home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Следующий день, среду первого октября, я никогда не забуду.

Сначала Райли разбудил меня, наступив мне на пальцы. Долли стала настаивать на том, чтобы я извинился перед ним за то, что я обругал его. Вежливость именно в утреннее время, на ее взгляд, имела огромное значение, особенно когда живешь в таких стесненных условиях. На часах судьи, висевших на ветви словно большое золотое яблоко, стрелки показывали шесть минут шестого. На завтрак у нас были горячий кофе, апельсины, крекер и холодные хотдоги. Кофе пришелся как раз кстати. Затем мы сошлись во мнении, что все, чего нам недоставало, – был кофе. Райли вызвался съездить в городок и пополнить наши запасы кофе, а заодно и проведать, что творится в городке. Он предложил мне пойти с ним:

– Его никто не увидит, если он будет тихо сидеть на заднем сиденье.

Судья возражал против этой моей поездки, называя ее безрассудным поступком. Долли же видела и чувствовала, как мне хочется поехать. Я ведь так всегда мечтал проехаться в машине Райли, и в конце концов Долли согласилась, потребовав лишь, чтобы я сменил рубашку.

Луговая трава безмолвствовала, не слышно было шороха птиц, листья были красные – как наконечники копий, будто только что побывавшие в жестоком кровопролитном бою. Прошедшее лето и наступившая осень уже основательно высушили их, и под нашими ногами они издавали сухой трескучий звук.

Вскоре мы взобрались на кладбищенский холм. Отсюда открывался изумительный вид на наши окрестности: чуть вдали прерывисто дышали, подрагивая от ветра, Приречные леса, где-то рядом акры вспаханных на зиму полей, еще дальше ампир башни здания суда и перед ним ютились дома и коттеджи нашего городка. Воздух над городком был пронизан струйками дыма, курившегося из труб и дымоходов.

Я остановился у могилы моих родителей – я и так нечасто посещал их, к моему большому сожалению, – лишь холодные могильные плиты – вот все, что осталось от них, хотя из моей памяти их живые яркие образы еще не стерлись окончательно. Я все помню – как мать моя убивалась в плаче, когда отец уезжал в другие края продавать свои безделушки, как он выбежал на улицу совершенно голый после ее смерти…

Райли помог мне нарвать последние в этом сезоне цветы, их было уже не так много, и пришлось потрудиться, прежде чем я набрал букетик для могильной плиты – ваш сын вас помнит…

– Я думаю, твоей матери хорошо здесь – она была прекрасной женщиной… суки… в общем… – Последние слова Райли словно хлестнули меня по ушам, кого он имел в виду, свою мать, бедняжку Роуз Хендерсон, что заставляла его прыгать по двору на одной ноге и повторять снова и снова таблицу умножения, или кого-то еще? Хотя мне-то казалось, что своей теперешней жизнью он вполне расквитался с теми тяжелыми деньками своего детства – по крайней мере, у него был автомобиль, который наверняка стоил никак не меньше трех тысяч долларов. Подержанный, возразите вы… Но это был настоящий иностранный автомобиль – спортивная «Альфа-Ромео», которую он купил в Новом Орлеане у одного проворовавшегося политикана, которому светил тюремный срок. Когда мы пылили по дороге к городу, я надеялся, что кто-нибудь увидит меня с Райли в его машине. Но все возможные свидетели еще завтракали или готовились к завтраку – было слишком рано. Мы свернули за угол у церкви, проехались вокруг церкви и наконец припарковались в проулке между конюшней Купера и булочной Катидид. Райли приказал мне оставаться на месте и не высовываться – он обещал вернуться менее чем через час.

Я широко растянулся на заднем сиденье и стал наблюдать ссорящихся воробьев, копошащихся в пучках сена, разбросанных у конюшен.

От булочной исходил запах свежеиспеченного хлеба и всевозможных пряностей, добавляемых в выпечку.

Владельцем булочной была супружеская чета Каунти. Для того чтобы открыть магазин утром в восемь часов, им приходилось начинать работу уже в три часа.

