home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Если бы не Райли Хендерсон, я сомневаюсь, что кто-нибудь нашел бы нас, по крайней мере так скоро, на нашем дереве.

Кэтрин прихватила с собой остатки воскресного обеда, и мы мирно, беззаботно сидели на дереве, наслаждаясь завтраком. Вдруг где-то недалеко сухо щелкнул ружейный выстрел. Мы так и замерли на местах с остатками пищи, наглухо застрявшими в наших глотках. Когда мы, наконец, отдышались, то увидели охотничьего пса, которого вел Райли Хендерсон. У Хендерсона на плечах покоилось охотничье ружье и через все тело, наискосок, висела гирлянда из мертвых белок, из которых все еще сочилась кровь. Долли опустила свою вуаль, как будто она хотела тем самым слиться полностью с листвой дерева. Райли остановился совсем неподалеку от нас и просто так, из баловства, снял ружье с плеча и стал целиться наугад, поводя дулом из стороны в сторону, не видя нас, но тем не менее в нашу сторону, как будто ожидая, что какая-нибудь мишень нет-нет да и появится на дереве. Эта ситуация совсем не устраивала Кэтрин, и она крикнула из своего укрытия:

– Райли Хендерсон! Не вздумай стрелять в нас!

Дуло Райли описало крутую дугу, он вздрогнул, сделал полный оборот вокруг своей оси, его мертвые белки взмыли вверх на какое-то время и тут же опали, удерживаемые веревкой. Затем он увидел нас наконец и прокричал в ответ:

– Привет, Кэтрин Крик, и вам здрасьте, мисс Тальбо! А что вы там делаете наверху? Рысь загнала?

– Нет, просто сидим, – торопясь, ответила Долли, словно боясь, что я или Кэтрин опередим ее. – Неплохой улов белок у тебя, как я погляжу, – продолжила она.

– Возьмите парочку, – сказал Райли, отвязывая ровно двух белок из своей коллекции. – У нас они вчера были на ужин, мясо довольно нежное, скажу я вам. Подождите минуту, я сам подам вам их наверх.

– Не надо, Райли, просто положи их на земле.

Но он сказал, что на земле до белок могут добраться муравьи, и после этих слов полез на дерево.

Его голубая рубашка была забрызгана кровью, и капли крови также были и в его светлых волосах, от него исходил запах пороха, и его приветливое лицо было покрыто плотным загаром.

– Черт возьми! Да это настоящее дерево-дом! – воскликнул он, взобравшись к нам и притопывая на одной из досок, словно испытывая ее на прочность. – Это ты построил, Коллин? – спросил он, и меня окатило теплой волной возбуждения – неужели он назвал мое имя?! Я-то считал, что он меня вовсе не знает! Хотя я-то его знал.

В нашем городке ни о ком не говорили так много, как о Райли Хендерсоне. Старики говорили о нем с придыханием, а мы, молодежь, характеризовали его как обычного и тяжелого нравом парня – но так мы говорили только из-за того, что он позволял нам лишь завидовать ему, не давая нам при этом ни малейшей возможности быть его друзьями, ни малейшей возможности любить его и восхищаться им.

…Райли Хендерсон родился в Китае, где его отец, миссионер, был убит во время каких-то местных волнений. Его мать была из нашего городка, и ее имя было Роуз, я, хоть и не видел ее лично, от старших слышал, что она была очень привлекательной женщиной, пока не начала носить очки, к тому же она была очень богата, получив от своего дедушки хорошее наследство. Она вернулась из Китая с тогда уже пятилетним Райли и двумя девочками, что были еще меньше. Она с детьми поселилась у своего брата, рыхлого холостяка с кожей айвового цвета, Хораса Холтона. В последующие годы с Роуз стало происходить что-то неладное – то она угрожала начать судебный процесс против Верины за якобы «севшее» после стирки платье, что она ранее купила в магазине Верины; то заставляла Райли прыгать на одной ноге по всему двору и цитировать при этом таблицу умножения, или же, напротив, она могла совсем забросить Райли и нисколько не интересоваться его жизнью, и когда священник-пресвитерианец попробовал урезонить ее, чтобы она обратила внимание на собственных детей, она заявила, что ненавидит своих детей и жалеет о том, что они не мертвы. И, скорее всего, она была абсолютно искренна – в одно Рождественское утро она заперлась в ванной вместе со своими маленькими дочерьми и пыталась утопить их в корыте – говорили, что Райли вмешался как раз вовремя, разрубив на куски деревянную дверь ванной, хотя это довольно тяжело было бы для девяти-десятилетнего пацана, каким бы крепким он ни был.

Но так или иначе, после этого Роуз была помещена в одно из соответствующих учреждений на побережье Мексиканского залива – и, наверное, она до сих пор там и живет: по крайней мере, я никогда не слышал о ее смерти от обитателей городка.

А Райли так и не смог ужиться со своим дядей. Как-то ночью он угнал «олдсмобил» Хораса Холтона, чтобы поехать на танцы со своей подружкой Мэйми Кертис, что была той еще девахой, на пять лет старше Райли, которому на то время и было-то всего лет пятнадцать. Хорас, прознав, что Райли на танцах в одном из танцевально-увеселительных заведений, решил наказать племянника и преподать тому урок, для чего он вызвал шерифа и потребовал, чтобы Райли посадили в кутузку. Но Райли на той вечеринке сказал шерифу, что тот не того ищет, и в продолжение зрелища, прямо перед всей толпой обвинил своего дядю в том, что последний будто бы приворовывает деньги у своей недееспособной сестры и, соответственно, у ее детей – у самого Райли и у его двух сестер. Райли предложил разобраться тут же, на месте, он вызвал Хораса на поединок, и, когда перетрусивший дядя отказался, Райли просто подошел к дяде и хорошо влепил ему кулаком прямо в глаз. Шериф забрал Райли в кутузку, но судья Кул, давний приятель Роуз, начал нормальное, беспристрастное расследование и обнаружил, что Хорас действительно потихоньку перекачивал деньги Роуз на свой собственный счет. И Хорасу просто пришлось упаковать чемодан и быстренько уехать в Новый Орлеан, где, как мы потом слышали, он устроился на пароход романтических путешествий по Миссисипи, скрепляя браком влюбленные пары.

