.

– О, есть повод! – таинственно подмигнул кузен. – Видишь ли…

Стук. Сначала далекий, но становящийся все ближе. Очень похоже на звук шагов, если бы не одно странное обстоятельство: тот, кто шагает, словно делает это внутри, а не вовне. Помню, в первый раз мне стало страшно, когда четкая сухая дробь эхом разлетелась по всему моему телу, до кончиков пальцев. Начиная со второго раза, я понял, что следует бояться не преддверия, а его последствий. Когда разы перевалили за пяток, самое первое появление хорошо изученного ощущения вызывало непреодолимое желание убраться подальше и от явления, и от его источника, но семейные узы, правила гостеприимства и прочие условности, отравляющие простоту жизни, не позволяли оставить без внимания визит родственника, горячо мной… Ненавидимого? Нет. Элрона невозможно ненавидеть, ему можно только удивляться.

Младший брат Ксо, последний из сыновей Тилирит, Элрон похож на собственную матушку только язвительностью, даже глаза, хоть и имеют зеленый оттенок, но с сильным уклоном в синеву, несвойственную Дому Крадущихся, а цвет волос моего второго кузена больше всего напоминает полированную сталь. Как-то однажды Магрит вскользь заметила, что внешность Элрон унаследовал от отца. А потом помолчала и с сожалением добавила: заточку ума тоже.

Надо сказать, сравнивать способность размышлять и делать выводы с лезвиями того или иного рода – любимое занятие моей сестренки. Так, Ксаррона она уподобляет стилету без граней, быстро, точно и беспрепятственно находящему цель. Тилирит в ее понимании – изогнутая сапожная игла, проникающая через любую преграду без особых усилий. Элрон же – тяжелый двуручный меч, падающий на жертву неотвратимо, но потому и часто промахивающийся. Что никогда, впрочем, не мешало мне оказываться именно в месте удара. Касательно моего ума Магрит заявила, что он больше всего похож на самую простую стальную полосу, но взятую за концы и скрученную: разрубить не сможет, проткнуть тоже, только медленно ввинтиться и, разбрасывая во все стороны ошметки опыта, кое-как добраться до заветного знания…

Последний шаг звучит уже у самых стенок черепа, звонко отражаясь, но не отправляясь эхом гулять по пространству, которое в моей голове явно пустует, а останавливаясь и замирая до полного исчезновения. Потом слышится легкий треск ткани Пространства, разрываемой пришествием гостя, и в следующее мгновение Элрон уже стоит посреди комнаты, надменно морщась:

– Ты не предупреждал, что здесь будет ЭТО.

Обращение предназначалось, разумеется, Ксаррону, меня мой второй кузен предпочитал не замечать и именовать исключительно в третьем роде. В юности я то жутко злился из-за такого отношения, то переживал и обижался, но теперь должен признать: Элрон имеет право поступать так, как сам пожелает. К тому же он почти прав. Будучи драконом лишь наполовину, а с другой половиной определиться не смогу никогда, могу ли я всерьез рассчитывать на уважение или хотя бы на снисхождение? Вряд ли. И потом, уважение нужно заслуживать. Служба же есть исполнение неких действий, приносящих пользу либо выгоду одной из сторон, а другой же стороной исполняющихся с рвением и прилежанием. Я охотно послужил бы на благо кузена, вот только случай не представлялся. И не представится, насколько могу судить.

– Эл, ты выглядишь просто волшебно! Будь уверен, отказа не последует.

Трудно не согласиться с Ксо – вид вновь прибывшего и правда впечатляет. Удивляет, впрочем, не меньше.

– Затеваете войну?

Не могу удержаться от любопытного вопроса, потому что тело Элрона скрыто под чем-то чешуйчатым, больше всего напоминающим броню. Если броня бывает настолько гибкой, чтобы позволять любое движение, разумеется.

Мои слова остаются без ответа, но если на любезность младшего из кузенов я не рассчитывал вовсе, то невнимание старшего слегка покоробило. Впрочем, вместо того чтобы разгонять сумерки моего невежества, Ксаррон укоризненно погрозил хмурому брату пальцем:

– Прошу, только без ссор! Сегодня они будут жестоко караться. Лично мной.

– Ты не объяснился.

– Насчет чего? Ах, да… Ты плохо помнишь правила, Эл? Помимо Пред-Хранителей на церемонии должен присутствовать и Со-Хранитель. Тот, кто запомнит.

– У тебя не было другого выбора?

– Выбор у меня был. И я его сделал. – Кузен особенно подчеркнул тоном последнее слово.

Элрон изобразил на лице полнейшее презрение к моей персоне, к действиям старшего брата и к миру, допускающему такое безобразие, как необходимость пребывать в обществе недостойных.

– Позволю себе заметить, Ксо: выбор неудачный. Крепостью памяти ЭТО не отличается.

Право, раньше меня удостаивали больших насмешек и оскорблений, но почему-то именно сейчас, после долгого перерыва, я услышал в голосе второго кузена помимо недовольства, ехидства и прочих семейных качеств шуршание сухого песка, болезненно перекатывающегося в горле. Словно моя дырявая голова доставляет искреннее и несказанное огорчение… Странно. Насколько помню, ничем не успел досадить Элрону, по крайней мере в этой жизни. Да и в прошлой… Когда бы я успел, спрашивается? Если Ксо родился во Вторую Волну, допустим, в самом ее начале, то его младший брат появился на свет настолько позже, что справедливо считается именно «младшим». Мы и встречаться не могли. Или могли? Нет не помню. А значит, правота насмешника несомненна: с памятью у меня дела обстоят огорчительно плохо.

– В самом деле, Ксо, если требуется что-то запомнить… Лучше обращаться не ко мне.

Изумрудные глаза вспыхнули яростью:

– Ты давно уже взрослый мальчик, Джер, так изволь вести себя подобающе!

– Взрослый? – нараспев переспросил Элрон. – Ах да, разумеется! Я совсем забыл, что пребывание в одном и том же облике заставляет плоть стареть слишком быстро. Но так можно умереть от старости, едва только вступив во взрослую жизнь, верно?

Я вовремя почувствовал, как привычно начинают каменеть скулы, и бросил все имеющиеся силы на то, чтобы успокоиться. Колкости кузена всегда находили щелочку в обороне, сколько бы крепостных стен ни окружало мое сердце. А уж намеки на половинчатость, более тонкие, как только что высказанный, или совершенно грубые, как прежде, всегда успешно ранят меня. И теперь, пожалуй, даже сильнее. Дни действительно проходят, утекают через запруду, и неизвестно, как скоро опустеет отведенное мне озерцо. Возможно, очень скоро. Любой метаморф способен продлить свое существование вдвое, если не втрое, а драконы – тем более, но я-то лишь наполовину дракон…

Время оборотней течет согласно законам природы только в изначальном облике, поэтому большинство предпочитают появляться на свет именно похожими на людей: все-таки шесть-семь десятков лет – завидное превосходство над звериными годами. Однако в шкуре животного время течет быстрее, что позволяет метаморфам не задумываться о заживлении ран, и если бы минуты «там» и «тут» складывались вместе, в одну общую жизнь, век любого оборотня заканчивался бы в том возрасте, что для человека считается юностью. Но боги в своем великодушии подарили своим двуликим детям возможность начинать сначала – каждое Обращение проходит, словно новая жизнь, когда же Обернувшийся возвращается в изначальный облик, мгновения, проведенные зверем, стираются из общей книги приходов и расходов. Если верно рассчитать промежутки между Обращениями, можно жить… Нет, не вечно, разумеется! Но очень долго. А драконы в этом смысле почти бессмертны.

Впрочем, я могу делать выводы лишь по записям, найденным в библиотеке, никто из моих родственников в беседах не касался сроков жизни и смерти, и уж тем более применительно ко мне. Отчасти из жалости, отчасти из-за того, что и сами не могут понять, сколько еще лет мое тело будет выдерживать напор Пустоты. Но продлить существование мне не удастся, уж точно! Наверное, именно понимание этого злит сильнее, чем все прочее. Знать, что придется уйти много раньше других, и знать, что вслед за твоим уходом начнется новый виток сомнений и опасений, который когда-нибудь непременно вызовет появление очередной Волны… Я снова увижу свет трех лун. Но за время моего отсутствия в мире произойдет слишком много всего. Увлекательного, страшного, прекрасного, убийственного, чарующего… Исчезнут старые страны и появятся молодые. Сменятся правящие династии. Десятки поколений отдалят меня от моих друзей и недругов. Я снова буду один. И рядом уже не окажется сестры, готовой поспорить за мою жизнь со всеми Домами, не окажется кузена, который возьмет на себя роль наставника…

Пресветлая Владычица, как же я не хочу умирать! Не хочу начинать сначала. Потому что в этот раз мне повезло, единственный раз в цепочке всех перерождений. Но удача не любит повторяться, не правда ли? Она своенравна и непостоянна в своих привязанностях, а значит, не соблаговолит стать участницей моего следующего посещения подлунного мира. Хотя бы потому, что кроме Элрит ни одна из женщин Драконьих Домов не решится выносить в своем чреве Разрушителя.

– Эл!

Короткий окрик помог выбраться из лабиринта печальных размышлений, хоть относился не ко мне. Ксаррон, опустив подбородок, исподлобья смотрел на младшего брата взглядом, не сулящим ничего доброго никому из присутствующих.

– Что-то не так, братец?

– Я прошу тебя не касаться в разговоре… некоторых тем.

– Каких же? Уж сделай милость, поясни, а то я никак не соображу, – во весь рот улыбнулся Элрон.

Хороший ход, кстати. С одной стороны, отказывать нет причины, раз уж просьба изложена весьма вежливо и соответствует обстоятельствам, но с другой, если Ксо пустится в объяснения, ему придется только усугубить мое и без того нерадостное настроение, а стало быть, нужно отмахнуться от слишком дорогой помощи:

– Все хорошо, Ксо.

– Ты не умеешь делать многих вещей, Джер, и хуже всего ты умеешь лгать.

– Неважно. Я привык. В конце концов, даже удобно заранее знать, каким атакам подвергнешься.

Вороненая лазурь глаз Элрона потемнела. Ага, получил и теперь недоволен? А чего ожидал, спрашивается? Сейчас добавлю еще:

– Я, конечно, очень рад встрече с родственниками, но хотел бы знать ее причину. Если таковая неуважительна, позвольте мне вернуться к прерванному сну.

– Он даже не знает?!

– Я не успел рассказать, – виновато признался Ксаррон.

Младший кузен прошипел в сторону что-то из семейных ругательств, прежде чем спросить:

– Ты понимаешь, на что все это похоже?

– От него требуется только смотреть.

– Смотреть? Только смотреть?! А сможет ли он увидеть?!

Хм, ни думал ни гадал, что когда-нибудь смогу насладиться бешенством Элрона, да еще настолько бессильным и беспомощным. Но вместе с удовлетворением меня посетило легкое чувство стыда. Из перепалки братьев следовало, что необходимо принять участие в неком важном событии, но мои ограниченные качества способны оказаться препятствием на пути чужих планов.

– Сможет, – уверенно заявил Ксаррон. – Танарит его приглашала, помнишь?

– Танарит! – Фырчанье Элрона наверняка показалось бы особе, о которой шла речь, крайне оскорбительным. – Она трясется над своим ребенком, вот и все! И ради его защиты пошла бы на поклон к злейшему врагу!

– В любом случае, он будет стараться. Верно, Джер?

– Стараться… В чем?

Младший кузен развернулся, показывая, что с его стороны разговор окончен, и удалился, так звучно отпечатывая каждый шаг, что я с трудом подавил в себе желание отправиться следом. Зачем? Собственными глазами взглянуть, как сильно продавлены паркетины.

Старший кузен разочарованно вздохнул:

– Хоть на один час мог бы и забыть…

– Забыть что?

– Свою ненависть.

Так, сон не состоялся, придется вставать, ибо нет ничего хуже, чем лежать и при этом бодрствовать – устаешь больше, чем от беготни. Я выполз из постели и начал копаться в ворохе одежды, сваленной на стуле.

– У него есть причины?

– Да, – коротко ответил Ксаррон.

– Ты их знаешь?

– Да.

– А можешь…

– Нет.

– Почему? – Обиженно поворачиваюсь к кузену.

– Если он решит, что ты должен обо всем узнать, расскажет сам.

– Боюсь, не доживу, он был совершенно прав, напомнив о…

– Он НЕ был прав.

– Ксо, это просто смешно! Я прекрасно понимаю свою… ограниченность. В лучшем случае мне удастся прожить столько, сколько обычно живут люди. Поверь, это вовсе не обидно!

– Тебе не обидно. Обидно ему.

Элрон желает, чтобы я жил долго? Вот это новость! Ни в какие ворота не лезет. Разве что… Чем дольше продлится моя жизнь, тем больше у кузена будет возможностей надо мной насмехаться.

– Все, хватит болтать! – Ксо словно испугался собственной откровенности и потянул меня за рукав только что натянутой рубахи. – Идем!

– Куда и зачем?

– Просто поверь, тебя не ждет ничего невозможного. Справишься, как бы Эл ни пыхтел.

– Да с чем я должен справиться?!

– М-м-м… – Кузен загадочно улыбнулся. – У людей такая церемония, кажется, называется обручением.

– Кто-то собирается жениться?

– Пока только заявить о своих намерениях, – поправил Ксо.

– Элрон? – Почему-то известие вызвало сумятицу мыслей и полную растерянность.

– Ну да, братишка решил остепениться.