Булочная была тихим процветающим предприятием. Миссис Каунти могла позволить себе лучшие платья из магазина Верины Тальбо. Пока я наслаждался дразнящими запахами булочной, ее хозяин мистер Каунти вышел на крыльцо вспомогательного входа, в его руках был веник, и он собирался вымести мусор на улицу. Я полагаю, что он удивился, увидев на задворках своего магазина машину Райли, и еще больше он удивился, увидев меня в ней.

– Что ты здесь делаешь, Коллин? – спросил он.

– Ничего, мистер Каунти, – ответил я. Интересно, а знал ли он о всей той шумихе, что приключилась с нами?

– Как хорошо, что, наконец, наступил октябрь, – сказал он, потряхивая пальцами перед своим лицом, словно на его пальцах было нечто, что могло определить температуру воздуха. – Знаешь, летом у нас совсем не продохнешь от жары – печки должны работать постоянно. Послушай, сынок, зайди-ка к нам – там тебя ждет имбирный пряник, только что из печи, пальчики оближешь.

Он не был похож на человека, что мог бы задержать меня внутри помещения, а затем вызвать шерифа.

Его жена провела меня в самое сердце своего заведения – в комнату с печью. Вкусные, дразнящие ароматы прочно и надолго оккупировали ее. Да и сама хозяйка источала такую радость и сердечность, словно ничего на свете для нее не было приятнее, чем принимать меня в своем доме. Миссис Каунти нравилась всем – плотная, спокойная женщина с большими ногами, длинными руками, с лицом, на котором отчетливо вырисовывались мускулы и которое было постоянно красным от печного жара, ее глаза были голубыми и уже седые волосы на голове завязаны в тугой узел. Она носила длинный фартук. Ее муж тоже носил фартук – мне приходилось иногда видеть его в соседнем баре, где он в перерыв пропускал кружку пива, не скидывая фартука. В такие минуты в своем фартуке он напоминал клоуна: присыпанный пудрой, мягкий и гибкий, но в то же время несколько угловатый.

Протерев стол, миссис Каунти подала мне чашку горячего кофе и тарелку с бубликами с корицей – как раз то, что любила Долли.

Мистер Каунти спросил меня, не хочу ли я еще чего-нибудь.

– Я что-то обещал ему, но не могу вспомнить, что, ах да – имбирный пряник! – спохватился он.

Его жена кинула на стол большой кусок теста:

– Скажешь еще, пряники – для детей, а он уже взрослый или почти взрослый – сколько тебе лет, Коллин?

– Шестнадцать.

– Как Сэмуэлю, – сказала она, вздохнув, подразумевая своего сына Сэмуэля, которому мы, ребята, когда-то дали кличку Мул, поскольку он был не умнее этого животного. Я спросил, как у него дела, зная, что после того как его в третий раз подряд оставили на второй год в школе, он сбежал в Пенсаколу и там поступил на службу в военно-морской флот.

– Последнее, что мы о нем слышали, это то, что он в Панаме, – сказала она, забивая тесто в специальную формочку. – Он пишет нам очень редко, я уж и предупреждала его, что если он не будет писать домой, то я напишу президенту о его настоящем возрасте – знаешь, Коллин, его взяли во флот потому, что он наврал про свой возраст… Я тогда чуть с ума не сошла, накричала на мистера Хэнда в школе – мол, это из-за тебя мой сын сбежал, поскольку мальчик просто не мог больше терпеть того, что его постоянно оставляют на второй год в восьмом классе, ведь он такой высокий, а в тех классах одна мелкота. А теперь я понимаю, что мистер Хэнд был прав – двигать дальше Сэмуэля было бы несправедливо по отношению к вам, всем остальным, кто в отличие от него делал свою работу как следует. Так что, может, все и к лучшему… Дорогой, покажи Коллину снимки.

На фотографиях были запечатлены четыре военных моряка на фоне пальм и настоящего моря. Их руки были соединены в единую цепь, на лицах застыли улыбки. Внизу стояла подпись: Благослови Бог Маму и Папу, Сэмуэль.

Фотография вызвала у меня сложные чувства – еще бы, Мул там, в море, весь мир перед ним, а я… все, что я заслужил, – имбирный пряник.