С тех пор Райли стал сам себе хозяином. Одолжив денег в счет причитающегося ему в скором времени наследства, он купил себе красную спортивную машину и гонял по окрестностям, усадив обычно рядом с собой какую-нибудь местную потаскушку. Практически все женщины легкого поведения нашего города побывали в его машине, из лиц женского пола единственными порядочными девушками, когда-либо садившимися в его машину, были его сестры – он катал их по воскресеньям, спокойно, чинно…

Его сестры были привлекательны, но веселья у них тогда было маловато, ибо они постоянно были под жестким надзором со стороны Райли и парни не осмеливались даже близко подходить к ним. Преданная служанка-негритянка вела в доме домашнее хозяйство, а так они жили одни. Одна из сестер, Элизабет, училась в школе в моем классе, и училась на отлично – одни пятерки. Сам Райли школу бросил, но тем не менее он не стал одним из городских бездельников-лоботрясов и даже не общался с таким сортом людей: обычно днем он рыбачил или охотился, будучи неплохим плотником, подправил и подремонтировал кое-что в старом родовом доме Холтонов, кроме того, он был неплохим механиком – так он сам собрал какую-то диковинную автомобильную сирену, что сигналила, как паровозный сигнал-свисток, и по вечерам этот звук был весьма отчетливо слышим, когда он, как обычно, гонял на своей машине куда-нибудь на танцы в соседний городок. Как я хотел, чтобы он был моим другом! И в принципе, это было возможно, поскольку он был всего на пару лет старше меня. Но я могу припомнить лишь один-единственный случай, когда он вообще заговорил со мной – в щегольских белых фланелевых брюках, он заявился к нам в аптеку-магазинчик Верины (где я иногда по субботам помогал персоналу в подсобных работах) прямо с танцев в местном клубе и спросил у меня пакетик презервативов «Шэдоус», но я не знал, что это такое, и Райли сам полез за стойку и, порывшись в ящике стойки, нашел-таки их там, после чего он засмеялся, это был не злорадный смех, но я почувствовал, что этот его смех был даже хуже – теперь он определенно держал меня за дурачка и мои надежды подружиться с ним окончательно рухнули.

…Долли пригласила Райли к импровизированному столу:

– Отведай торта, Райли, – на что Райли спросил нас, как часто мы устраиваем такие пикники, да еще в столь раннее время. Сама эта идея ему очень понравилась:

– А что, даже очень здорово – как купание ночью, я здесь неподалеку купаюсь в речке, когда еще темно, так что в следующий раз вы уж крикните меня, чтобы я знал, что вы здесь.

– Добро пожаловать к нам каждое утро, – сказала Долли, приподнимая свою вуаль. – Осмелюсь предположить, что здесь мы пробудем еще некоторое время.

Должно быть, Райли нашел наше приглашение довольно странным, но тем не менее он ничего не сказал. Он вытащил пачку сигарет и предложил их нам. Когда Кэтрин вытянула одну, Долли заметила:

– Кэтрин Крик, ты никогда даже не прикасалась к табаку, – на что Кэтрин высказалась в том духе, что, возможно, чего-то в жизни ей и недоставало:

– Должно быть, приятно, Долли-дорогуша, много людей говорят так, а когда тебе столько лет, как нам сейчас, поневоле ищешь приятные вещи.

Долли прикусила губу, затем, решившись, и сама взяла одну сигарету:

– Не думаю, что это будет так вредно.

По мнению нашего школьного директора мистера Хэнда, что поймал меня в школьном туалете с сигаретой, на свете существуют две вещи, которые в конечном свете сводят с ума молодых людей, и одну из них, сигареты, я вычеркнул из своей жизни года два тому назад, и не потому, что я считал их приводящими к умопомешательству согласно теории мистера Хэнда, а потому, что, как я полагал, они могут сказаться на моем росте. Вообще-то, теперь, когда у меня нормальный рост, Райли был не выше меня, хотя именно так и казалось со стороны, ибо он двигался как-то так особенно, походкой ковбоя, враскачку, и при этом он был худой, что в сумме и создавало такое впечатление. Так что, и я не отказался от сигареты, и Долли, выдыхая табачный дым, который она держала во рту, но не затягивала в свои легкие, предположила, что болеть-то, мол, мы будем все вместе, но все были в порядке, и Кэтрин даже высказала желание покурить из трубки, ибо, как она подметила, трубки так приятно пахнут. Тогда-то Долли и рискнула поведать о том, что и Верина курила когда-то трубку:

– Я не знаю, сохранилась ли у нее эта привычка, но когда-то она, бывало, не прочь была подымить трубкой под стаканчик «Принца Альберта» с дольками нарезанного яблока в нем, но вы не должны никому говорить об этом, – встревожилась она при последних словах, вспомнив о сидевшем рядом Райли. Райли лишь громко рассмеялся.