– Но зачем мое присутствие?

– Всегда нужен тот, кто засвидетельствует, что церемония состоялась.

– А почему не можешь ты или кто-то еще?

– Смотрю, тебе страшно, Джер? Не бойся, все пройдет хорошо. А я не могу быть Со-Хранителем. Собственно говоря, я вообще не буду знать, как и что случится между обручающимися, у меня другая роль.

Все, я окончательно запутался.

– Какая роль?!

– Идем, а то опоздаем к прибытию дам!

Он подхватил меня под локоть и потащил за собой во двор. Элрон уже стоял там, почти в самой середине, нетерпеливо поглаживая пальцами чешуйки… Брони? Одежды? Может, собственной плоти? Но пуститься в разгадывание заманчивой тайны не удалось – с тихим шелестом Пласты реальности раздвинулись, выпуская из Потока путешественниц. Двух. Непохожих друг на друга. Вот только я ни за что на свете не смог бы сказать, какая из них красивее, потому что…

Бескрайний мир сузился для меня до размеров игольного острия, пронзившего сознание даже не мыслью, а осознанным и беспрекословно принятым к исполнению законом. Я видел перед собой мать моих детей.


Она принадлежала к Дому Пронзающих, и можно было не говорить ничего больше – только смотреть. Если, конечно, успеешь уследить за вереницей мгновений «до» и «после», строго следующих друг за другом, но не по прямой линии, а невероятной спиралью скручивающих податливое Пространство.

Десяток вдохов назад длинный локон лежал на плече, споря своим блеском с гранями кристаллов одеяния, схожего с нарядом Ксаррона, строго облегающего стройную и изящную, но отнюдь не хрупкую фигуру. Пять вдохов назад он случайно соскочил вниз, вдох назад парил в воздухе, через еще три вдоха длинные пальцы поймают беглеца, через четыре вдоха закинут за спину, через семь – вернутся обратно, ложась поверх другой руки, и отражения прошедшего и будущего соберутся вместе. В настоящем.

Если масть Ксо мало сочеталась с цветом полагающегося церемонии наряда, то пришелице синие тона подходили великолепно. И шелково-черные косы, и светло-серые, прохладные, как льдинки, глаза, и нежная молочная бледность кожи, все, собранное вместе, являло картину, добавлять что-либо к которой – только портить совершенный замысел природы. Но я видел не красоту. Наверное, смотрел не глазами, а чем-то другим. Чем-то, почти всегда спящим в груди, но если уж просыпающимся…

ОНА. Потерянная и найденная половинка? Но я не сожалею об одиноких днях. Ее появление не заполнило пустующее место в мозаике, а полностью изменило узор, придало смысл существованию. Словно все дороги мира сошлись вместе на одном перекрестке, и стало не нужно никуда идти… Здесь. Сейчас. Другого случая просто не подвернется. Потому что время истекло. Остановилось. Начатый вдох никогда не сменится выдохом, но разве я буду жалеть об этом? Пусть он длится всю оставшуюся вечность. И много дольше, чем Вечность! Пусть…

Кулак Ксаррона врезался мне под ребра, заставляя согнуться и все-таки выдохнуть.

– Сейчас не время, – сквозь зубы пояснил кузен и сделал шаг навстречу гостьям: – Счастлив приветствовать, драгоценные!

Считается, что боль помогает отвлечься от иных переживаний. Враки. Не помогает. Разгибаясь, я смог погасить звон струны, протянувшейся через все тело, лишь с удивлением отметив, как по синеве складок перед моими глазами скользнула, впитываясь, темно-красная струйка, стекающая… С заведенной за спину правой руки Ксо.

Содранная на костяшках кожа и свежие борозды царапин; раны затянулись быстрее, чем я смог осмыслить их наличие в плоти неуязвимого, как мне всегда думалось, родственника, но оставили о себе память и много-много вопросов. Для которых, вот уж точно, было не время.

– Мы не опоздали? – спросила вторая из девушек, чей облик был наполнен прозрачным светом, проникающим наружу даже через чешуйчатое платье.

Кто-то из Созидающих? Очень похоже.

– Лорит, разве ты можешь опоздать? Только задержаться, позволяя нам в полной мере прочувствовать, как печален и пуст мир без твоей улыбки!

Ксаррон верен себе, при виде прекрасной женщины пускается во все тяжкие. И, кажется, Элрон этим недоволен, но не подает вида, лишь искоса поглядывая на ту, с которой, судя по всему, намерен обручиться. Или, что вернее, предложить себя в спутники, а уж примут предложение или нет, может быть ведомо только Пресветлой Владычице.

Щеки пришелицы порозовели, и полные губы маленького рта изогнулись именно столь восхищавшим моего кузена образом – улыбнулись.

А она совсем молоденькая… Даже не ровесница Элрона. Остается только припомнить, когда последний раз в подлунном мире складывались обстоятельства, позволяющие моим родичам обзаводиться потомством, и… Годами будущая невеста должна быть младше меня. Однако количество лет говорит только о том, сколько песчинок-мгновений пересыпалось из одной ладони Вечности в другую, но утаивает сведения о размере, цвете и тяжести каждой из них. На просторах Потока можно найти местечко, где время течет в полнейшем соответствии с вашими предпочтениями и нуждами, потому никогда не найдется двух равно взрослых драконов.

– Ксо… – В сознание вползло запоздалое опасение: – Не слишком ли рискованно приглашать их всех сюда? Или ты желаешь обрасти случайными свидетелями и восторженными почитателями?

– В усадьбе нет ни души, – недовольно проворчал кузен. – Забыл, какой сегодня день и какая предстоит ночь?

А и верно! Самая короткая ночь в году. Самая таинственная и самая волшебная. Правда, мне не доводилось встречать ее в Западном Шеме, зато в Южном, особенно если неподалеку найдется святилище Ахасаны, жрицы которой не только не блюдут непорочность, а и… Впрочем, уверен – в северных землях также имеется чем усладить душу и тело под покровом летней ночи.

– И куда все делись?

– Молодежь отправилась на празднество к селянам, а хозяину Кер-Эллида не до развлечений, им занимается Киан.

О да! Если слуга кузена взялся за дело, будет исполнять его со всем тщанием и прилежанием. Но Нирмуна не стоит жалеть, правильнее – завидовать.

– Давай не будем отвлекаться на ерунду, – предложил Ксаррон. – Иначе нам не хватит никакой ночи!

– Но еще даже не стемнело…

– И не должно стемнеть раньше, чем все завершится. В лунном свете надлежит не дарить признания, а подтверждать их делами… Все, пора начинать! Шеррит, ты готова?

Черноволосая пришелица кивнула.

Шеррит. У нее и имя замечательное. Только грустное: «Последний свет»[10]. Почему? Ее родители больше не хотели заводить наследников или… Если она из Второй Волны, то могли и бояться: никто из драконов не ждал, что появится Третья Волна. Никто не мог предположить рождения еще одного Разрушителя, стало быть, и мысли о продлении рода в потомстве были похоронены глубоко-глубоко. Тогда она действительно «последняя». Но печаль имени нашла отражение и в чертах прекрасного лица, или мне только кажется, что невесомая дымка грусти окутывает девушку с головы до ног?

Пока я рассматривал пришелицу, она и Ксаррон разошлись к противоположным сторонам двора и заняли места друг напротив друга.

«А теперь тебе следует ненадолго заглянуть на Изнанку…» – вкрадчиво шепнула Мантия.

Зачем?

Тихое хихиканье.

«Не пожалеешь…»

Как прикажешь, драгоценная.

Погружение по уровням Зрения прошло быстрее, чем во все предыдущие разы. То ли от присутствия рядом родичей, то ли оттого, что многократное повторение привело к ожидаемым результатам, исключив такую составляющую смены ощущений, как размышления, поскольку именно мысли – злейший враг действий. Но перейдя границу, отделяющую мир от Изнанки, я испытал недоумение, даже разочарование, потому что… Не увидел ничего.

Как это понимать?

«Что именно?..»

Признаться, с самого первого путешествия на Изнанку лелеял надежду когда-нибудь рассмотреть, из каких Прядей и как сотканы хозяева Драконьих Домов. Мне представлялось нечто совершенное, великолепное и потрясающее. Возможность исполнить тайное желание подвернулась, и что выяснилось? Что я по-прежнему далек от чудес. Ужасающе далек.

Где они?

«Кто?..»

Рядом со мной сейчас целых три дракона, и тем не менее я что-то не могу разглядеть ни одного!

«Ах, любовь моя, какой же ты непонятливый…»

Что происходит?

«Все на своих местах, не беспокойся. Просто… Сейчас поймешь, только смотри внимательно…»

Куда?!

«Вокруг…»

Легко сказать! Колышущиеся на ветру вечности Пряди, усыпанные Искрами. В этом лесу ничего невозможно рассмотреть уже на расстоянии вытянутой руки. Да и самой-то руки не видно… Даже если она должна быть. Или…

Плетеный узор вздрогнул, подался вперед, потом назад, натянулся парусом, лопнул, распадаясь надвое. На два совершенно одинаковых гобелена, один из которых вернулся обратно, на покинутое было место, а второй замер его отражением чуть поодаль, окружая исходный, словно изгородью. А может быть, крепостной стеной.

Драгоценная, мир… раздвоился?

«Именно, любовь моя…»

Но зачем? И как?

Вместо ответа Мантия выдернула меня за шкирку на Первый уровень.

«Изнанку представления ты увидел, теперь пора уделить внимание и актерам…»

Но разве что-то происходит? Впрочем… Происходит. Уже произошло: я снова смотрел на мир. И не узнавал его.

Мерцающие реки водопадами обрушивались на долины, сотканные из жемчужно-зеленых травинок, бархатные складки гор возносились к небу, поменявшемуся цветом с морем, тропинки скручивались в клубки и снова разбегались в стороны, зовя умчаться вместе с собой в укутанную туманной дымкой даль, туда, где горизонт ласковой кошкой сам просится в руки… Снежинки сменялись дождем, осыпались лепестками, шуршали под ногами золотом опавших листьев, взмывали вверх крыльями перелетных птиц… Чувства смешивались друг с другом, бисеринками собирались в сети узоров, обещали, манили, успокаивали, горячили…

Возможно все. Не веришь? Я тоже не верил. Пока не встретил тебя. Я завоюю мир. И отпущу на волю. Если ТЫ захочешь. Мне не хватит Вечности, чтобы рассказать о чувствах. Но есть слово, в котором уместится все. Одно короткое слово… Ты согласна его услышать?

Да разве хоть что-то может быть слышно в гомоне водяных струй и потоков ветра, кружащих мир, словно волчок? Но откуда тогда взялись эти слова? Не было никакого голоса. Ни малейшего звука, похожего на речь, хоть человеческую, хоть звериную. И все же кто-то говорил. Кто-то внутри и вокруг одновременно. Говорил каждым движением воздуха, каждой каплей, со звоном разбивающейся о каменное ложе речного русла, каждым стебельком скромной степной травы, каждым мгновением настоящего, медленно, нехотя и мучительно уходящим в прошлое. Говорил так, что не требовалось напрягать слух, но и не хотелось зажать уши, чтобы спрятаться от единственного вопроса…

Ты согласна его услышать?

Больше не было ничего. Не было даже времени – прозрачными кристаллами застыли водяные брызги, остановили свое движение облака, пронзительно-изумрудный ковер земли затаил дыхание, ощетинившись тысячами острых бутонов.

Ты согласна?

В наступившей тишине протяжным звоном повис хлопок крыльев – крохотная хрупкая бабочка вспорхнула с острого копья травинки, сделала круг над головой Элрона, призраком восставшего из безумного танца Прядей и замершего вместе со всем остальным миром, подлетела к хрупкой женской фигурке, робко коснулась краешком крыла розовеющей все сильнее и сильнее щеки, испуганно отпрянула прочь, снова приблизилась и… села. На протянутую навстречу ладонь. Чтобы остаться на ней навсегда… Нет, не так! Чтобы остаться вместе с ней.

По ткани мироздания прошла волна, возвращающая привычные очертания каждому предмету. Я снова стоял во дворе небольшой лесной усадьбы и смотрел на двух влюбленных, принесших друг другу и принявших драгоценный дар. Но смотрел огорчительно недолго.

Вечерний воздух матовым жемчужным вихрем обернулся вокруг стройных фигур, стянулся коконом, рассыпался пылью, и в начинающее наливаться кровью заката небо взмыли, так и не разжимая крылатых объятий, мерцающие тени – сине-черная и молочно-прозрачная. Все выше и выше, к светлячкам первых звездочек, в пушистые облачные просторы, туда, где нет преград ни для тела, ни для души. Вверх…


– Ну как, понравилось? – хлопнул меня по плечу Ксо.

– Э… – Как может понравиться или не понравиться чудо? – Но что это было?

– Разве непонятно? – удивился кузен. – Эл заявил о своих чувствах, Лора подтвердила свои.

– Я не об этом! Все так странно изменялось… Словно Пряди подчинялись чьему-то желанию, а вовсе не существующим с начала времен законам.

Изумрудные глаза весело блеснули:

– Я и не сомневался, что все получится! Ты увидел.

– Но что именно?

Ксаррон поманил меня за собой под навес террасы, в тени которой уже вовсю властвовала еще не успевшая добраться до прочих местечек ночь.

– Ты верно заметил, все изменялось. Потому что такова наша природа: встречая ту, с которой желаем идти рука об руку, мы торопимся начать совместный путь. Но сначала его нужно показать, верно?

– Показать?