Когда я вернул фотографию, мистер Каунти сказал:

– Я ничего не имею против парней, что служат своей родине, но, что обидно, Сэмуэль вполне мог бы пригодиться и здесь, стать помощником и взять когда-нибудь бизнес в свои руки. Как-то неохота принимать на работу какого-нибудь ниггера – вечно что-то воруют, да и врут непременно.

– Зачем так говорить, дорогой, – сказала его жена. – Он просто хочет подразнить меня, поскольку знает, что я не выношу таких разговоров – цветные ничуть не хуже белых, а иногда и лучше, я даже как-то раз сказала это нашим людям в городке. Взять ту же Кэтрин Крик. Мне и думать больно о всей этой истории. Да, она, может быть, и немного не в себе, или сама себе на уме, но она очень хорошая женщина – и вот что я подумала – а не отнести ли ей в тюрьму передачу, еду… Держу пари, что шериф не особо-то и беспокоится о том, чтобы покормить ее нормально.

Народ теперь знал все… Нам никогда теперь не будет так хорошо, как нам было раньше… В наш мир, на наше дерево пришла зима… Что-то нашло на меня… Что-то сдавило сердце мое… Предательские слезы… Голос мой задрожал… И я заплакал…

Миссис Каунти стала поспешно просить у меня прощения, если она сказала что-то неприятное для меня. Краем своего фартука она вытерла мое лицо, затем, глядя на меня, засмеялась от произведенного при этом эффекта, и я засмеялся, тоже ощущая тонкую мучную пудру и влагу от слез на своем лице, и мне стало легче. Несравненно легче. Прежде всего на сердце.

Мистер Каунти, словно понимая мое состояние, да и сам несколько подавленный всплеском моих чувств, сделал истинно джентльменский жест и куда-то вышел по делам.

Миссис Каунти налила мне кофе и сама села рядом со мной:

– Вообще-то, мне мало что известно о том, что происходит в доме Тальбо, я лишь слышала, что миссис Долли решила бросить домашнее хозяйство из-за какой-то ссоры с миссис Вериной? – спросила она.

Я хотел рассказать ей, что на самом деле – все было гораздо запутанней, но в конечном счете и сам запутался, было ли так сложно все на самом деле.

– Наверное, – продолжила миссис Каунти, – мои слова обращены как бы против Долли, но я так считаю, что вам, милые, следует вернуться домой, а Долли – помириться с Вериной, ведь им не впервой ссориться, и к тому же они подают дурной пример другим нашим горожанам, ну представь себе: две сестры поссорились, после чего одна из них сидит на дереве, в ее-то годы. А судья Чарли Кул… Только теперь мне стало жаль его детей… Приличные люди должны вести себя, как подобает их положению, иначе что с нами всеми станет! Знаешь тот вагон у площади? В нем еще ковбои живут, как мой муж говорит, они евангелисты. Так вот даже у них была какая-то ссора – один из них на стороне Долли, а другие против. – Она сердито расправила бумажный пакет: – Я хочу, чтобы ты передал ей то, что я сказала: возвращайтесь домой! – И, уже слегка смягчаясь, добавила, кивая на пакет: – И еще, Коллин, я через тебя передам ей бублики с корицей, я знаю, что она их обожает.

Когда я выходил из булочной, часы на башне суда пробили восемь часов. Хотя вообще-то было 7:30 – башенные часы спешили на полчаса. Когда-то городок вызвал часового мастера по башенным часам, и после целой недели непрерывной возни с нашим Биг Беном специалист порекомендовал нам в качестве окончательной корректирующей меры шашку динамита. Городской совет тогда решил выплатить мастеру полную контрактную сумму, скорее из гордости за наши никому не поддающиеся часы. По периметру площади некоторые магазинчики уже приготовились к открытию – у фасадных дверей заклубились облачка выметаемой пыли, загрохотали по мостовым мусорные бачки, кантуемые магазинной челядью. У овощного магазина под названием «Ранняя Пташка» уже крутилась пара черных парней, рассматривая витрину, за которой в зазывной неге томились гавайские ананасы. Этот магазин был все-таки получше аналогичного магазина «Джунгли даром», принадлежащего Верине.