Обычно в городке у Райли было какое-то напряженное, жесткое выражение лица, но, похоже, что здесь, на нашем дереве, он полностью расслабился: частые улыбки, что он дарил нам, просветляли его лицо, делая его приветливым, словно он, как минимум, хотел быть на дружеской ноге с нами, если и не настоящим другом и истинно своим в нашей компании. Долли, со своей стороны, выглядела вполне благодушно и спокойно, и присутствие Райли как будто было даже приятно ей.

В его компании она чувствовала себя весьма комфортно и ничуть не боялась его: возможно потому, что мы были на доме-дереве и этот дом принадлежал ей.

– Спасибо за белок, сэр, – поблагодарила она Райли, когда тот собрался уходить. – И не забудь заглядывать к нам.

Райли спрыгнул на землю.

– Могу подвезти, моя машина как раз у кладбища.

Долли сказала ему:

– Очень мило с твоей стороны, но нам и на самом деле некуда идти.

Райли усмехнулся и игриво погрозил нам, прицелившись шутливо в нас, на что Кэтрин отреагировала криком:

– Тебя бы стоило отхлестать, сорванец, – но Райли лишь рассмеялся, помахал нам рукой на прощание и побежал, его пес резво сорвался за ним, то перегоняя его, то поджидая.

Райли скрылся из вида, и Долли весело предложила:

– А теперь можно еще по одной, – глядя на пачку, забытую Райли.


К тому времени, когда Райли добрался до города, новость о нашем ночном побеге витала в воздухе городка, как гул пчелиного роя. Ни я, ни Кэтрин не знали, что Долли все-таки оставила записку Верине, и та нашла ее уже к завтраку. Как я понимаю, в записке говорилось о том, что мы уходим и больше никогда не будем досаждать Верине своим присутствием. Верина тут же созвонилась с Моррисом Ритцем, и затем они вместе поплелись будить шерифа.

Когда-то, именно благодаря усилиям Верины, этот человек по имени Джуниус Кэндл принял пост шерифа. Это был проворный, грубоватый малый с массивной челюстью и застенчивыми глазами, вы не поверите, но сейчас он сенатор, да, именно тот самый Джуниус Кэндл. Затем была собрана поисковая группа, состоящая из местных полицейских, и телеграммы помчались по проводам шерифам других городков по соседству. Много лет спустя, когда решался вопрос об имении Тальбо по завещанию, я наткнулся на письменный оригинал той телеграммы, составленной, по всей видимости, доктором Ритцем: Просим иметь в виду следующих лиц, путешествующих вместе: Долли Аугуста Тальбо, белая, 60 лет, рыжие с проседью волосы, худощавая, рост около 5 с лишним футов, возможно, не в своем уме, но вряд ли опасна, можно встретить возле булочных – любительница сладкого; Кэтрин Крик, негритянка, – выдает себя за индианку, около 60 лет от роду, беззубая, невнятная речь, низкорослая и коренастая, сильная, может оказаться опасной; Коллин Тальбо Фенвик, белый, возраст 16 лет, выглядит моложе, рост 5,7 фута, блондин, серые глаза, худощавый, сутулится, у уголка рта – шрам, характер угрюмый. Все трое разыскиваются как беглецы.

– Они не ушли далеко, – поведал утреннюю историю Райли на почте присутствующим, и администратор почты миссис Питерс кинулась к телефону сообщить полиции, что Райли Хендерсон видел сбежавшую троицу в лесу за кладбищем.

Пока все это происходило, мы занимались тем, что создавали уют на нашем доме-дереве. Наши запасы включали самые разные предметы обихода: старое стеганое одеяло, рулоны туалетной бумаги, мыло, колоду карт, свечи, сковороду, а из съестных припасов и питья у нас были лимоны, апельсины, бутылка вина из черной смородины и целых две коробки из-под обуви, наполненных едой, – Кэтрин хвасталась, что ей удалось вынести из кухонного буфета все самое лучшее, не оставив при этом Верине даже печенки на завтрак. Позже мы все пошли к ручью и вымыли наши лица и ноги в холодной воде ручья. В Приречных лесах столько же ручьев, сколько прожилок на листе: чистые, щебечущие, они весело втекают в одну небольшую речушку, что петляет по лесу.

Долли, стоя по колено в воде, подогнув юбку зимнего костюма, смотрела на свое отражение в воде. Ее вуаль не давала ей покоя, постоянно сползая на лицо. Я спросил Долли, зачем она носит эту дурацкую вуаль.

– А разве не подобает добропорядочным леди носить вуаль, когда они путешествуют?

Вернувшись к дереву после ручья, мы сделали себе изумительный лимонад и, попив всласть, принялись обсуждать наше будущее. Наши активы включали сорок девять долларов наличными и несколько ювелирных изделий, из которых наиболее примечательным было то самое студенческое клубное кольцо из золота, что Кэтрин когда-то выудила из внутренностей забитого на колбасу кабана. По мнению Кэтрин, сорока семи долларов вполне должно было хватить, чтобы добраться на автобусе куда угодно: она вспомнила кого-то, кто умудрился доехать аж до Мексики всего за пятнадцать долларов. Однако как я, так и Долли были против Мексики хотя бы потому, что мы не знали языка. Кроме того, как напомнила нам Долли, нам не стоило бы вообще выезжать за пределы штата и, более того, нам следовало бы держаться тех мест, где рядом есть леса, ибо единственным источником существования является наше снадобье, а где, как не в лесу, мы смогли бы добывать необходимые компоненты.

– И по правде говоря, я бы, например, хотела остаться где-нибудь здесь, в наших Приречных лесах, – с этими словами она окинула нас взглядом, словно пытаясь предугадать нашу реакцию.