– Пряди податливы, как струны, Джер, на них можно сыграть любую мелодию, особенно мелодию любви. Элрон отпустил свои чувства, и мир отразил их в себе. Изменился. Удобно, правда? Людям-то приходится пользоваться для всего словами, у зверей нет и слов. А у нас есть для признаний целый мир.

Изменился? И еще как! Но, вспоминая буйство красок и форм, только теперь понимаю, что все происходящее было каким-то… не совсем реальным. Вихри танцующего мира проходили сквозь меня, словно я был бесплотным призраком, способным лишь наблюдать, но не участвовать. Правда, мне почему-то не пришло в голову возражать и спорить, требовать и домогаться внимания к своей персоне, хотя безумно хотелось войти в хоровод изменений, почувствовать их и, быть может, измениться самому. Если, конечно, удалось бы победить страх бездумного и покорного следования чужой воле.

– И он… не протестует?

Кузен улыбнулся:

– А ты бы протестовал? На несколько мгновений стать частью бури, бушующей в сердцах… И потом, все возвращено в целости и сохранности. Моими скромными усилиями в том числе.

– Твоими?

– И Шеррит. Мы были Пред-Хранителями. Теми, кто запечатлевает исходный образ, чтобы сохранить его и помочь миру снова принять прежний вид, а заодно уберечь от повреждений все за пределами Круга клятв.

Так вот почему узор раздваивался! Это был защитный слой и память одновременно. Но каким образом, фрэлл меня подери?!

– Ксо, а ты можешь рассказать?

– О чем? – Кузен сладко потянулся, разводя руки в стороны.

– Как ты это делал? И…

– Еще что-то?

Я куснул губу.

– На Изнанке, когда… Наверное, не стоило подглядывать, но… В общем, я не видел никого из вас.

Ксаррон склонил голову набок, два или три вдоха смотрел куда-то в сторону, потом подтвердил:

– И не должен был.

– Как это? Ведь у всего наделенного душой или ее подобием есть Изначальный узор, тот, который составляет суть, непохожий ни на какой другой.

– Правильно.

– Так почему же…

Меня удостоили усталой усмешкой:

– Представь себе шарканский ковер, в котором сплетаются сотни нитей. Его узор складывается из мельчайших фрагментов, как мозаика, но разве ты можешь выделить хоть один? Ведь они – единое целое, хотя каждый, бесспорно, неповторим и непохож на другие.

– И причем здесь драконы?

– Мы части мирового гобелена. Неповторимые, но все-таки части. Мы составляем мироздание собой. Своими телами. Когда-то давно плоть мира была тугой, потому что Пряди тысяч драконов сплетались между собой, теперь же ткань стала совсем редкой.

– Ты хочешь сказать, что все вокруг – это…

– Драконы. – Кузен устроился на ограждении террасы. – Мы можем сжаться в комок или растянуться от горизонта до горизонта, но не перестанем быть кусочками мозаики, из которой складывается узор всего существующего на свете.

И кто из двоих врет, спрашивается? Еще зимой мне совсем другими словами описывали уровни мироздания!

– Но Тилирит говорила, что драконы стоят НАД Гобеленом.

В понимающем выдохе Ксаррона оказалось очень много тепла, но оно не смогло полностью заглушить ехидство усмешки:

– Матушка… Тилли никогда не скажет всего. Пора привыкать.

– Она солгала?

– Нет. Просто умолчала чуть о большем, чем следовало. Вижу, придется мне приниматься за мамины недоделки, ну да ладно… Ты слышал о Зале Свершений, Джер?

Конечно слышал, хотя и немного. Помнится, сестра всегда говорила об этом месте с напряженным придыханием, а я никак не мог понять, восторг звучит в ее голосе или ужас.

– Да. Правда, не представляю себе, где и зачем он находится.

– Несколько раз на протяжении своей жизни каждый дракон приходит в Зал Свершений, чтобы… держать мир.

Звучит незатейливо.

– Держать?

– Следить за густотой Прядей и, если понадобится, делиться своей плотью. Но для таких дел прежде всего необходимо самому развоплощаться.

– Полностью?

Ксаррон вскинул брови:

– Почему это тебя удивляет? Конечно полностью. Мы оставляем доступную зрению и осязанию форму, взамен получая возможность быть сразу везде и…

Заканчиваю фразу:

– Нигде.

– Верно.

– Значит, попадая в Зал, вы перестаете существовать?

– Именно. Перестаем существовать как телесное воплощение. Собственно, все, что ты видишь, не более чем игра, подаренная нам богами в награду за послушание. Даже сейчас, разговаривая с тобой, я нахожусь не только здесь, Джер, но и во многих других местах. Обидно знать, что тебе уделяет лишь сотую долю внимания?

– Не обидно, а…

Болезненно. Обижаться нет смысла, замысел небожителей не изменишь. Ни в отношении драконов, ни в моем личном отношении.

– Награда, говоришь?

– И весьма завидная, – подтвердил кузен. – Потому что жить многими жизнями сразу – хорошо, а обзавестись своей собственной – куда лучше!

– Но как же другие живые существа? Они ведь не зависят от вас?

– К счастью, не слишком сильно, всего лишь ходят по сотканному ковру. Именно поэтому ты легко можешь видеть на Изнанке каждое из них.

– Значит, все, что я вижу, все, что могу ощутить, это… И ты – тоже?

– И я. – Улыбка на губах Ксаррона стала немного печальной. – И твоя сестра. И моя матушка. И много других. Но не ты сам.

– Потому что внутри меня Пустота?

– Да. Прости.

Покорный покой в голосе кузена заставил мое сердце скорбно сжаться. Он просит прощения? У меня? Нет, вряд ли. Тогда, должно быть, у себя самого. Да, именно – он наверняка не хотел посвящать меня в семейные тайны, не мог предположить, что я нырну на Изнанку и увижу то, чего нет. То, что не должен был видеть.

– Ксо…

– Хочешь спросить еще? По-моему, я все уже разъяснил.

Да, и вполне доходчиво. Теперь понятно, что именно происходило во дворе усадьбы: Элрон наполнил своими желаниями ту часть плоти мира, которую составлял. Немудрено, что мир охотно принял изменения! Он на несколько минут стал самим собой, и только. Стал самим собой… Фрэлл!

– Да, все. Кроме одного. Если я не являюсь частью мира, то… Зачем я вообще нужен? Просто вытаптывать и вытирать Гобелен, нити которого – ваши тела?

Ксаррон кивнул:

– И за это тебя очень многие из нас не будут любить. Почти все. Может быть, вообще все.

Какая уж тут любовь! Получить на свою голову родственничка, который мало того что нахлебничает, подошвами грязных сапог шаркая по драгоценному ковру, так еще и норовит из шалости и по глупости нитки пообрывать…

Меня следовало убить. Нет, не так: мне нельзя было позволять рождаться. Если бы от моей воли хоть что-то зависело! Не спросили, выдернули из небытия, приволокли в мир, наполненный ненавистью и страхом. Ради чего, скажите? Почему я должен был сначала страдать от недостатка знаний, а теперь мучаюсь от каждой новой порции, и с каждым разом все сильнее? Было бы легче, если бы можно было ненавидеть. Но ненавидеть весь мир? Глупо. Бессмысленно. Опасно. Проще ненавидеть только себя. Ненавидеть в то время, когда хочется… Любить.

– Ксо, драконы всегда открывают свои чувства именно так?

– Конечно. Собственно, это единственный пригодный для нас способ. Но разве нужен другой?

Понимаю, что не нужен! Но меня беспокоит совсем иное. И беспокоит очень сильно.

– А я могу считаться драконом?

Кузен настороженно сдвинул брови:

– Что за глупый вопрос? Ты и есть дракон.

– Но тогда… Если я захочу рассказать о своей любви… Ты же сам говорил, моя плоть не является частью Гобелена, верно? Что же произойдет?

Тяжелый медленный вздох. Короткий взгляд, брошенный на пальцы правой руки, вновь покрывшиеся гладкой кожей.

– Ничего хорошего. В общем-то, уже произошло.

– Когда?

Ксаррон спрыгнул на пол террасы, вполголоса разговаривая сам с собой:

– Любопытно, куда делась Шеррит? Она должна была бы, как один из Пред-Хранителей, дождаться, пока влюбленные вдоволь налетаются, но поспешила уйти…

– Ты не ответил!

Глаза кузена сверкнули в вечернем сумраке грустной зарницей:

– Нужен ответ?

– Да.

– Он тебе известен.

– Ксо, не увиливай!

– Что ты почувствовал, когда увидел Шеррит? Что подумал? Только честно.

А стоит ли лукавить? Тем более при всем желании не смогу подобрать других слов:

– Я сразу подумал: вот женщина, которой доверю рождение своих детей.

– Ох…

Он отвернулся, скрестил руки на груди и опустил голову.

– Что-то не так, Ксо?

– Все так.

– Раз ты вздыхаешь, произошло нечто неприятное, уж это я знаю точно!

– Ты не виноват, Джер, запомни твердо. Не виноват.

Нажим в голосе кузена заставил меня насторожиться еще больше:

– Да в чем?!

– Ты предложил Шеррит любовь. Свою. И сделал это, как подобает дракону, вот только…

– ЧТО?

Я схватил Ксаррона за плечо и развернул, чтобы видеть лицо кузена. Спокойное, слегка удивленное и до невозможности печальное лицо.

– Мир начал принимать порожденные тобой изменения. Догадываешься, как они выглядели?

Какие изменения может вызывать Пустота? Разве что…

– Нет. Неправда. Этого не могло быть.

– Прости…

– Мне нужно подумать.

– Конечно.

Глаза отказываются видеть, уши наполняются странным глухим гулом, похожим на звук течения реки, но что может течь внутри меня? Только кровь. Горячая, почти обжигающая. Она приливает к коже, раскаляя плоть, и в то же время глубоко внутри начинает расти снежный ком горечи. Что будет правильнее: сгореть или замерзнуть? Не знаю. Но нужно сделать выбор как можно скорее, иначе разорвусь пополам.


Древесная кора – не мрамор, упирается в лоб гранями бороздок, только сильнее горяча и без того пылающую кожу, зато шершавая боль дарит ощущение реальности, пусть небольшое, еле заметное, но с ним дышится чуть легче. Хотя есть ли смысл продолжать дышать?

Мне не нужно было возвращаться. Никогда. Чем дальше я держался бы от своих родичей, тем дольше мог бы жить, погруженный в нелепые, наивные, но безопасные заблуждения. А бежать следовало еще до совершеннолетия. До первого приобщения к знаниям. Правда, в те времена я и представить не мог, как это сделать, а самое главное, зачем куда-то бежать.

Теперь поздно. Возможно, мне еще предстоит встретиться с более сокровенными тайнами мироздания, только я не хочу встреч. Больше – никаких. Если бы можно было отгородиться от мира… Нет, не удастся, потому что Эна желает играть и не позволит своей любимой игрушке мирно спать в кладовой.

Оставаясь среди людей и только среди них, можно было попытаться избежать неизбежного. Но лишь попытаться. Ведь если верить словам Ксаррона, самая завалящая песчинка подлунного мира – часть плоти кого-то из драконов, и каждый шаг, каждый выдох, каждое касание тревожит моего родича. Хорошо хоть не знаю, которого именно…

Значит, и тот несчастный валун, обращенный мной в прах, заставил кого-то вздрогнуть, почувствовать боль, злость, ненависть, ярость… Любое обращение к Пустоте приносит страдания, но не только и не столько мне, сколько другим, настоящие страдания, ощутимые и неизбежные. А если мои пробы и ошибки рвали в клочья именно те Пряди, что составляют плоть Магрит? Как простить себе такое? Ксо сказал: ты не виноват. Лучше бы молчал, потому что отрицание подразумевает факт совершения: значит, я причинил уже немало мук тем, кого неистово желал бы уберечь от малейших бед и невзгод. Не виноват… И что толку? Теперь, зная, как все происходит на самом деле, осмелюсь ли хоть один-единственный раз выпустить Пустоту на волю? Нет, никогда, пусть даже у меня не будет иного способа рассказать о своих чувствах той, которую я… люблю?

Нет ни притяжения, которому невозможно противостоять, ни невыносимого желания быть вместе, одна лишь спокойная уверенность вьет гнездо в ветвях ребер. Так должно быть, и иного выбора не представится. Зачем? Ведь он уже сделан. Я ничего не знаю о Шеррит, не могу самому себе объяснить и сущей малости – прекрасна ли она, но мне больше не нужны никакие подробности. Круг судьбы замкнулся, кольцом объятий сжав сердце, и этому странному, вечно дрожащему в груди комку впервые за все время существования стало спокойно.

ОНА ответит мне? Конечно же нет! Как можно принять Пустоту, да и способны ли в вечно голодной разверзнутой бездне существовать хоть какие-то чувства? Поспешила исчезнуть? Правильно! Прочь, только прочь, пока ледяной мрак разрушения не перешел в наступление! Хорошо, Ксо успел вернуть меня к действительности, иначе… Боюсь представить, что случилось бы. Скорее всего, я пришел бы в себя посреди руин и мертвых тел, и вот тогда речи о прощении вообще не осталось бы места ни в едином будущем из возможных.

Бежать, бежать, бежать. Если я не буду ощущать ЕЕ присутствия, чувства удастся смирить, обуздать, посадить на цепь… Но куда стремиться? В заснеженные дебри Северного Шема? На далекие острова гройгов? А может, в пустыню? Куда-то, где рядом не будет живых душ, не будет счастливых пар и звонкой ребячьей воркотни, куда-то в полное одиночество… Смогу ли я выжить один? Нет. Но зато смогу умереть, не опасаясь плачевных последствий. Потому что продолжать жить… Не хочется.