На южной окраине площади располагались плетенные из тростника скамейки, на которых обычно мирно восседали во все времена года старые, потихоньку отходящие в мир иной горожане. Я заметил и тот вагон, о котором говорила миссис Каунти, – фактически это был старый грузовичок, перетянутый брезентом для соблюдения исторического стиля. Вообще-то, он выглядел глуповато и одиноко на пустой сонной площади. Огромная наискось надпись, сделанная краской вручную на одном из боков этой колымаги, гласила: Пусть Хоумер Хони накинет петлю на душу вашу во имя Господа Бога нашего. На другой стороне красовалась огромная, зеленоватая, усмехающаяся голова в большой ковбойской шляпе – я бы не подумал, что это был портрет живого существа как такового, если бы не надпись под головой: Вызывающий Детское Изумление Маленький Хоумер Хони.

Поскольку больше не на что было смотреть, ибо поблизости вагона никого не было, я направился к кирпичной коробке тюрьмы. Тюрьма располагалась совсем рядом с магазином автомобилей Форда. Мне пришлось как-то раз посетить это печальное место – Большой Эдди Стовер провел меня и еще дюжину парней и мужчин вовнутрь: мы все мирно сидели в магазинчике-кафе, принадлежавшем Верине, когда вошел Эдди и предложил нам кое-что посмотреть в тюрьме, если мы не против, – мы были не против и пошли. В одной из камер сидел стройный, приятный на вид парень-цыган, которого сняли с товарного поезда. Большой Эдди дал ему двадцать пять центов, и тот спустил штаны, и никто не мог поверить своим глазам – настолько он у него был огромный. Один из нас спросил цыгана:

– Послушай, парень, как же им удается удержать тебя здесь, раз у тебя такой лом?

История разнеслась и среди женской части города, и некоторые девушки заливались стыдливым смехом всякий раз, когда проходили мимо тюрьмы. На одной из стен тюрьмы красовалась весьма необычная для такого места эмблема – Долли говорила, что в годы ее юности там размещалась реклама конфет: как бы то ни было, буквы исчезли, но осталась мелово-гипсовая, или еще какая-то, выцветшая, сглаженная временем, смутная декорация, изображающая двух розовых, как фламинго, ангелов, парящих над чем-то огромным, похожим на рог, набитым до отказа всевозможными фруктами. Рисунок напоминал больше выцветшие фрески, старую татуировку или нечто подобное. Иногда при игре солнечных бликов создавалось впечатление, что не ангелы это вовсе, а духи усопших преступников.

Я знал, какому риску я себя подвергаю, когда шел по открытой местности мимо тюрьмы. Я ходил, посвистывая достаточно громко, вокруг да около этого здания в надежде, что Кэтрин услышит меня и выглянет в окно. Но все было напрасно, и тогда я начал громко шептать ее имя: «Кэтрин, Кэтрин, услышь меня», – я догадался, где ее окно: за массивными решетками в одном из окон я увидел знакомую вазу с золотыми рыбками. Впоследствии мы узнали, что она попросила тюремное начальство принести их ей в камеру.

Рыбки напомнили мне о том давно прошедшем утре, там, на чердаке, когда я помогал Долли найти замок для рыбок. Нам так и не удалось установить контакт. Вновь горестные чувства овладели мной, и я помчался со всех ног к машине Райли.