– На этом старом дереве?! – воскликнула Кэтрин. – Выбрось это из головы, Долли-дорогуша. – Но затем что-то в ее мозгу сработало не так, и она продолжила: – Помнишь, мы читали в газете, как один богач купил себе замок где-то в Европе и перевез его по кусочкам в Штаты? Помнишь? Вот бы и нам так – погрузить мой домик на платформу и перевезти его сюда. – Но Долли возразила, что тот домик принадлежал по закону Верине и, следовательно, мы не вправе были тащить его сюда.

– А вот ты и не права, Долли-дорогуша! Если ты, скажем, кормишь мужчину, стираешь его вещи и родила ему детей – то вы просто супруги и тот мужчина твой. Если же ты убираешь в доме, поддерживаешь огонь в очаге, следишь за печью в этом доме, и все, что ты делаешь в этом доме, наполнено любовью, то этот дом и ты – муж и жена и дом этот твой! Если судить по моим понятиям, то тот домик принадлежит мне, нам. Перед Богом – мы вполне можем обставить Ту Самую.

У меня была другая идея: вниз по реке стоял на приколе старый заброшенный плавучий дом, уже позеленевший от воды и времени, полузатопленный. Когда-то эта структура принадлежала одному старому типу, который зарабатывал тем, что ловил сомов на реке, и был изгнан из города за то, что попытался получить разрешение жениться на пятнадцатилетней девочке-негритянке. Я и предложил поселиться в этом плавучем доме.

Кэтрин сказала, что по возможности хотела бы провести остаток жизни на суше.

– Туда, куда нас Бог определил, – сказала она, подметив по случаю, что деревья ниспосланы Богом для обезьян и птиц. Затем она затихла и в удивлении кивнула в ту сторону, где проходила граница леса и луга.

Там с важным видом, торжественно и чинно надвигалась на нас занятная компания: судья Кул, отец Бастер и его супруга, миссис Мэйси Уилер, а процессию возглавлял шериф Джуниус Кэндл, в ботинках, зашнурованных чуть ли не до колен, с револьвером, болтающимся на бедре. Солнечные мушки летали вокруг них, ежевика цеплялась за их городские одежды, а миссис Мэйси Уилер подпрыгнула и издала истошный крик, когда ее нога попала в стелющийся капкан вьюна-сорняка. Я засмеялся.

И, услышав мой смех, они взглянули наверх и увидели нас, на лицах некоторых из этой команды был ужас: они в эту минуту были похожи на посетителей зоопарка, забредших случайно в клетку со зверями. Шериф Кэндл, поглаживая рукой револьвер, выдвинулся вперед и, сморщившись, словно глядя на солнце, вперил свой взгляд в нас.

– Теперь слушайте меня… – начал было шериф, но его перебила миссис Бастер:

– Шериф, нам лучше оставить это преподобному отцу. – У нее подобные вещи уже вошли в привычку, так как она искренне считала, что ее муж, представитель Бога на этой земле, имеет беспрекословное право высказываться первым по любому поводу. Преподобный Бастер прокашлялся, потер руки и начал:

– Долли Тальбо, я здесь по поручению вашей сестры, очень уважаемой женщины…

– Да уж… – пропела его жена, а миссис Мэйси Уилер подхватила:

– И эта женщина получила сегодня такой горестный удар.

– Такой удар, – теперь уже хором протянули обе женщины.

Долли глянула на Кэтрин, тронула меня за руку, словно хотела получить от нас объяснения по поводу всей этой кучки людей, напоминающей свору охотничьих собак, собравшихся вокруг загнанного на дерево опоссума. Она вытащила сигарету из пачки, оставленной Райли, я думаю, чисто случайно, просто чтобы хоть чем-то занять руки.

– Как вам не стыдно, – запричитала миссис Бастер, круто запрокидывая назад свою уже начавшую лысеть голову: ее называли, а таких было несколько, старой стервятницей – и я считаю, что не только из-за ее характера, но и чисто из-за внешности – кроме зловещей, маленькой, лысоватой головки у нее были соответствующе искривленные, сгорбленные плечи и довольно мощное туловище.

– Как не стыдно вам! Как могли вы уйти так далеко от Господа, чтобы забраться на дерево, подобно пьяному индейцу, и при этом сосать сигарету, как самая заурядная… – здесь она остановилась, подыскивая нужное слово.

– Шлюха, – вовремя нашлась миссис Мэйси Уилер.

– Да! Именно как шлюха, в то время как твоя сестра от удара лежит, не вставая, в постели.

Может быть, все они были и правы, когда расписали Кэтрин, как опасную личность, ибо она тут же грозно выдвинулась вперед и сказала:

– Слушай, ты, поповская жена, не смей называть Долли и нас шлюхами, не то я спущусь и размажу вас по земле.

К счастью, никто из наших гостей не смог понять Кэтрин из-за «ватного куска» у нее во рту: если бы они поняли, то шериф спокойно бы всадил ей пулю в голову, я не преувеличиваю, – и большинство белых в нашем городке сказали бы, что он был прав.

Долли казалась ошеломленной таким натиском, и в то же время она не теряла самообладания. Она отряхнула полы своей юбки, выигрывая крохи времени, и наконец ответила:

– Знаете что, миссис Бастер, если уж разбираться поточнее, то именно я, и в данный момент, ближе к Господу Богу нашему, хоть и всего лишь на несколько ярдов.