Так вот что для дракона значит полюбить! Значит, найти среди всех ту, что подарит жизнь новому миру… Разольются моря, начнут свой бег реки, горные пики покроются белоснежными шапками, зашумят леса, вырастут сонные деревни и суетливые города… Драконы рождаются редко, слишком редко. И я виной тому, что подлунный мир обделен чудесами, по праву ему принадлежащими. А умирать ведь нельзя… Проклятье! Где бы раздобыть хоть глоток «алмазной росы»? На сей раз не позволю Дагъяру выбросить меня вон! Если понадобится, вступлю в бой, но добьюсь своего!

– Обнимаешься с деревом за неимением иного предмета страсти?

Странно, я и не замечал, как вокруг тихо, пока не услышал рядом чужой голос. Ну да, конечно, это в деревне празднество, а лес совсем обезлюдел, и даже животные отправились во владения сна, хотя наполненная игривым лунным светом ночь требует обратного.

– Ко всему прочему и слышишь плохо?

Слышу хорошо. Но хочу ли слышать? Правда, он все равно не отвяжется, пока не погребет меня под колкостями, старыми и свежепридуманными.

Поворачиваюсь, опираясь спиной о древесный ствол, потому что ноги отказываются принять на себя вес всего тела:

– Тебе что-то нужно от меня?

Элрон, по-прежнему облаченный в сияющие под луной чешуйки, крутит в пальцах что-то длинное и тоненькое. Травинку? Должно быть. Скучает? Не хватает исполнителей и зрителей для гениального представления? Увы, я ушел слишком далеко от усадьбы, так что насмешнику придется довольствоваться имеющимися декорациями.

– Да, кое-что.

Приглашающе взмахиваю рукой. Слезы давно уже высохли, как подсохли и царапины на костяшках, колошмативших дерево. Ничего, сойдут за неделю, другую! Если бы можно было так же просто избавиться от борозд на сердце…

– Хотел сказать «спасибо».

Зажмуриваюсь, до боли сжимая веки. Снова открываю глаза. Элрон нагибается, задумчиво изучает островки мха у себя под ногами, выдергивает еще одну травинку и выпрямляется.

– Извини, я сегодня особенно плохо соображаю. За что «спасибо»?

– За участие. Ты вполне мог отказаться.

– Если бы знал заранее, что мне предстоит, отказался бы.

И не просто отказался, а сломя голову умчался прочь, так далеко, как только возможно. Если бы знал, с кем мне предстоит встретиться. Хотя… Если бы действительно знал, не смог бы справиться с искушением взглянуть на мать своих… Фрэлл! Не будет никакой матери и никаких детей! Я же понимаю это, понимаю и на поверхности, и в темной глубине, и за самыми дальними пределами сознания, так почему же никак не могу заставить себя отказаться от нелепых мыслей?

– Ксо не поставил тебя в известность?

– Ксо поставил меня… – Ну почему на язык просятся всякие грубые глупости?! – В неудобное положение. И потом, я не лучший свидетель чужих клятв, особенно любовных.

– М-м-м… – Он проводит кончиком травинки по своей щеке и довольно улыбается. – Но если бы тебя не было, клятвы бы не состоялись.

Собираюсь возразить: мол, нашли бы другого Со-Хранителя, но осекаюсь, догадываясь, о чем идет речь. Конечно не состоялись бы! Если бы я не топтал сейчас землю, любые мысли о заключении супружеских союзов были бы равносильны смертному приговору для любви.

Для любви… Которая мне запрещена. Каждый вдох, проведенный рядом со счастливым женихом, тянется, как Вечность, вместо мгновений состоящая из одних лишь пыток.

– Наверное, тебе лучше вернуться к невесте.

– Уже устал от моего общества?

Только кокетливого ехидства мне и не хватало, да еще в исполнении Элрона!

– Нехорошо оставлять возлюбленную без внимания.

– Она отправилась домой, известить родителей.

– Надеюсь, они будут рады.

– Даже несмотря на незавидность жениха?

Он смеется над собой? Не ожидал. Ксаррон иногда проговаривался, что его младшего брата считают пустоголовым упрямцем, тратящим время и силы на никчемные занятия, но я полагал, что Элрон самодовольно пропускает упреки мимо ушей, вполне наслаждаясь жизнью… Оказывается, нет.

– Главное – чувства невесты.

– Считаешь?

Если для меня подобное утверждение верно, почему оно должно нарушаться для всех остальных? Мужчина – даритель, но нужна и другая сторона, та, что примет и сохранит дар. Вот только мне нечего предложить, кроме пустого места. Совершенно пустого.

– Позволь напомнить: я все видел своими глазами. И видел, как она… – В горле образовался комок. – Согласилась услышать.

Элрон удивленно вскинул подбородок.

– Почему ты так сказал?

– Как?

– «Услышать». Почему?

– Но ведь ты сам спрашивал ее, разве нет? Согласна ли она услышать слово, которое…

Никогда не мог предположить, что черты лица способны сменить столько выражений в считанные мгновения. Казалось, они просто рассыпались на пылинки и закружились в безумном вихре, завершением которого стало слегка обиженное понимание.

– Ксо, как всегда, был прав.

– В чем?

– Ты подходишь на роль Со-Хранителя лучше, чем многие другие.

– Разве сложно услышать?

– Иногда и вовсе невозможно.

Да, так тоже бывает. Но для меня не существует иного пути. Все Пряди мира, подаренного тобой Лорит, протянулись в те минуты через меня, пронзив насквозь, и не удивительно, что я с точностью ощущал колебания каждой из них.

– Рад, что смог помочь.

– А еще Ксо прав в том, что ты совершенно не умеешь врать.

И он туда же… Ну, семейка! При всем внешнем несходстве, внутри – почти близнецы.

– Хочешь сказать, не изображаю нужной степени восторга?

– Ты выглядишь так, будто только что похоронил собственную любовь.

Вот в чем, в чем, а в прямоте признаний Элрону не отказать: не пощадит никого. И в проницательности. Тем более…

– Может, так оно и есть. Какая разница?

Чешуйки на широких плечах приподнимаются и опускаются, играя бликами в лунном свете:

– Никакой.

– Это все, о чем ты хотел сказать?

Он задумывается, почти ощутимо перебирая мысли, как монеты в шкатулке; мне даже призрачно слышится их звонкое шуршание. Но когда приходит пора ответа, с губ кузена срывается яростное: «Какая тварь посмела?!», потому что мгновением раньше движение воздуха вокруг нас остановилось. Совсем.


– Эл?

Поток проклятий на Старшем Языке со скоростью по сотне слов на вдохе и по две – на выдохе: такое жалко пропускать, но наблюдать, как гнев заставляет чешую брони наливаться огнем молний, рассекающих грозовое небо, весьма неуютно.

– Объясни, что случилось?

Новое путешествие к истокам родословной, сначала собственной, потом – всех известных небожителей, еще один заход, чуть покороче, и Элрон все-таки оборачивается, а я тут же начинаю жалеть, что отвлек его от ругани: лицо кузена осунулось, став похожим на клинок.

– Как только узнаю, кто, изнич…

И тут он вдруг замолкает, растерянно глядя на меня, как будто осознает некую истину, пока еще недоступную остальным. В считанные мгновения из облика кузена уходит малейшая тень юности, остается дракон, разменявший не одну сотню лет.

– Да что стряслось?!

– М-м-м… Ты ничего не чувствуешь?

Вопрос задан слишком серьезным тоном, чтобы быть легкомысленно отброшенным. Пытаюсь прислушаться к ощущениям. Вроде все, как и раньше. Тихо? Но так и было. Немного давит в груди, но после всех треволнений можно ожидать и прочего ухудшения здоровья. Хотя воздух кажется излишне густоватым. Но может быть, собирается гроза? Переступаю с ноги на ногу и слышу тонкий хруст. Ветка? Нет, я стою на моховой подушке. Тогда что же?

Опускаюсь на корточки и провожу рукой по… хрупкому, как льдинки, и такому же острому мху. Фрэлл! Я бы поверил в подобное, будь на дворе стужа, но не в разгар лета!

Поднимаю голову:

– Эл?

Кузен раздувает ноздри, всматриваясь куда-то в неожиданно сгустившиеся сумерки. Перевожу взгляд в том же направлении и начинаю понимать: такой ночи не бывает. Не может быть, потому что даже самая кромешная темнота все равно живет и дышит, а не наползает безмолвной и убийственно холодной стеной.

– Что все это значит?

– У нас мало времени. Нет, не у нас. У меня. Но если хочешь знать… Это пустотная сфера – самая надежная на свете ловушка. Из нее невозможно выбраться.

– Совсем?

– Никто не пробовал. Вернее, пробовали, но… Не рассказали, как получилось, потому что… Не выжили.

Замечательная новость! Драгоценная, что же ты молчишь?!

«Признаться, я немного удивлена… Или даже не «немного»… Чтобы кто-то прикоснулся к древнему оружию, столько веков презираемому и запертому в самых глубоких кладовых памяти… Уму непостижимо!..»

Говори яснее: что ЭТО такое?

«Ее создали еще до первого Разрушителя, очень и очень давно… Об имени умельца позволь умолчать, он благополучно сгинул при посредстве своего же детища, а если вкратце припомнить действие… В Пласте выбирается слой, из которого насильственно выжигаются Пряди в количестве, достаточном, чтобы создать сильное разрежение… Но оставленное без изменения формы пространство довольно быстро возвращается к своим первоначальным качествам, если же свернуть его сферой, образуется участок, отделенный от прочего мира со всех сторон стенкой Пустоты…»

Но пространство ведь все равно постепенно принимает прежние свойства?

«Именно, принимает… Оно начинает сжимать область разрежения, пока… Не раздавит полностью, но все, что оказалось внутри сферы в самом начале, погибнет, потому что…»

Сжимаясь, слой Пустоты будет становиться все толще, все разрушительнее, и в результате поглотит оказавшихся внутри.

«Да, любовь моя… Такими ловушками много баловались в древности, пока не решили обзавестись Разрушителями, и жизнь каждого дракона вдруг стала бесконечно бесценной…»

То есть этим чудовищным способом драконы убивали…

«Себе подобных…»

Пресветлая Владычица… Ну конечно! Когда у одного сокровища много владельцев, каждый стремится урвать себе кусок побольше, а что для этого нужно сделать? Верно – избавиться от лишних претендентов. Отсечь, загнать в угол, смять Пряди в бесформенный комок… Жестоко. Чудовищно. Расчетливо. Но кто и, главное, с какой целью решился на совершение убийства подобным образом?

– Эл, у тебя есть враги?

Недовольное бурчанье отвлеченного от серьезных дел:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что кто-то хочет убить и, скорее всего, тебя, ведь моя смерть не принесет Домам ничего хорошего.

Он зло дернул подбородком:

– Не знаю. Таких, чтобы опустились до запретных знаний… Вряд ли. Но это уже неважно.

– Почему?

– Нас не хотят убить. Нас уже убили.

А ведь верно. Убили. И никто во внешнем мире даже не может предположить, что происходит сейчас на крошечном пятачке земли, убывающем с каждым вдохом. Когда все закончится, останется только небольшая лысая вмятина в земле да обломанные ветки ближайших сосен.

– Но я все равно попробую!

Он погрозил бы небесам, если бы мог их видеть.

– Попробуешь?

– Пока не стало совсем поздно, есть шанс. Правда, очень маленький.

В голосе кузена отчетливо слышится решимость, но эхом на каждый звук откликается неуверенность, а если один ум не может решить задачу, нужно удвоить силы! Вскакиваю и цепляюсь за чешуйчатый локоть. Больно, фрэлл подери! Но пальцы потерпят.

От меня делают попытку избавиться:

– Не мешай!

– А ну-ка, рассказывай! Иначе не отпущу.

Элрон смерил меня взглядом, наверняка красноречиво высказывающим сомнения по поводу моих возможностей, но остатки света, заблудившиеся в чешуйках брони, позволили различить только, в какую сторону смотрит кузен.

– Пока Пустота не стала слишком плотной, можно постараться ее… наполнить. Другого способа нет.

– Наполнить?

Элрон кивает, отворачиваясь.

– Как?

– Неважно. Я попробую это сделать, а ты молись, чтобы у меня получилось.

– Сначала скажи, как ты собираешься действовать!

– Тебе лучше не знать.

«Да, любовь моя, это неприятное занятие… И очень печальное зрелище…»

Говори немедленно!

«Он будет наполнять Пустоту тем, что ему доступно… собой…»

Вдох останавливается в груди, и вовсе не из-за тугости воздуха.

Все верно. Голодную пасть можно только накормить, но не заткнуть. Стало быть, Элрон собирается отдать себя на съедение? Вместо того, скажем, чтобы пожертвовать мной? Хотя, я-то не могу стать достойной пищей…

– Почему ты хочешь это сделать?

– Потому что могу, – теперь он кажется совершенно спокойным, даже расслабленным – именно таким, каким и подобает быть существу, принявшему окончательное решение. – Мы все равно погибнем, попытаюсь я или нет. А так, кто знает? Вдруг тебе удастся выжить?

Мне? Но зачем? Элрону пристало бы думать о своей жизни, а уж никак не о…

– Хочешь меня спасти?

– Только не надо таращить глаза!

– Мне казалось, ты должен предпочесть совсем другое, но не приносить жертву ради…

Элрон усмехнулся:

– Все еще помнишь детские глупости?