Райли уже сидел в машине и ждал меня. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что лезть к нему с расспросами и разговорами сейчас не стоит. Жуткое настроение было отпечатано на его лице. Затем, однако, он поделился со мной своими горестями. Оказывается, он успел наведаться домой и нашел своих сестер и Мод Риордан все еще в постели, и, более того, в гостиной он обнаружил пустые бутылки от «кока-колы» и сигаретные окурки – девушки додумались пригласить в предыдущую ночь каких-то ребят и устроили в отсутствие Райли форменную вечеринку со слушанием музыки и танцами. Мод призналась, что это была ее идея, но наказаны были сестры – Райли вытащил их из кроватей и отхлестал. Что значит – отхлестал, спросил его я, на что Райли просто ответил, что распластал каждую из них животом на своем колене и отхлестал их по задницам теннисной туфлей. Я представил себе эту картину. Как эта сцена не вязалась с чувством достоинства Элизабет! Я сказал Райли, что он слишком суров по отношению к своим сестрам, добавив с оттенком некоторой мстительности, что во всем виновата была Мод. На что он мне ответил, да, и ей бы досталось, хотя бы потому, что она обзывала его такими прозвищами, какие бы он ни от кого не потерпел, но деваха, не будь дурой, вовремя выскочила из дома.

Волосы Райли были густо смазаны бриллиантином, сам он издавал запах туалетной воды и пудры.

Парикмахерской владел весьма интересный, уже почтенного возраста мужчина по имени Амос Легран. Кое-кто, вроде шерифа и его компании, называли Амоса не иначе, как старая кокетка, но на самом деле не по злобе, большинство людей любили Амоса и ничего против него не имели. Маленький, как обезьянка, он стриг волосы клиентам, стоя на ящике-подставке, и при работе всегда безостановочно разговаривал с клиентом, треща без умолку, как пара кастаньет. Всех своих постоянных клиентов он называл «милочками», независимо от пола: «Милочка, – обычно верещал он, – вам пора подкоротить волосы, а то я уже собирался достать для вас особые булавки».

Амос владел удивительным даром: он умел разговаривать как с бизнесменами, так и с десятилетними девочками – он умел говорить обо всем, начиная от выручки Бена Джонса за собранный урожай орехов до состава гостей на дне рождения Мэри Симпсон. Вполне естественно, что Райли пошел к Амосу, чтобы получить информацию. Райли почти дословно воспроизвел содержание разговора с Амосом, и я живо представил себе Амоса, безостановочно щебечущего свои или чужие истории:

– Вот так-то, милочка, так все получается, когда речь идет о деньгах. А взять Верину Тальбо! Мы-то все думали, что она каждый цент уносит в банк по вечерам! А тут целых двенадцать тысяч семьсот долларов. Но и это еще не все: ведь она и Моррис Ритц выкупили ту старую фабрику, они хотели вдвоем вести какое-то дело – что получается?! Она дает Ритцу аж десять тысяч – на оборудование, и что взамен?! Хоть бы цент отдачи от них! Он их просто прибрал к рукам – и что дальше? Ищи его! Если его и найдут, то где-нибудь, и уж точно не скоро, в Южной Америке. И я никогда не скрывал своего отношения ко всему, что было промеж них. Той же Верине Тальбо я как-то сказал, что у того еврея худшая перхоть из всей перхоти, что я когда-либо видел на чьей-либо голове. Ну что-то нашло на Верину, в общем-то, умную женщину – ну, наваждение какое-то. А потом приключилась вся та история с ее сестрой – столько шума. Нет ничего удивительного в том, что доктор Картер ставит ей уколы. Но вот судья Чарли Кул меня поразил! Да! Подумать только! В его-то возрасте!

Мы покинули город на полном газу. Всякие летающие жучки, кузнечики и прочая мелочь с жирным, смачным звуком разбивались об ветровое стекло автомобиля. Дневной сухой ветер свистел мимо нас, на небе не было ни облачка – и все же я мог поклясться, что мои кости чувствуют приближение любого ненастья. Это свойственно старикам, но не молодым. Ощущения такие, словно сырой гром гремит в твоих суставах. По той боли в тот день я мог смело предположить приближение урагана – никак не меньше. Я поделился своими предсказаниями с Райли. «Ты с ума сошел, – сказал он. – Глянь на небо, ни тучки». Мы поспорили как раз в том месте, где дорога круто огибает холм с могилами, и вдруг Райли вздрогнул и нажал на тормоза, машину понесло юзом по шоссе так, что невольно мы оба вспомнили все грехи и прочие детали нашей жизни.