– Класс, мисс Долли! Хороший ответ! – слова эти принадлежали судье Кулу. Он одарил Долли аплодисментами и удовлетворенно засмеялся. – Еще бы! Конечно, вы ближе к Богу, – добавил он, нисколько не смущенный неодобрительными и разочарованными взглядами со стороны своих соратников, и он добил их: – Еще бы! Они ведь на дереве, а мы на земле, – обратился он теперь к своим приятелям.

Миссис Бастер накинулась на него:

– А я-то считала вас настоящим христианином, Чарли Кул! Христианину не подобает смеяться над бедной сумасшедшей женщиной.

– Надо еще разобраться, кто сумасшедший, Тельма, – спокойно сказал судья Кул.

– И при чем здесь христианство? – спросил он.

– Скажите мне, судья Кул, а когда вы шли с нами, не руководствовались ли вы волей Господа нашего в духе сострадания к ближнему?!

– Воля Господа?! – скептически переспросил Кул. – Да вы знаете об этом не более меня! Возможно, сам Бог послал эту троицу жить на дереве, и уж во всяком случае вы должны признать то, что Бог не просил вас снимать их оттуда – если, конечно, Бог – это Верина Тальбо, во что вы готовы с радостью поверить, а? Не так ли, шериф?! Нет, господа, ничья воля не гнала меня сюда, я пришел сюда исключительно по своей воле – просто мне хотелось прогуляться – уж очень красивы леса в это время года. – При этих словах он сорвал фиалку и пристегнул ее к петлице своего пиджака.

– Да к чертям все это! – начал шериф, но вновь миссис Бастер прервала его, заявляя, что ни при каких обстоятельствах она не потерпит чьих-либо ругательств:

– Не так ли, преподобный отец?

– Да будь я проклят, если это не так! – воскликнул преподобный отец.

– Хватит! Я здесь главный, – заявил шериф, выпячивая свою бандитскую челюсть. – Поскольку здесь затронут закон, – добавил он.

– Чей закон, Джуниус? – спросил судья Кул и продолжил: – Имей в виду, Джуниус, что я заседал в суде двадцать семь лет, а это поболее, чем твой возраст. У нас нет никаких прав вмешиваться в частную жизнь мисс Долли Тальбо.

На шерифа замечание судьи не подействовало, напротив, он храбро полез на дерево.

– Давайте кончать со всем этим, – как бы умиротворенно сказал он, и мы увидели его кривые, большие, как у собаки, зубы: – Эй, шайка, там, наверху! А ну, спускайтесь вниз!

Его зубы теперь были видны во всей своей красе, но мы не шелохнулись.

Тогда он от злости, словно пытаясь стряхнуть нас с дерева, стал дергать одну из больших ветвей.

– Мисс Долли, вы всегда были такой тихой женщиной, ну что на вас нашло? – сказала миссис Мэйси Уилер и стала уговаривать: – Пожалуйста, пойдемте с нами домой, вы ведь не хотите пропустить обед?

Долли ответила, что мы не голодны.

– А что, вы голодны? У нас есть палочка-леденец, если кто хочет.

Терпение шерифа иссякло:

– Мэм, вы уже меня достали, – и с этими словами он сделал еще один шаг навстречу к нам, но под его весом одна из веток треснула, да так, что звук пронзил дерево, как выстрел.

– Если он прикоснется хоть к одному из вас, пните его по голове, – посоветовал судья Кул. – Или мне придется это сделать, – добавил он с какой-то галантной агрессивностью в голосе, и тут же, подкрепляя слова делом, он подпрыгнул, как древесная лягушка, и ухватился за одну из свисающих ног шерифа. Шериф в свою очередь уцепился за мою ногу, и Кэтрин пришлось обхватить меня за пояс – и так мы заскользили вниз, и, поскольку каждый из нас осознавал, что падение неизбежно, хватка каждого из нас была неимоверной.

Тем временем Долли стала поливать шерифа тем, что осталось от нашего чудного лимонада, и шериф внезапно, выкрикивая ругательства, отпустил мою ногу. Так они и повалились мешками на землю: шериф упал на судью Кула, а под ними обоими оказался несчастный преподобный отец Бастер. Миссис Мэйси Уилер и миссис Бастер усугубили положение, упав с вороньими криками на вершину кучи.

Напуганная тем, что произошло, и своей ролью в произошедшем, Долли так растерялась, что уронила пустой кувшин от лимонада, и тот, пролетев изрядное расстояние, приземлился на голове миссис Бастер и со смачным звуком раскололся на черепки.

– Ой, простите! – воскликнула Долли, хотя во всей этой суматохе никто так и не услышал ее.

Наконец, куча мала внизу расцепилась, и те, кто в ней был, отскочили в стороны с двойственными чувствами по отношению друг к другу. Преподобный Бастер выглядел несколько приплюснутым, но после осмотра никаких серьезных осложнений у него не обнаружилось, и только миссис Бастер, на чьей голове со скудной растительностью вскочила шишка, могла на что-то пожаловаться. Она решительно пошла на Долли.

– Ты напала на меня, Долли Тальбо, не отрицай! Все свидетели! Все видели, как ты преднамеренно попала мне по голове! Джуниус! Арестуй ее!

Но шерифа в данный момент волновало другое – он, сжав кулаки, пошатываясь, направился к судье Кулу, который был занят тем, что поправлял фиалку в петлице.

– Если бы не ваш возраст, я бы вам по голове и настучал бы, – сказал шериф.

– А я не так уж и стар, Джуниус. Я лишь достаточно стар, чтобы не выяснять отношения при дамах, – усмехнулся Кул. Судья был мужчиной весьма крепкого телосложения, с широкими плечами и крепкими и большими кулаками – в свои семьдесят лет он выглядел на пятьдесят. Сжав кулаки, он принял вызов: – Но вообще-то я готов, если готов ты, Джуниус.