Помню. Если напрягусь, смогу перечислить все обиды, заставлявшие злиться и глотать бессильные слезы. Но это часть того «меня», который родился и дожил до сегодняшнего дня.

– Это все, что у меня есть.

– Да, все, что есть… А я ведь ненавидел тебя именно за память. За дыры в ней. Пока не понял: прошлое должно оставаться в прошлом.

Прошлое? Какое? Чешуя тускнеет, и серо-синие глаза становятся последним прибежищем света в сгущающемся мраке небытия. Но не только. Еще они – замочная скважина, ключ к которой нет времени подбирать, но можно заглянуть внутрь и увидеть…


…Кажется, огонек свечи сам по себе плавает в воздухе, мерно качаясь из стороны в сторону, но это иллюзия, созданная усталыми глазами, – не надо было столько читать без перерыва. Хотя, а что еще прикажете делать? Ожидание утомляет еще больше, чем самый напряженный труд, а все дела давно сделаны, не осталось и самого завалященького.

– Ненавижу!

Он снова пришел. В который уже раз? Десятый? Сотый? Надо было развлечения ради ставить зарубки на столе. Ну, попортил бы вещь, так все равно скоро отвечу за все свои прегрешения.

– Убийца!

Хоть бы разучил что-то новенькое, малыш. Оскорбления и обвинения хороши своей новизной, а от повторений быстро теряют остроту и способность хоть чуть-чуть оцарапать сердце.

– Ты заплатишь!

Конечно. А разве я отказывался? Благо в кошельке судьбы еще звенят монеты, на которые удалось купить новую жизнь для Нэмин’на-ари. Как хочется взглянуть хоть одним глазком… Нет, не дозволено, сердце клинка начнет биться, только разрушив мою плоть. Можно было поторговаться, не спорю. Можно было выпросить и больше, чем мне досталось, но совесть не позволила. А спустя несколько дней после окончания торгов я узнал, что у моей совести есть живое воплощение.

Он стоит почти у самых дверей. Уверенности мальчика хватает лишь на то, чтобы переступить порог, а дальше она тонет в яростном бессилии. Да, вот он, убийца родного отца, сидит в нескольких шага поодаль, задумчиво поглаживая пальцами бока хрустального бокала, смотрит чуть исподлобья, ждет, когда… Нет, неправда. Я ничего не жду.

Тонкие пепельные локоны стальной стружкой обрамляют пока еще нежное лицо, на котором сверкают ненавистью вороненые клинки глаз. Хорошее лицо, сильное. Вернее, станет таковым. Когда-нибудь. Он вырастет красивым, сильным мужчиной. И мудрым. Наверное.

Жаль, но этого я уже не смогу увидеть…


…И все же увидел. Много лет спустя, пройдя сотни новых дорог, чтобы вновь вернутся к истокам. Значит, предыдущий «я» убил твоего отца, Элрон? Как печально… Он первый бросил вызов, но силы не были равны, а стало быть, исход был предрешен и известен Разрушителю с самого начала. Почему же он не ушел от сражения? Ведь мог же… А впрочем, возможность еще должна быть подкреплена желанием. Желание вообще самая замечательная вещь на свете, с ним можно одержать победу даже при отсутствии прочих необходимых средств. И кажется, у меня есть под рукой такое желание…

– Я сейчас кое о чем попрошу, Эл. И хочу, чтобы ты обещал исполнить мою просьбу.

– Не зная, в чем она состоит?

– Именно. Если ты действительно хочешь отблагодарить меня. Обещаешь?

Он раздумывал недолго.

– Да. Так чего ты хочешь?

– Не вмешивайся.

– Во что?

– Просто стой на месте и не делай НИ-ЧЕ-ГО. Это тебе по силам?

– Что ты задумал?!

Да так, одну безделицу. Простейшая, в сущности, задачка оказалась, только недоступная пониманию тех, кто не имеет представления о том, что «дано». Наполнить пустоту, говорите? Как бы не так! Перетекая из одного места, материя тут же обедняет собой другое, можно целую вечность наливать бездонный кубок, но губам так и не удастся почувствовать вкус вина.

Наполнить? Нет, ни в коем случае! У меня есть другое решение. И желание его выполнить.

– Прости, но хватит и того, что от моей руки погиб отец. Тяжесть гибели еще и сына я на себя брать не хочу.

– Ты… вспомнил? – Голос Элрона рвется клочьями.

Улыбаюсь, хотя и понимаю, что кузен вряд ли может разглядеть движение моих губ. Ну и ладно, мне ведь некогда строить рожи.

Холод надвигается не слишком быстро, но заметно. Так зачем же ждать? Иду навстречу, ровно пять с половиной шагов, пока щеки не начинает щипать морозцем близкого разрушения.

Здравствуй, незнакомка. Позволь приветствовать тебя со всем возможным почтением, ведь как еще надлежит встречать близкую родственницу той, что незримо и неустанно сопровождает меня? Не скажу, что рад, иначе рискую прослыть лжецом, но и льстить не стану. Ты из дам, предпочитающих жесткость истины пуховым перинам лжи. Протягиваешь руку для поцелуя? Изволь, я согласен следовать правилам приличия. Но почему твои пальцы дрожат? От холода, наполняющего тебя? Не может быть. Тогда остается или нетерпение в предвкушении сытного обеда, или… Страх.

Да, ты боишься, я чувствую. И понимаю почему: оказаться посреди чужого и чуждого мира совсем одной – тяжкое испытание для любой отваги. Но если женщина попадает в беду, мужчина обязан прийти ей на помощь, не правда ли? Я мало похожу на рыцаря, это верно. Но зато могу победить твой страх и прогнать его. Навсегда. Ты хочешь перестать бояться? Хочешь?

Иди ко мне, малышка. Прямо ко мне и чуть дальше. В меня. Глубоко-глубоко. Там не будет ни страха, ни всего прочего, одни лишь сладкие сны в ожидании пробуждения. Хочешь видеть сны? Они будут красивыми, обещаю. И счастливыми, потому что ты больше не будешь одинока. Мы будем вместе. До конца времен и после него…

Невидимые иголочки коснулись кожи, отнимая ощущения, проникли вглубь, льдинками поплыли по кровяным ручейкам к сердцу, все быстрее и быстрее…

Видишь? Там, в конце пути тебя ждет дом. Твой дом. Только твой и ничей больше. Дверь давно уже открыта, постель готова, на плите греется медовое молоко. Я знаю, как ты устала, малышка, потерпи, сейчас твое странствие закончится, а все тревоги останутся за порогом. Ну же, входи! Что ты шепчешь, робко заглядывая мне в глаза? Дорогих гостей встречают иначе? Как я мог забыть… Конечно! Дай, обниму. Крепко-крепко. Добро пожаловать домой!

Но боги, как же ты холодна…


Растерянный взгляд доверчиво распахнутых глаз:

– Ты все еще мерзнешь?

Глупо задавать подобный вопрос тому, кто сидит на постели, подтянув колени к груди, сжавшись в комок и закутавшись в одеяло. Впрочем, Ирм, выросшая в суровых северных лесах, не способна меня понять. Среди прочего и потому, что далеко не каждая мысль находит отклик в остановившемся задолго до достижения зрелости сознании.

Хотя, разве это холод? Можно сказать, сейчас я лишь немного зябну, а вот когда чужеродная Пустота ворвалась в мое тело… Вот тогда мне было холодно!

Был не озноб, а жутчайшая тряска, словно я вдруг превратился в россыпь бусин, нанизанных на шелковые нитки слишком свободно, а потому при малейшем движении начинающих прыгать вверх-вниз, но не дружно, а вразнобой. Каждая пядь тела сотрясалась на грани разрыва, а кожу обильно орошал пот, столь же теплый, как вода в горном ручье, но лихорадка показалась мне даже желанной, когда… Закончилась, сменившись ледяным покоем.

Я мог шевелить пальцами, но не чувствовал их родства с собой. Плоть, в глубине которой прятались заполненные тягучей, странно сгустившейся кровью сосуды, ощущалась хоть и продолжением меня, но чужим продолжением. Наспех пришитая поделка неумелого кукольника, не убравшего обрывки ниток и крупинки блесток, острыми боками изредка впивающиеся в плоть и подтверждающие: пока живу…

Смотреть на бледно-серую кожу самому без содрогания невозможно, потому и завернулся в одеяло поплотнее. О чем говорит мудрость предков? Согреть тело можно только изнутри. Но горячее питье не поможет, проверено. Нужно что-то другое. Или кто-то другой.

– Да, маленькая. Все еще.

Прозрачно-желтые, совсем кошачьи глаза огорченно вздрагивают.

– Тогда возьми теплое… Вот!

Она спрыгивает с кровати на ковер, туда, где тщательно вылизывает серую шерстку Шани, бесцеремонно хватает зверицу и протягивает мне:

– Потрогай, какая она! Горячая!

Дети в своей наивной настойчивости способны либо пугать, либо умилять. Либо дарить замечательные идеи.

– Не буду спорить, горячая. Но посмотри сама, маленькая, – мы слишком разные по размеру. Мне, чтобы согреться, нужна кошка… С тебя ростом, не меньше.

– С меня? – Девушка задумчиво теребит пальцами пухлую нижнюю губу. – Но таких кошек не бывает!

Бывают еще и не такие, но родители скрыли от тебя свои тайны. Наверное, в тот момент решение было самым правильным, однако теперь вполне может превратиться в свою противоположность – стать непреодолимым препятствием.

– А если на минутку представить обратное? Представить, что Шани вдруг взяла и выросла вдесятеро?

Ирм вертит покорно обмякшую кошку в руках:

– Вдесятеро – это как?

– Ну… Собрались вместе несколько пушистых комков и слились в один. Неважно. Просто представь, что она стала большой.

Восторг в каждой черточке лица:

– У-у-у! Совсем большой? Как я?

– Именно такой.

– Вот было бы хорошо! Тогда бы она смогла к тебе прижаться и согреть… Да?

– Но Шани, увы, не может вырасти больше. А вот ты…

– Я?

– Иди-ка сюда.

Она залезает обратно, устраиваясь совсем близко от меня, так близко, что ее дыхание ветерком скользит по моим щекам.

– Помнишь, я просил тебя выучить рисунки?

– Я выучила! – гордо сообщают мне.

– Замечательно! Так вот, внутри тебя есть нечто похожее.

– Внутри? – Она озадаченно вглядывается в раскрытую ладонь. – Почему же не видно?

– Потому что нужно взглянуть с другой стороны.

– С этой? – Рука переворачивается. – Тоже ничего нет!

Пресветлая Владычица, получится ли у меня задуманное? Больше всего на свете я не хочу причинять этому ребенку хоть малейший вред… Но и откладывать начало действий больше не могу, пора. Если на ровном месте едва не погиб, попав в невесть кем и на кого расставленную ловушку, не поручусь, что у меня имеется в запасе много времени.

– Сейчас увидишь, обещаю. А пока просто посмотри мне в глаза и скажи, какие они?

Ирм доверчиво распахивает ресницы пошире и обращает все внимание на предложенную цель.

– Зеленые. Темные. Глубокие, как…

В темноту всегда проще погружаться, чем в свет, но я ныряю в бесконечность наивного взгляда в тот же миг, как девушка проваливается в мою бездну. Мне легко, потому что золотистые радужные переливы воскрешают в памяти мягкие волны барханов, неспешную поступь каравана, волшебную вязь историй, которые рассказывают у вечерних костров, и жаркий румянец, посещающий лица юных красавиц, впервые познающих восхищение мужских взглядов.

– Смотри только мне в глаза, маленькая, иначе не сможешь увидеть!

Я смотрю…

Как можно существу, незнакомому со строением Кружев и Уровнями зрения, объяснить, насколько далеко следует уйти от реальности? Никак, только отразить доступную собственному восприятию картинку. Стать зеркалом, потому что мне так хочется и потому, что могу это сделать. Никто из моих родичей не снизошел бы до возни с ребенком, но если раньше я назвал бы причиной подобного поведения высокомерие, то теперь понимаю: дело совсем в другом.

Плоть дракона состоит из Прядей и составляет их, а потому не может вдруг оказаться самостоятельной и наделенной волей без границ и правил. В этом смысле все прочие живые существа, населяющие подлунный мир, много счастливее и в чем-то даже могущественнее тех, кто, казалось бы, парит в небесах невозможно высоко, совсем рядом с престолами богов. И я, обделенный почти всем, в действительности богаче любого из драконов, потому что… свободен. По-настоящему. Могу поступать, как велит сердце. Пусть разум будет злобно ворчать и кукситься – все равно сделаю то, что захочу. Вернее, попытаюсь сделать, поскольку не все желания находят свое материальное воплощение, но это и правильно! Пока не видишь воочию свою мечту, можешь продолжать наделять ее всевозможными чертами, можешь создавать чудо. Только внутри своего сознания? Да. И что с того? Волшебство сотворенной воображением мечты проникнет в твои сны, а там разделить реальность и вымысел совершенно невозможно…

Ты прекрасна, маленькая, видишь? Серебристые ниточки, унизанные бусинами узелков, это все – ты. Нравится?

Я… не знаю.

Смущение, робость, небольшой испуг? Следовало ожидать. Правда, со своими впечатлениями не сравню. Помню, впервые взглянув на Кружева, восторженно затаил дыхание от представшей передо мной картины. Страх пришел потом. Когда я осознал, что внутренняя красота неизмеримо хрупче внешней и нуждается в большей защите.

Самое главное, маленькая, у каждой из ниточек есть сестренка. Почти прозрачная, похожая на тень, как та, что возникает на снегу, когда ты встаешь на пути солнечных лучей. И такая же сверкающая… Заметила?

Да…

Подтяни близнецов поближе друг к другу, так, чтобы они соприкоснулись.

Но как это сделать? Не знаю.

Просто подумай об этом. Ты же видишь, как они похожи друг на друга? Они словно ты и твой брат, желающие оказаться рядом, быть вместе, но разделенные запретом.

Кто же им запретил?

Ты, маленькая. Вернее, ты просто не дала им разрешение встретиться. Не позволила и все.

Но я же…

Не знала об их существовании. Все правильно, маленькая. Но теперь-то знаешь, стало быть, можешь исправить несправедливость и сделать разлученных счастливыми. Ты ведь хочешь, чтобы они встретились?

Да!

Нити дернулись, устремляясь навстречу друг другу. Наверняка сейчас любой, вошедший в мою комнату, увидел бы вместо взрослой девушки туманный вихрь начавшегося Обращения. И сильно-сильно ударил бы мне по голове, а то и по другому уязвимому месту… Нужно торопиться, но нельзя спешить. Наблюдение за Кианом помогло мне представить механику изменений, но в отличие от прочих метаморфов Ирм не обладает конечным вторым обликом. Потому что его не существует, имеется лишь мешанина Узлов, которые… Следует расставить по нужным местам.

А теперь, маленькая, вспомни те рисунки, что я просил тебя выучить. Хорошенько вспомни! И посмотри на переплетения ниточек. Они ничего тебе не напоминают?

Ой… как похоже!

Похоже, но не совсем. Понимаешь, когда-то давно, когда ты еще не появилась на свет, но искорка твоей жизни уже загорелась в материнском чреве, подул сильный-сильный ветер и немножко перепутал ниточки… С тех пор они никак не могут вернуться на правильное место. А порядок всегда должен быть, согласна? Тебя же бранили за разбросанные игрушки?

Бранили…

Так вот, здесь тебе придется приняться за уборку самой.

Но как?

Нужно подвигать узелки. Они послушные, не бойся! И легко скользят по ниточкам туда-сюда.

Ой!

Да, именно так и скользят, но не увлекайся, этот толкнула слишком сильно, и он…

Ай! Больно!

Могу себе представить… Метаморфу необходимо терпение и внимательность, но разве следует ожидать от Ирм того и другого? Тем более Узлы надо останавливать своей волей, а не ждать, пока они сами упокоятся в предначертанном положении. А в сложившихся обстоятельствах…

Не буду! Они кусаются!

Маленькая, все не так страшно! Нужно только быть чуточку…

И не слушаются!

Разумеется, ведь ты дергаешь их из стороны в сторону как боги на душу положат.

Похоже, все мои намерения рассыпались прахом. Жаль… Но что я могу сделать? Выпустить Пустоту, чтобы та заставила Узлы сместиться? Нет уж, если Ирм сейчас уже больно, то столкновение с моей подружкой покажется девушке ужасающей пыткой. Что ж, придется возвращать все обратно и в очередной раз признать поражение. Свое? Если бы… Хотя, зачем лукавить? Главным образом потерпела поражение моя наивная уверенность в простоте достижения цели. Если бы я мог тропинкой воспоминаний вернуться в детство, найти слова и чувства, понятные ребенку… Не-е-ет! Не в моем прошлом искать спасения. Но запасное детство все равно взять неоткуда…

Ветерок тронул тихим звоном ближние Пряди.

Здравствуй! Ты новенькая?

Новенькая?

Ты давно уже здесь? А я и не ждала, что кто-то объявится!

Где – здесь?

Звон на мгновение затих, потом снова рассыпался вокруг незримыми хрустальными бусинками.

Ой, прости, я не догадалась! Ты ведь ненадолго… А зачем? Сюда по пустякам никто не приходит.

Я не знаю… Джерон не сказал.

Переливистый смех, счастливый и нежный.

Джерон?

Он обещал показать красивые узоры внутри меня, а потом сказал, что я могу сделать из них те, что видела на картинках…

И ты?

Я… не могу. Они не хотят слушаться. И кусаются больно!

А ты не заставляй их силой, вот и не будут кусаться!

Как же тогда делать?

Хочешь, научу?

А ты знаешь?

Конечно! Сейчас мы будем… играть!

Ветер сгустился, сжался в комочек, вспыхнул мягким светом, похожим на разлитые сливки, ворвался в Кружево Ирм.

Поймай меня!

Нити всколыхнулись, Узлы устремились за крохотным огоньком, уверенно и азартно снующим в лабиринте серебристых переплетений, а я растерянно моргнул, понимая: неизвестный пришелец показывает дорогу. Правильную дорогу.

Танец, становящийся все быстрее и быстрее… Такой быстрый, что очертания огонька уже невозможно различить. Я вижу длинную полоску с размытыми краями, то обвивающуюся вокруг Нитей Ирм, то снова парящую на просторе, над Кружевом, под ним… И мелькание Узлов, скользящих по хрупким тропкам, становится совершенно неразборчивым, пока… Все не останавливается, резко и неожиданно, как будто уткнувшись в стену.

А ты не верила! Видишь, все получилось!

Правда… И стало еще красивее! Но почему?

Потому что теперь ты – настоящая…

Удивление Ирм, слившееся с вновь обретенными, еще непривычными, но знакомыми задолго до рождения ощущениями, разорвало Единение наших сознаний. Девушка рванулась прочь, в реальность, на тот уровень, где могла полностью почувствовать произошедшие изменения, а я задержался. Потому что и должен был, и хотел сказать «спасибо» танцующему между Прядей огоньку.

Мы нарушили твой покой? Извини.

Скукотища здесь, а не покой! Никого толком и не встретишь… Ну ничего, скоро придет срок и я смогу отправиться туда, где меня уж заждались.

Мне нечем тебя отблагодарить, но если бы не твоя помощь…

Мы просто немножко поиграли. Совсем чуть-чуть. Жалко, что сюда нельзя брать кукол, я бы показала подружке свою. Она такая красивая! Особенно с твоим подарком.

С моим? Когда же и что я успел тебе подарить?

А ты уже забыл? Ну что же поделать, у тебя, видно, много забот… Хорошо, буду помнить за нас двоих! Крепко помнить!

Кукла. Подарок. На моей памяти была только одна, по имени Пигалица, для которой…

Юлеми?

Огонек весело закружился.

Вспомнил, вспомнил, вспомнил!

Я не забывал, просто не мог подумать, что…

Встретишь меня здесь?

Да. Ты ведь должна была уже уйти… к родителям.

Я уйду, очень-очень скоро! Совсем скоро, ты и вздохнуть не успеешь… И я так рада, что мы сможем попрощаться по-настоящему!

Я тоже рад. Ты не сердишься?

За что?

За обман. Я ведь не сказал тогда, что ты больше не проснешься.

Но я все равно не могла бы проснуться, правда? Зато мне снятся такие чудесные сны… А скоро я буду смотреть их вместе с мамой и папой!

Надеюсь, им тоже понравится. Только я об этом узнать не смогу.

Я найду кого-нибудь, кто тебе расскажет, обещаю… Но им обязательно понравится, не беспокойся!

Огонек метнулся в сторону, растекся мерцающим облачком, в котором проступил облик маленькой черноволосой девочки с глазами такими же голубыми и светлыми, как высокое небо.

Вдох, и остается только светящаяся пыль. Еще вдох, и ветер уносит невесомые крупинки души прочь, туда, где и положено обитать душам. Туда, где ушедшие терпеливо ждут оставшихся.

Рядом никого больше не остается, а значит, пора возвращаться. Пора выдернуть свой взгляд с глубины Изнанки, чтобы…

Утонуть снова, но уже совсем в других озерах: больших, круглых, с умильно суженными зрачками – кошачьих глазах. Утонуть, оглохнуть от басовитого мурчания и зарыться в густую, длинную, чуть колкую шерсть, в которой почти невозможно дышать, но так удобно прятать слезы.


Волны тихого рокота под мохнатой шкурой остановились, оборачиваясь напряжением мышц, и я на всякий случай покрепче обнял сильную шею Ирм: волнение кошки могло быть связано только с одним событием – появлением в комнате кого-то постороннего, а мне не хотелось становиться ни участником, ни зрителем сражений. К тому же я наконец-то смог согреться, но не настолько, чтобы охотно расстаться с живым меховым одеялом…

– Я всегда подозревал в тебе эту порочную страсть, – сожалеющим, почти скорбным тоном сообщил кузен.

– И чем же она порочна?

Переспрашиваю и только потом понимаю: сначала следовало бы уточнить, что подразумевается под словом «страсть».

– Своим наличием.

Разочарованно приподнимаюсь на локтях, выглядывая из-за кошачьей спины:

– Почему?

Ксаррон, вернувшийся к уютному черному цвету в одежде, сидит на спинке кресла. Да, именно таким образом, чем вызывает весомые подозрения в применении магических средств для поддержания равновесия, поскольку невозможно положить ногу на ногу, скрестить руки на груди и чувствовать себя уверенно с одной лишь точкой опоры, хотя и обширной. Пятой точкой.

– Потому что несколько затруднительно животному и… Хотя она миленькая.

Ирм угрожающе мявкнула, чем вызвала у кузена широкую улыбку:

– Еще и с норовом? Совсем замечательно! Где же ты ее раздобыл? Не припомню, чтобы в Домах появлялись кошки с таким окрасом…

– Не узнаешь?

Ксо сузил глаза:

– А должен?

Равнодушно зеваю:

– Как хочешь.

Не успеваю завершить новый вдох, как кузен уже оказывается на кровати, совсем рядом, причем Ирм удивлена не меньше меня, потому что перемещение происходит даже не мгновенно, а много быстрее.

Ксаррон, не давая выдохнуть, сдавливает мое горло, прижимая голову к подушке:

– Ты что наделал?!

– Я?

– Это ведь та девочка, верно? Та affie[11]?

– Угадал.

Он потрясенно отшатывается:

– Ты не должен был!

– Она все сделал сама, поверь, нужно было всего лишь заставить Узлы сдвинуться с места.

– Всего лишь…

Ксо недоверчиво косится на большую кошку, а та, осознав, что угрозы от пришельца не возникнет, тянется к лицу кузена, шумно втягивает влажным носом воздух и довольно подставляет подбородок ласке пальцев. Причем отнюдь не моих.

Минуту спустя следует странное признание:

– Я начинаю бояться тебя, Джер.

– Только теперь?

Попытка пошутить проваливается. Ксаррон мрачнеет еще больше, впрочем, не переставая почесывать кошку за ухом.

– Ты понимаешь, что произошло?

– Ничего необычного. Она могла обернуться. Ведь так? У нее было все для этого, кроме…

– Помощи.

– Ну да. И в чем трудность?

Длинный, протяжный вздох:

– Ты слишком быстро усвоил главное.

– Сначала меня ругали за тупость, теперь осуждают за быстроту соображения! Выберите уж что-то одно, ладно?

– Я не осуждаю. Я тревожусь.

– Есть разница?

Ксаррон ласково, но твердо отпихнул кошку в сторону:

– Есть. Если помнишь, я говорил: все вокруг тебя состоит из плоти драконов.

– Я помню. И не забуду никогда.

– Так вот, Джер, нам нет выгоды вмешиваться в то, что не является нашим продолжением. Пробовали, и не раз, но успеха не добились. В изменении себя самих мы не знаем границ, но существа вне Гобелена также наделены способностью меняться. По своей воле, и все же для них правила существуют тоже. Строгие правила. Считалось, что никто, кроме богов, не может действовать совершенно свободно… А что сейчас вижу я?

– Божий промысел?

Снова шучу и снова неудачно: изумрудные глаза сурово темнеют.

– Я вижу воплощение желания. Безумного, неосуществимого, нелепого, опасного и вместе с тем ставшего реальностью. Драконы владеют плотью мира, боги управляют волей населяющих его существ. Ты же… смешал все воедино.

– Ксо, это было совсем нетрудно!

Брови кузена придвинулись друг к другу еще плотнее, разрезая лоб острой складкой морщинки:

– Вот именно. Нетрудно.

– Ксо…

– И об этом скоро узнают. Хоть понимаешь, какие неприятности тебе грозят?

– Честно говоря, не задумывался. А разве грозят?

Ксаррон плавным движением стек с кровати и снова уселся на кресло, только теперь задействовал не спинку, а подлокотник.

– Кое-кто будет сильно недоволен.

– Можешь назвать имена?

– Сам узнаешь, если понадобится. Они не станут скрываться.

– Но в чем причина для недовольства?

– Ты так и не понял?

Честно признаюсь:

– Нет.

Кузен печально качает головой, но снисходит до объяснений:

– Как тебе удалось провести Обращение?

– Да я и не проводил… Просто объяснил, как надлежит действовать.

– Объяснил, как менять Кружева, как двигать Узлы, да? – Речь кузена прерывается коротким ехидным хмыканьем. – Не верю. Она не смогла бы понять. Значит, все происходило несколько иначе. Как?

Не вижу повода лукавить:

– Я показал ей Изнанку.

Гнетуще-молчаливая пауза заканчивается скорбным вопросом:

– И ты считаешь свои действия простыми?

– Да. Потому что…

– Джер!

Окрик Ксаррона заставляет меня зябко вздрогнуть.