В этот момент судья выглядел весьма достойным соперником в предстоящем поединке. Даже шериф заметил это, и его самоуверенность как рукой сняло, его пыл подутих, и он, сплюнув, заявил, мол, Бог с тобой, старик, по крайней мере его, шерифа, никто не будет обвинять в драках с пожилыми.

– Но никто тебя не обвинит и в том, что ты осмелился на это, – насмешливо сказал Кул и уж совсем добил шерифа: – Так что ты, Джуниус, заправься и проваливай-ка домой отсюда.

Джуниус тогда обратился к нам:

– Зачем вам лишние проблемы, подумайте о себе – слезайте и пойдемте со мной.

Мы даже не шевельнулись, и лишь с лица Долли от слабого ветерка слетела вуаль и медленно спикировала на землю – как символ нашего окончательного ответа.

– Ничего, шериф! У них был шанс! – угрожающе зашипела миссис Бастер, у которой шишка на голове выросла до невообразимых размеров.

Наконец они покинули нас, гордо, чинно, как на свадебной процессии, и вскоре вошли на луг, освещенный солнечным светом, и волны индейской травы вскоре поглотили их, и компания во главе с шерифом исчезла из вида. Но судья Кул остался, он улыбнулся нам и слегка склонил голову в шуточном поклоне:

– Я помню, что кто-то предлагал леденец на палочке?


Наверное, он изначально был сложен из частей нашего дерева, уж очень сильно он гармонировал с ним – его нос смахивал на большой деревянный сучок, его ноги были так же крепки и внушительны, как корни нашего дерева, а его брови были густы, как кора нашего дерева. На самых верхних ветвях дерева расцвели язычки серебристого мха, что по цвету напоминали его поседевшую, с пробором посередине, голову, а яловичные листья соседнего сикаморового дерева, что своими отдельными ветвями вторглось на территорию нашего дерева, были одного цвета с его щеками.

Несмотря на свои глаза – хитроватые и по-кошачьи настороженные, он выглядел застенчивым и простоватым человеком. Обычно судья Кул не любил выставлять себя напоказ, и в городке нашлось немало типов, что, пользуясь его скромностью, как бы выпячивали себя перед ним, ставя себя выше его. Но никто из этих людей в отличие от судьи не смог бы похвастаться, например, дипломом Гарварда или двумя путешествиями в Европу. Его скромность даже как будто бы выводила из себя некоторых, они говорили, что скромность Кула – это всего лишь видимость, игра: ну с чего бы ему каждое утро перед завтраком вычитывать по странице из Греческого учебника или почему это он постоянно носит какие-то цветочки в петлице своего костюма? Какого черта он поехал на поиски жены в Кентукки, когда в нашем городке и своих невест хватало?!

Я не помню жену судьи, она умерла до того, как я был способен постичь взаимоотношения мира взрослых, все, что было мне известно о ней, пришло из вторичных источников, а гласили они о том, что городок так никогда и не свыкся с ней, по-видимому, из-за нее самой – женщины штата Кентукки и так непросты в общении, те еще дамочки, а Ирен Кул, урожденная Тодд, родом из городка Боулинг Грин (следует упомянуть, что одна из ее родственниц была когда-то замужем за Абрахамом Линкольном), и вовсе игнорировала жителей нашего городка, считая их отсталыми, пошлыми людишками и давая им знать об этом своим отношением к ним: ни одна из местных дам не удостоилась чести быть принятой ею и лишь портниха мисс Палмер была допущена в дом судьи Кула, она потом при всяком удобном случае утверждала, что ей удалось трансформировать дом судьи в нечто, более подобающее по стилю и вкусу, украсив его восточными коврами и антикварной мебелью.

Ирен Кул ездила в церковь на своем «Пирс-Эрроу» с поднятыми стеклами, а в самой церкви всегда сидела с густо надушенным платочком у самого носа, и все шипели – для Ирен Кул недостаточен и запах присутствия Господа Бога нашего.

Более того, она не позволяла даже врачам посещать ее в ее доме: у нее было небольшое смещение позвонков, из-за чего ей приходилось спать на кровати с подстеленными внизу досками – даже пошловатая шутка ходила по городку, что у судьи Кула, наверное, вся спина в занозах. Но как бы то ни было, судья Кул стал отцом двух сыновей: Тодда и Чарльза, и оба были рождены в штате Кентукки по выбору их матери, желавшей, чтобы дети считались уроженцами этого штата.

Надо сказать, что отношения между Ирен Кул и ее мужем складывались не так просто, особенно преуспела в сложности их отношений Ирен, и частенько она весьма нелестно отзывалась о своем муже, раздражаясь безмерно при одном лишь упоминании имени ее мужа, но и по прошествии времени даже самые суровые критики не могут не признать: судья Кул любил свою жену беззаветно. За два года до ее смерти, когда она была совсем больна и еще более раздражительна, судья Кул вышел в отставку в должности окружного судьи и поехал с ней в заграничный вояж в те места, что они когда-то посетили, еще будучи новобрачными, в места их медового месяца. Она так и не вернулась, ее похоронили в Швейцарии.

Не так давно Кэрри Уэллс, школьная учительница из нашего городка, совершила групповой тур в Европу. Единственная нить, что связывает наш городок с Европейским континентом, – это могилы. Могилы тех парней, что ушли в армию и не вернулись обратно, и могила Ирен Кул. И Кэрри, вооруженная фотокамерой, решила обойти все захоронения ее уже неживых земляков, но она, потратив уйму времени, так и не нашла могилу Ирен Кул на том заветном высокогорном кладбище в Швейцарии, словно теперь уже сам дух Ирен Кул так до сих пор и не согласился принять в гости посетителя из нашего городка.

Для судьи Кула по его возвращении уже как бы и не осталось никаких приемлемых вариантов – политики типа Мэйселфа Толсопа и его клики дорвались до власти – уж они-то никогда не потерпели бы судью Кула на его прежнем месте, заседающего в зале суда. Было грустно видеть судью Кула, еще прекрасно выглядящего мужчину, в костюме с шелковой лентой, вшитой в рукав, и индейской розой в петлице пиджака, уже безработного, шествующего в банк или на почту.

Его дети, благопристойные господа с чопорно поджатыми губами, похожие на близнецов – оба бледные, как аптечный алтей, с водянистыми глазами и круто покатыми плечами, работали в банке. Чарльз Кул-младший, что потерял большую часть волос уже в колледже, стал вице-президентом банка, а самый младший Кул работал старшим кассиром. Ни в чем они не были похожи на своего отца, и разве что единственной чертой, сближавшей отца и сыновей, был тот факт, что они, дети, тоже были женаты на женщинах из Кентукки. Невестки, не мешкая, заняли дом судьи, поделили его на отдельные квартиры с отдельными входами – по новым правилам старый судья должен был жить попеременно то у старшего сына, то у младшего – неудивительно, что ему вдруг захотелось прогуляться в лес.

– Спасибо вам, мисс Долли, – сказал он и, утерев рот тыльной стороной руки, добавил: – Этот леденец самый вкусный, что я пробовал, после того как закончилось мое детство.

– Этот леденец, увы, был всем, чем мы смогли отблагодарить вас за вашу храбрость. – Голос Долли слегка дрожал от эмоционального, чисто женского возбуждения, казавшегося, по крайней мере для меня, неуместным в данной ситуации. И даже Кэтрин заметила перемену – она с укором взглянула на Долли.

– Не хотите ли отведать кусочек торта? – спросила Кэтрин, решительно вмешиваясь.

– Нет, спасибо, мэм. С меня достаточно. – Судья отстегнул от жилетки золотые часы на цепочке и повесил их на ветвь над головой, часы повисли, как рождественское елочное украшение, и их тикание разносилось по всему пространству нашего дерева, как отчетливое, но тонкое, едва слышное, приглушенное сердцебиение светлячка в траве. – Когда вы слышите, как идет время, день становится длиннее, а я бы предпочел день подлиннее, – с этими словами судья отодвинул назад кучу из убитых белок, устраиваясь поудобнее. – Прямо в голову! Хорошо стреляешь, сынок, – подивился судья, более внимательно поглядев на белок.

Конечно, я не стал приписывать себе чужие достижения и сказал, что это дело рук Райли.

– Райли Хендерсон?! – переспросил судья и рассказал нам, что именно Райли выдал всем наше местопребывание. – А до этого они наверняка заслали телеграмм долларов так на двести, – сообщил он, веселясь от этой мысли. – Я полагаю, что именно все эти деньги и стали причиной того, что Верина слегла, – не унимался он.

Долли нахмурилась:

– Все это их поведение, такое мерзкое и отвратительное, не имело ни капли смысла. Они были настолько взбешены, что, казалось, были готовы убить нас, хотя я и не понимаю, за что и какое отношение имеет ко всему этому Верина – ведь она знала, что мы оставляем ее в покое и уходим. Я даже записку оставила, но если она больна, если это так, господин судья, то ведь мы об этом не знали!

– Не знали! – поддержала Кэтрин.

– Да, с ней не все в порядке, так оно и есть, но Верина не та женщина, чтобы слечь от какой-нибудь пустяковой болячки, что не лечится аспирином. Я помню, когда она затеяла переустройство кладбища, чтобы воздвигнуть что-то вроде мавзолея себе и всем Тальбо, и одна из дам подошла ко мне и сказала, ну не ненормальная ли эта Верина Тальбо, раз носится с этой идеей поставить себе такое надгробие, нет, сказал я, нет! Единственно, что ненормально в этой истории, я сказал, было то, что Верина затеяла потратить деньги на эти вещи при том, что сама она ни на йоту не верила, что вообще когда-либо умрет.

– Мне не совсем нравится, как вы говорите о моей сестре, – вежливо напомнила о своих родственных связях Долли. – Она много работала и заслужила то, что она хочет для себя. Во всем происходящем есть и наша ошибка, и мы подвели ее, и нам не место в ее доме.

Хлопковая жвачка во рту Кэтрин пришла в движение:

– Долли, ты ли это! Или ты стала лицемеркой?! Судья наш друг, и почему бы тебе не рассказать, как Та Самая и тот маленький еврей украли наше лекарство!

Судья обратился к нам за переводом того, что промямлила Кэтрин, но Долли сказала, что слова Кэтрин всего лишь чепуха и вздор, не стоящие того, чтобы их повторять, и, решив покончить с темой, спросила судью, как освежевать белок. Кивнув задумчиво, он повел взглядом вокруг нас, скользнул мимо нас, затем вверх, высматривая что-то в объятой голубым небом, нежно ласкаемой ветерком листве.

– Вполне может быть, что ни для кого из нас нет места, если только мы не знаем втайне, что все-таки оно есть, это место, – где-то, и, если мы находим его и при этом жизнь пролетает мгновенно, но мы все равно находим его, – тогда мы вправе считать, что на нас снизошло благословение. А место это – ваша обитель, – сказал судья, слегка дрожа от волнения, так же дрожа, он произнес еще одно: – И моя…

Тихо и незаметно день перешел в вечерние сумерки. Легкий осенний туман с речки пополз, крадучись, сквозь деревья, а вокруг бледного солнца образовался легкий дымчатый ореол – дальний предвестник зимы.