– Мало того, что мы не имеем права рассказывать кому-либо о существовании Изнанки, это еще и совершенно бессмысленно, потому что мы не можем никого брать туда с собой. Понимаешь? Не можем. Самое глубокое Единение не позволяет создать настолько крепкую связь.

Пожалуй. Переплетающиеся друг с другом сознания образуют узор, подобный кружевам инея. Одно неосторожное движение, и все старания рассыплются мерцающими крупинками. Ирм в самом деле не могла шагнуть в глубины мироздания. Но тогда…

– Э… Я не уверен, что брал ее именно с собой.

– Как же она смогла увидеть?

– Через меня. В моем взгляде… – На язык просится простое и ужасающе точное сравнение: – Как в зеркале.

Повисла тишина, нарушаемая только причмокиванием кошачьего языка, приводящего в порядок и без того прекрасную шерстяную шубку.

– Хочешь сказать, ты нырнул, отразил Изнанку в себе и вернулся, чтобы…

– Я не возвращался. Я все время и оставался на Изнанке.

Ксаррон на долгую минуту закрыл глаза.

– Ясно. Не рассказывай об этом больше никому, договорились?

В высказанной просьбе не слышалось и тени настойчивости, зато присутствовало доселе не связываемое мной с кузеном чувство. Страх. Но я никак не мог выбрать одну из двух причин, его породивших: либо Ксаррон опасается моих дальнейших безумств, либо… Не меньших глупостей со стороны Драконьих Домов.

– Как скажешь… Кстати! Что с Элроном? Он не пострадал?

Надо было спросить о состоянии второго кузена сразу, но когда меня накрыла ледяная лихорадка, я почти потерял сознание и почти не понимал, что происходит вокруг, а по возвращении ощущений никто не удосужился и парой слов поведать о прошедших мимо событиях, ссылаясь на то, что мне нужен покой.

– Нет. Твоими усилиями. И по-хорошему, следовало бы закатить тебе такую оплеуху, чтобы помнил всю жизнь!

Обиженно распахиваю глаза:

– За что?

– За беспечность. Это было не твое сражение, Джер. Кто-то поставил ловушку на моего брата, и Эл либо выпутался бы сам, либо… Погиб бы, но не допустил твоей гибели. Тебе не следовало вмешиваться.

– Но я же мог!

– Ты рисковал слишком многим.

На деле выходит, что особого риска не было. Собственно, мне вообще не угрожала гибель, но лишь потому что… Я не стал воевать с Пустотой. Не стал разрушать. Отказался от занятия, предначертанного мне еще до рождения. А ведь если бы испугался и вздумал начать боевые действия, погиб бы наверняка, уведя с собой за Порог еще пару-тройку живых душ и бессчетное количество драконьей плоти. Но в миг принятия решения разве мне думалось о спокойствии мира? Отнюдь.

– Знаешь, мне было как-то не по себе от мысли, что невеста потеряет жениха сразу после обручения!

– И тем не менее. Счастье одной влюбленной пары – ничтожная цена за благополучие всего рода.

Рассуждения Ксаррона по обыкновению звучали разумно и правильно. Я сам чувствовал нелепость своего поступка, но… Почему-то не жалел о содеянном. И совершенно не раскаивался!

– Но я же справился.

– А был уверен в успехе?

Задумчиво морщу нос:

– Не до конца. Но шансы были хорошие.

– Шансы! – Кузен едва удержался от разочарованного плевка. – Тебе повезло.

– Везение тоже нельзя исключать из условий победы.

– В какой-то мере… Ладно, забудем. Только учти на будущее – втягивая Пустоту внутрь себя, следи за образующимися вихрями. Они могут причинить не меньший ущерб, чем сама ловушка.

Неужели я все-таки натворил бед?

– Элрон?..

– С ним все хорошо. Почти. По крайней мере есть кому скрасить его вынужденное пребывание в целебном покое, – ухмыльнулся Ксаррон. – Братец сам сглупил – вовремя не убрался с дороги. Но кому же он ее перешел?

Действительно, хотелось бы знать. Особенно принимая в расчет, что обручение драконов в последние столетия – редчайшее и драгоценнейшее событие.

– Ты еще не выяснил?

– Последнее противостояние драконов случилось так давно, что даже оставшиеся в живых участники уже считают все произошедшее больше легендой, чем действительностью. А подобными ловушками перестали пользоваться еще раньше… По общей договоренности, кстати. На Совете все Дома отказались от причинения вреда сородичам.

Интересная подробность. И если она неукоснительно исполняется, появляется другой вопрос:

– А как именно звучал отказ?

Кузен задумчиво потер переносицу.

– «Те, в чьих жилах течет одна кровь, да не прольют ни капли ее и не нарушат родственной плоти». Говоря проще, мы поклялись не убивать друг друга.

Родственная плоть, значит? Одна кровь? А если кровь драконья лишь наполовину? На ничтожную в своем могуществе и правах половину?

– Скажи-ка, Ксо, такую вещь… Драконов по Кружевам невозможно различить ни на Изнанке, ни до нее, верно?

– Да.

– И как вы чувствуете приближение друг друга?

– По натяжению Прядей, когда границы владений пересекаются.

– Но ваши воплощения могут свободно странствовать по миру?

– Вполне. Для них нужны только несколько ниточек связи, не более.

Так я и думал. Стало быть, все предыдущие логические построения можно легко и счастливо забыть, приступая к новым. Менее приятным, но более близким к истине.

– То бишь, если расстояние велико, вы не знаете, кто и где находится?

– Но это всегда можно выяснить, – возразил кузен. – Почему спрашиваешь?

– Есть одно сомнение. По поводу ловушки. Владения Элрона далеко отсюда?

– Пожалуй… – В голосе Ксаррона начали проступать нотки злого азарта.

– Тогда позволь утверждать: охотились вовсе не на твоего брата. Охотились на меня.

– Бред!

– Вовсе нет. Ведь ты сам говорил, что легко отслеживаешь мое местонахождение. И убийце также было несложно определить, где расставить ловушку.

– Но кому подобное могло прийти в голову?

– Родственники не очень-то меня любят, верно?

– Не любят, – подтвердил кузен. – Однако отдают себе отчет в необходимости твоего существования. Ни один из них не обезумел бы настолько!

А вот о безумствах я уже успел узнать довольно много. Достаточно много, чтобы допускать любые случайности и возможности.

– Хорошо. Зайдем с другой стороны. Если мое перемещение по Гобелену определяется вами легче легкого, то и пустотная сфера должна была вызвать схожие ощущения, не так ли?

– Определенно.

– Стало быть, осталось только узнать, чья плоть в основном составляла то место, где проходило обручение. И задать всего один вопрос…

Останавливаюсь, задумываясь над подбором слов, но фразу заканчивают вместо меня и, что греха таить, наилучшим образом:

– Почему.

Я никогда еще не видел Ксаррона таким мрачным и бесстрастным. Даже золото волос казалось потускневшим, словно лучики света, падающие на рыжеватые локоны, робко спрятались за набежавшей на солнце тучей…

– Я спрошу.

Обещание того рода, что не требует дополнительных клятв. Почти приговор. Не сомневаюсь, что кузен сдержит свое слово.

– И она ответит.

Она?!


– Убери зверя.

Качаю головой. Ирм, сжавшая челюсти на лодыжке Ксаррона, поднимает уши, ловя малейший звук с моей стороны. Знаю, чего ты ждешь, маленькая, – приказа атаковать. Разумеется, я не окажусь настолько беспечен, но похоже, кузен потерял уверенность в моей разумности.

– Не спеши, Ксо.

– А зачем медлить? Это сделала она, Джер. Никто не согласился бы пожертвовать своей собственной плотью для воплощения чужого намерения. Или ты…

– Я все понимаю. Правда. Только прошу не спешить.

Взгляд изумрудных глаз наполняется растерянным пониманием:

– Оправдываешь ее? Ну конечно! Ведь она…

– Не в этом дело. Клянусь!

Ксаррон считает, что раз уж Шеррит вызвала в моем сердце любовь, я буду всеми силами ограждать ее от заслуженного наказания? Хм… Заманчивая идея. Возможно, именно так и поступлю, и пусть хоть весь мир расколется на части! Но сначала мне нужно узнать одну простую вещь. Причину. Какие чувства и мысли могли слиться воедино в сознании дочери Дома Пронзающих, чтобы породить желание убивать?!

– Я не собираюсь торопиться, – зло прошипел кузен. – Торопятся другие, чувствуешь? В твоем Доме гости!

И верно, воздух натянулся струнами, по которым прошла легкая, но вполне ощутимая волна чужой мелодии. Кто-то пришел.

– Маленькая, отпусти его.

Кошка недовольно мотнула головой, но оставила в покое ногу Ксаррона. Тот с сожалением взглянул на поцарапанную клыками кожу сапога, потом на Ирм и погрозил ей кулаком. Кошачьи уши сразу же шаловливо прижались к голове, приглашая продолжить игру.

– Не хочешь узнать, кто осмелился явиться без приглашения?

– Разве нужно особенное дозволение, чтобы посетить наш Дом?

Кузен растерянно хлопнул ресницами:

– Ты не знаешь?! Ну, конечно, кто бы мог тебе рассказать… После твоего рождения Главы Домов настаивали… нет, требовали соответствующего обращения с Разрушителем. Думаю, можешь представить, какого именно. Магрит выступила против и взяла на себя… все, что могла, а может она, поверь, очень и очень многое. До войны не дошло, но размолвка состоялась. С тех пор другие Дома не поддерживают тесных отношений с Дремлющими.

– А твой?

Горький смешок:

– Я никогда не встал бы на сторону противников Магрит. Матушка по здравом размышлении тоже решила, что лучше присматривать за тобой по-дружески, а Элрону оставалось только смириться. Ох, как он был зол! Правда, успокоился быстро. Когда я намекнул, что…

– Что у него появился шанс отомстить убийце отца. Верно?

Ксаррон отвел взгляд.

– Я не обижаюсь. Ты, наверное, тоже не был в восторге, когда я родился?

– Да, – виновато подтвердил кузен. – Я очень любил тетушку Эли и не сразу принял очевидное: только с ее смертью может начаться новая жизнь. Для всех нас.

– Не будем сейчас вспоминать об этом, хорошо? Значит, никто из драконов не может войти в Дом Дремлющих, если его не пригласят?

– Войти может. – Улыбка Ксо стала похожей на угрожающий звериный оскал. – А вот выйти…

Он, более не удерживаемый ничем, метнулся в коридор. Не дай боги, натворит бед, ведь судя по смене настроения, поступок Шеррит вышел далеко за рамки всех законов, стало быть, кузен чувствует себя вправе… Нет, придется и мне пойти; в крайнем случае буду добиваться мира и покоя своими средствами. Пусть даже для кого-то покой окажется вечным.


Я остановился почти на самом верху лестницы и запахнул полы домашней мантии, дабы приобрести хоть сколько-то приличный для появления в обществе вид. Сестре и кузену, по большому счету, все равно, что на мне надето, но представать полуголым перед нежданным гостем не хотелось. Тем более гость-то был при полном параде.

Нагромождение чешуи, напоминающее доспехи, но куда плотнее, чем в исполнении давешних влюбленных. Мужчина, стоявший в центре зала, казался закованным не в один слой брони измененной плоти. Черноволосый, сероглазый, суровый, скорбный и напряженный – почти точное отражение Шеррит, за исключением непонятного мне чувства, заставляющего темно-лиловую чешую пылать ядовитым огнем. Страх, ненависть, угроза? Никак не разберу. Но точно знаю одно: Магрит, стоящая на нижних ступенях лестницы, не менее опасна. И похоже, пришлеца тоже не в силах обмануть спокойно сложенные на груди руки моей сестры и невинно-розовые отблески в мелких локонах и складках платья…

– Не скажу, что рада приветствовать тебя в своем Доме, Скелрон, но приличия обязывают. Однако следовало заранее известить нас.

– В том не было необходимости.

Какой странный голос: глухой и вязкий, словно туман, растекающийся вокруг.

– Разве? – искренне удивляется Магрит. – Договоренности, в которых и ты принимал участие, больше не исполняются?

– Обстоятельства заставляют действовать, а не бросать слова на ветер.

Теперь сестра не просто удивляется, а настороженно подбирается, готовясь к обороне:

– Обстоятельства?

– Покушение на честь Дома и жизнь одного из драконов – достаточный повод, чтобы отбросить старые принципы?

– Отказ от собственных слов не заслуживает уважения, – замечает Ксаррон, незаметно сменивший шелк домашней одежды на черно-изумрудную броню и занявший место рядом с Магрит.

– Ты все еще ошиваешься здесь? – Пришлец насмешливо кривит губы. – За столько лет ничего не добился, но не теряешь надежды? А я был лучшего мнения о твоей голове…

– Голова не имеет ничего общего с сердцем, и ты сам слишком явственно это показываешь. – Кузен оставляет без внимания оскорбление, нанесенное сразу двоим, но Магрит вряд ли будет недовольна. Случаются моменты, когда нет возможности заботиться о чести.

– По какой причине Дом Прознающих нарушил договоренность? Я слышала из твоих уст что-то про покушение… Тебя кто-то домогался, Скелли?

Серые глаза вспыхнули разъяренной сталью, но пришлец сумел справиться с чувствами:

– Моя жизнь, может, не стоит и пары монет, но жизнь моей единственной дочери бесценна, и я никому не позволю ее отнять!

– Пресветлая Владычица! – Магрит всплеснула руками. – На твою ненаглядную Шерри покушались? Кто бы мог решиться на такое?

– Кто?! – Он почти выплюнул это короткое слово. – Чудовище, которое когда-то давно ты не позволила уничтожить еще в колыбели!

Сестра не сделала попытки обернуться, потому что точно знала: я нахожусь рядом, а основное внимание следует уделять тонущему в океане ненависти незваному гостю.

– Мой брат никогда не нападает первым.

– Значит, моя дочь во всем виновата? Еще скажи, что она сама добивалась от него…

Последовала неловкая пауза, которую завершил Ксаррон:

– Чувств? Нет, не добивалась. Но ты же знаешь, Скелрон: сердечные дела – в руках богов.

– Я что-то пропустила, Ксо? Какие чувства? Что еще натворил Джерон? – В голосе сестры появилась растерянность.

– Видишь ли, Мэг… Я пригласил его на обручение Эла и Лоры. И все прошло просто замечательно! Но перед самим обрядом… Довольно и мгновения, верно? Он увидел Шеррит и… Остальное можешь представить сама.

– Вот как? Мальчик вырос…

Даже не видя губ Магрит, могу утверждать: она улыбается.

– Он не имел права делать предложение! – Мирный ход беседы снова нарушился вмешательством отца, недовольного личной жизнью дочери.

– Почему? – хором спросила другая сторона спорщиков.

– Потому что оно равносильно убийству!

Ты прав, Скелрон, и это понятно мне лучше всех присутствующих. Тысячу раз прав. Я даже не могу отпустить на волю свои чувства, потому что их свобода разрушит права на существование всех прочих – разрушит мир.

– Но ведь никто не умер, верно? Так что же мешает нам всем забыть и оставить в покое…

Однако предложение Ксаррона не возымело действия:

– И кто говорит мне об этом? Тот, кто сам прекрасно знает: в жизни дракона бывает только одна любовь!

– Если так, почему бы не соединить влюбленных? – спросила Магрит. – Пусть обряд не был завершен, но… Ведь он вполне может завершиться удачно.

– Я никогда не отдам руку Шерри этому… этому… Он…

Попытки Скелрона подобрать для меня оскорбительные определения были прерваны прозвучавшим от дверей зала спокойным и чуть насмешливым:

– Только не говори, что мой сын недостоин твоей дочери.


– Моррон?!

Белоснежная седина коротких волос, как и в прошлые наши встречи, словно взбитая и взлохмаченная невидимым ветром. Усталое и все же донельзя довольное лицо человека, завершившего долгое и трудное дело. Черная ткань костюма кажется слегка измятой, но не по линиям фигуры, как будто только недавно была одета, а до того пылилась в сундуке. Темные глаза совсем ввалились… Интересно, где был и что делал мой отец, если выглядит таким изможденным?

– Привет, Скелли. Как поживаешь? А впрочем, вижу, что не шибко счастливо… К сожалению, не могу успокоить или подбодрить, я пока еще не выдавал свою дочку замуж и не знаю, каково это.

– О замужестве не может быть и речи!

– Да неужели?

Моррон подошел, ласково поцеловал Магрит в лоб и занял позицию между ней и возмущенно вскинувшимся Скелроном.

– Шутишь?! Ты же сам понимаешь, что…

– Я не собираюсь вмешиваться в дела детей. И тебе не советую, пусть разбираются сами.

– Ах вот как ты заговорил?! Что я слышу в твоем голосе? Страх, вот что! Ты боишься, Мор, трясешься, как последний трус, потому и не желаешь признавать очевидного!

– Чего именно?

– Ваша беспечность зашла слишком далеко! Чудовище выросло, как вы не понимаете?! Оно выросло и скоро пожрет всех нас! Но начинать ему с моей дочери я не позволю! Лучше прямо сейчас…

– «Прямо сейчас» что?

Вопрос прозвучал почти невинно, но в исполнении Моррона подобный тон почему-то испугал меня больше, чем явная угроза. А вот пришелец был далек от внимания к тонкостям смены настроения.

– Уничтожить его! Я не требую, чтобы кто-то из Дома принимал участие, понимая ваши чувства, мне всего лишь нужно, чтобы вы…

– Рассчитываешь на свои силы, Скелли? А мне всегда казалось, ты ненавидишь сражения и не располагаешь необходимым опытом. Что-то изменилось за время, проведенное мной в Зале Свершений?

– Меня ведет долг отца, обязанного защитить своего ребенка!

– Долг отца? – Моррон задумчиво погладил вихры ладонью. – Могущественное оружие. Но оно есть у каждого из нас, верно? Померяемся силами?

Скелрон вздрогнул:

– Ты хочешь…

– Я не пропущу тебя.

– Ты…

– Хочешь убивать? Давай. Но сначала тебе придется проделать эту штуку со мной.

– Не дури, Мор!

– Почему бы и нет? – Мой отец пожал плечами. – Я люблю совершать глупости. Это наследственное и, как вижу, успешно передается от отца к сыну.

– Мор!

– У тебя есть только два пути: вперед или назад. Какой выберешь?

Странно, я всегда полагал, что с возрастом, то бишь с накоплением опыта, удачного и неудачного, любое существо становится… скажем так, разумнее и перестает поддаваться на уловки, свойственные детям. В частности, не ведется на «слабачка». Допускаю, что Моррон, которому надоели серьезные занятия, разрешил себе малость пошалить, но чтобы пришедший ради исполнения важного дела так быстро и охотно принял предложенные правила игры…

Скелрон не стал долго раздумывать, хотя именно ему и стоило взять передышку на тщательное взвешивание плюсов и минусов поступившего предложения. Нарушитель границ чужого дома, оскорбитель, оказавшийся против целой семьи, должен бы быть много осторожнее в своих дальнейших действиях. Но, видимо, упомянутый отцовский долг оказался сильнее доводов разума, и я невольно почувствовал облегчение, вспомнив, что сам никогда не обзаведусь детьми. Страшно подумать, на какие «подвиги» толкнули бы меня неприятности моих любимых чад.

Род Скелрона всегда славился легкостью обращения со временем, но больше в мирных делах, нежели в бою. Об этом упоминалось во всех прочитанных мною хрониках. Правда, в них же туманно намекалось, что стихия, подвластная Дому Пронзающих, обладает разрушительнейшей силой… Хроники оказались правы. Время – та же река, пусть незримая, но каждая струйка текущих в ней мгновений проходит через все живое и мертвое. И как заведено в природе, вода не должна течь вспять, дабы не нарушить равновесие мироздания. Но что случится, если время разъять на ручейки недавнего прошлого, наступившего настоящего и скорого будущего? Разъять и поменять местами?..

Вихри времени закружились вокруг Скелрона смертоносной спиралью, и там, где они задевали реальность, все рушилось, потому что лишенное прошлого не способно существовать так же, как и обделенное будущим. В воздухе застывал прах того, что только что было материей: ковер, паркетные доски, светильники исчезали в мареве сошедших с ума мгновений, а витки смерча становились все шире, подбираясь к Моррону, так и не сменившему позы и стоящему, задумчиво потирая друг о друга пальцы правой руки, чтобы… Вдруг щелкнуть ими.

В гуле беснующихся вдохов и выдохов, казалось, не должно было быть слышно и более громкого звука, но вместе с движением пальцев пришла тишина, спокойная и печально-насмешливая, в которой щелчок прозвучал, как гром, и время, разорванное, взбаламученное, вздыбленное… начало умирать.

Пепел минут закружился в воздухе горько пахнущим снегом, плавно оседая на изъеденную оружием Скелрона утварь, закрывая прорехи в коврах, забивая дыры в паркете. Моррон подставил ладонь, поймал несколько «снежинок», полюбовался на них и сдунул прочь – в хоровод сестренок. А я вдруг понял, почему мой Дом называется Домом Дремлющих. Потому что не стоит отнимать спокойный сон даже у собаки, не то что у дракона. И потому, что можно мешать мгновения, как угодно, но истина останется истиной: время было, есть и будет, а все несогласные с сим утверждением лишаются права плыть по незримой реке из прошлого в будущее.

Но больше всего прочего – больше таинств власти над временем, пространством и волей – мне хотелось знать, почему. Почему отец защитил меня? Только выполняя долг слова, данного своей любимой, или же… Нет, не позволю себе ТАК думать, ошибка в решении этой задачки приведет к слишком печальным последствиям. Лучше займусь другой. Например…

– Ты все равно не сможешь напасть! – огрызнулся побежденный, но не сдавшийся пришелец. – Твое оружие служит лишь для защиты!

– И служит великолепно, не находишь? А большего мне и не нужно, если могу защитить свою семью от любой угрозы.

– Самая страшная угроза – это твое отродье! И от него ты не защитишься ничем!

– А надо ли? – усомнился мой отец. – Магрит была совершенно права: Джерон никогда не нападает первым.

– В отличие от твоей дочери, – вставил Ксо.

– Моя дочь неспособна даже на…

– Зато замечательно строит пустотные сферы.

Моррон резко повернулся к племяннику:

– Что я слышу? В мир снова вернулось запрещенное знание? Но для чего Шеррит понадобилось прикасаться к… этой грязи? Неужели не было иного средства? Кого она уничтожила?

– Попробовала уничтожить, – поправил Ксаррон. – Без успеха, к счастью.

– Но твои слова означают…

– Она пыталась убить дракона.

– Моя малышка?! Ложь!

– Спроси у нее сам, Скелли. Ловушка была расставлена и захлопнута, и если бы все свершилось, как задумано, мы бы ничего не узнали. Только твоей дочери не повезло, не на того напала.

– Ксо, прекрати ходить кругами! – рявкнул мой отец. – Кто должен был умереть?!

– Джер. И Эл, раз уж попался под ноги.

Моррон застыл на долгий вдох, потом начал медленно сжимать правую ладонь. В кулак? Ох, не хотелось бы! Если щелчок приводит к столь впечатляющим последствиям, что случится, если все пальцы соберутся вместе?

– Это неправда! – Глухая глубина голоса Скелрона опасно приблизилась к визгу. – Я доберусь до каждого из лжецов и…

– Папа!

Она стояла чуть в стороне, словно вошла не через парадный вход, а со двора. Позвоночник выпрямлен, как спица, и, верно, столь же безжалостно пронизывает спину, потому что черты лица Шеррит мелко подрагивают, словно от боли, кипящей где-то в глубине плоти. Черные волосы распущены и тяжелыми волнами стекают по плечам вниз, заканчиваясь только у талии пронзительно-белого платья, туго стянутой узорным поясом. Более из украшений на девушке нет ничего.

– Это правда, папа.

– Шерри, драгоценная моя…

– Я пыталась его убить.

– Но зачем?! Почему?! – Отец несостоявшейся убийцы самым первым из присутствующих задал волнующий меня вопрос.

И ответ приходит, медленно, но уверенно покидая бледные прикушенные губы:

– Мне стало страшно.

Стало. И продолжает быть. Я вижу в ее взгляде то, что мешает мне дышать. Страх. Необъятный, как бездна. Неужели я настолько ужасен? Лучше бы был ненавистен…

Все, последняя подробность выяснена. Больше не о чем спрашивать и не на что надеяться. Остается лишь одно: тихо уйти, освободив от своей близости ту, которая… Будет вечно меня бояться. И теперь еще больше, чем раньше, потому что видела бессилие передо мной самого разрушительного из известного драконам орудий убийства.

Пресветлая Владычица, ну за что?! В чем я виноват? Почему страх поселился именно в тех глазах, где мне хотелось бы найти…

– Любовь?

Кошка, сонно распластавшаяся по постели, служит уютным ложем подростку, в незапамятные времена нарочно заблудившемуся между детством и юностью. Светлые косички снова торчат в разные стороны и торчат криво, словно их хозяйка меньше всего времени и желания уделяет своему виду. Тоненький палец задумчиво рисует на пушистых, мерно вздымающихся боках, неразборчивые узоры.

– Зачем ты пришла?

– Разве нужен повод, чтобы заглянуть к старому приятелю?

Вернее, к старой игрушке. Конечно, повод не нужен. Но я слишком привык к тому, что меня не тревожат попусту – все время требуется участие в разных сомнительных и странных событиях.

– Попробую поверить.

– Да уж приложи хоть немножко усилий!

Куда они спрятали мою одежду? Ага, нашел! И даже почистили и постирали… Надо будет сказать «спасибо» тем из мьюри, что снизошли до забот обо мне. Непременно надо сказать. И скажу. Но уже перед самым уходом.

– Чем-то расстроен?

– Нет.

– А почему никак не можешь попасть ногой в штанину?

Ей не нужно знать. Почему? Она и так знает. А если старается вызвать меня на разговор, сегодня, в первый раз за прошедшую Вечность, потерпит неудачу. Мне сейчас нужно думать, а не сорить словами:

– Все так, как и должно быть.

– Ага!

Она перевернулась на спину, сползла с кошки и погрузила босые ступни в ворс ковра.

По весне стает лед,

Осень плод принесет,

Заберет старый год

Ночь в запас, день в расход.

Шалый бег вольных вод

Судьбы вместе сольет

Там, куда заведет

От ворот поворот…

Где она раздобыла эту песенку? Уж не подслушивала же под дверьми какого-нибудь сельского домишки? А впрочем, все равно. Вроде собрал, что нужно, остальное приложится… Пора.

– Я хочу побыть один, Эна.

– Твое желание – закон для меня!

Пресветлая Владычица отвесила шутливый поклон, выпрямилась, повернулась и зашагала прочь, остановившись лишь на короткий вдох, чтобы добавить:

– Но не для мира.


Часть I. Духи и души | Право учить. Работа над ошибками | Примечания