Но судья не собирался покидать нашу компанию:

– Две женщины и мальчик?! Одни в лесу, во власти ночи? И Джуниус Кэндл со своими дурнями и неизвестно какими намерениями в голове! Нет уж, я остаюсь с вами!

Из всех нас наверняка именно судья Кул чувствовал себя на своем месте, в своей тарелке здесь, на дереве. Было приятно видеть те перемены, которые вдруг произошли в нем за последний час: он почувствовал себя снова мужчиной, а не дряхлеющим пенсионером, более того, он почувствовал себя защитником. Он освежевал белок своим перочинным ножом, тогда как я натаскал сучьев и подготовил костер на земле под деревом для нашей сковороды. И затем судья самолично занялся приготовлением ужина. Долли открыла бутылку с вином: оправданием послужило то, что становилось довольно прохладно.

Блюдо из белок получилось весьма вкусным, их мясо было нежное, и судья, видя наше одобрение, гордо заявил, что нам следовало бы отведать жареного сома в его исполнении. Затем мы выпили вина в тишине, и запах листьев и дыма, исходящий от догорающего костра, будил в нас воспоминания об осенних деньках нашего прошлого, и нет-нет да и вылетал у кого-нибудь из нас глубокий вздох. В глиняном кувшине плясал огонек свечи, а вокруг нас сквозь черные ветви завертелся беспорядочный хоровод мотыльков. Затем, как-то внезапно, мы вдруг почувствовали чье-то постороннее присутствие в кромешной безлунной беззвездной тьме – нет, мы не слышали даже, как шелохнулась листва под ногами незнакомца, мы просто почувствовали, что он или оно рядом.

– Кажется, кто-то или что-то здесь есть, – прошептала Долли, выражая наше общее мнение.

Судья схватил свечу, ночная мелочь поспешила подальше от пляшущего огня свечи, и где-то на верхушке дерева снежная сова тяжело порхнула в темноту.

– Кто там?! – грозно, по-солдатски спросил судья. – А ну-ка, отвечай, кто там?!

– Это я, Райли Хендерсон, – донеслось из темноты.

Да, это был Райли Хендерсон собственной персоной. Он отделился от темных деревьев, и его вздернутое вверх, насмешливое, ухмыляющееся лицо было искажено в дрожащем свете свечи.

– Я лишь пришел посмотреть, как вы тут. Надеюсь, вы не в обиде на меня: я ни за что никому бы не сказал, где вы, если бы знал, из-за чего поднялась вся эта шумиха вокруг вас.

– Никто не винит тебя, сынок, – сказал судья, и я вспомнил, что именно судья Кул защищал Райли в его борьбе против Хораса Холтона – родного дяди Райли: между судьей и Райли уже установилось взаимопонимание. – А мы как раз наслаждаемся тем прекрасным вином, которым нас угостила мисс Долли, я уверен, что мисс Долли с удовольствием примет тебя в нашу компанию.

Кэтрин запричитала, что на дереве нет места – еще одна унция лишнего веса и доски рухнут, сказала она. Но, так или иначе, мы подвинулись поближе друг к другу, давая место и для Райли, который не успел влезть к нам и устроиться поудобнее, как Кэтрин схватила его за волосы:

– А это тебе за то, что ты целился в нас сегодня утром, хотя я тебя предупреждала не делать этого, а это, – с этими словами она дернула Райли за волосы еще раз, четко цедя слова: – А это тебе за то, что ты навел на нас шерифа.

В этой ситуации Кэтрин показалась мне совсем несносной в своем нахальстве, но Райли все было нипочем: он лишь вполне добродушно мычал в ответ, что она могла бы найти кого-нибудь более достойного для подобной нахлобучки прямо перед сном. Потом он рассказал, что городок взбудоражен, как растревоженный пчелиный улей, и немалую роль в этом сыграли преподобный отец Бастер и миссис Бастер. Миссис Бастер просто сидела весь день у парадного входа в свой дом, выставив на обозрение горожанам свою шишку на голове. Шериф Кэндл, по словам Райли, уговорил Верину подать официальное заявление в полицию на получение ордера на наш арест по поводу того, что мы якобы украли собственность, принадлежащую ей.

– А насчет судьи у них тоже появилась идея, – продолжал Райли. – Они задумали арестовать вас за нарушение общественного спокойствия, а также за то, что вы препятствовали отправлению правосудия, – это то, что я слышал, и еще, мистер Кул, наверное, мне не следовало бы говорить вам об этом, но по дороге в банк я встретил вашего младшего сына Тодда и спросил его, что он собирается предпринять по поводу возможного ареста его отца, и тогда он сказал, что ничего он делать не будет, он сказал, что они все знали, что что-нибудь дурное да и произойдет с вами и что вы сами напроситесь на неприятности.

Нагнувшись, судья Кул задул свечу – казалось, тем самым он хотел просто скрыть выражение своего лица от нас, и в темноте кто-то из нас заплакал – это была Долли, и ее плач явился для нас чем-то вроде тихих уз любви и сострадания друг к другу, невидимой нитью, охватившей нас как бы по кругу и привязавшей нас друг к другу. Судья Кул мягко произнес:

– А когда они придут, нам нужно быть наготове, – теперь слушайте меня…


Глава 1 | Луговая арфа | Глава 3