Это не было ошибкой Райли – то, из-за чего мы чуть не слетели с дороги в небытие, оказалось ползущим прямо посреди дороги, как хромая корова, тем самым грузовичком-вагоном Маленького Хоумера Хони. Разваливающаяся трансмиссия вагона издала треск, и вагон остановился намертво. Из него выскочил водитель, женщина.

Она была немолода, но зато какое веселье светилось в самой ее походке, в соблазнительной игре ее раскачивающихся из стороны в сторону бедер, в живых, манящих, бесшабашных колыханиях ее грудей, едва скрываемых блузкой… На ней были замшевая юбка и ковбойские сапоги до колен, сапоги были ее ошибкой, ибо без них ее ноги были бы восхитительны, очертания ее ног читались даже сквозь грубую кожу ее сапог. Она подошла к нам и прислонилась к двери нашей машины. Ее веки опустились, словно на ресницах висел невыносимый груз, кончиком языка она облизнула свои ярко накрашенные губы.

– Доброе утро, ребятки, – поприветствовала она нас низким голосом. – Не могли бы вы мне помочь сориентироваться на этой дороге.

– Что за черт! – перешел в атаку Райли. – Из-за вас мы чуть не перевернулись.

– Странно, что ты вообще затронул эту тему, – сказала она, запрокинув свою большую голову, выставляя напоказ волосы, перекрашенные в персиковый цвет. Сами волосы были тщательно завиты в водопад кудряшек, что напоминали колокольчики – только беззвучные. – Ты превысил скорость, дорогой, – умиротворяющим тоном пожурила она его. – Полагаю, что на этот счет есть кое-какие законы против превышения скорости. Они есть против всего, особенно в этой дыре, – продолжила она.

Райли тоже не сдавался:

– Законы есть. Особенно против такого драндулета. На таких просто не разрешено передвигаться.

– Я знаю, дорогой, – женщина засмеялась. – Поменялась бы с тобой, да боюсь, моя компания не вместится в твою машину, мы и в нашей-то еле помещаемся… Не угостишь сигаретой? Благодарю, как это мило.

Когда она прикуривала, я мог заметить ее костлявые руки, абсолютно неокрашенные, грубо обработанные ногти. Правда, один ноготь был черным, похоже, что когда-то она прищемила палец в двери.

– Мне говорили, что если ехать прямо по этой дороге, то можно найти миссис Долли Тальбо – кажется, она живет где-то на дереве, не будете ли вы так любезны показать мне дорогу?

Позади нее сгрудилась целая толпа разнокалиберной ребятни, высыпавшей из грузовичка: среди них были дети, что едва ковыляли на своих еще неокрепших ногах, с соплями, ниспадающими до колен, были девочки, которым впору было бы носить и бюстгальтеры, и кучка подростков, из которых некоторые были по росту как взрослые мужчины. Я насчитал десять голов, включая косоглазых близняшек и совсем еще крохотного ребеночка, которого волочил за собой пацанчик лет так пяти. Но мой расчет оказался не совсем правильным, поскольку дети так и продолжали сыпаться из машины, словно кролики из волшебного ящика фокусника, до тех пор, пока вся эта команда не заполнила собой всю ширину дороги на этом участке.

– Это все ваши? – спросил я, искренне потрясенный.

По уточненным расчетам, количество детей достигло пятнадцати. Особенно приметным был небольшой такой пацан лет двенадцати, в очках и в огромной, даже сверхогромной для него ковбойской шляпе – не мальчик, а ходячий гриб. Большинство из них носило либо полную ковбойскую экипировку – техасские шляпы, сапоги и прочие причиндалы, либо некоторые элементы национального ковбойского костюма – как минимум, специальный шарф. Сам же их вид был далек от ковбойского – они выглядели какими-то потерянными, даже жалкими, и еще хворыми и бледными, словно всю жизнь питались только отварной картошкой и луком. Беззвучные, пасмурные, словно призраки дороги, они молча обступили нашу машину, чуть ли не вися на ее бортах. И лишь один из них был вполне земным существом – он все терся вокруг фар и постоянно пробовал крепость крыл машины своим слабоватым телом.

– Точно, дорогой, все мои, – ответила женщина, присев на корточках перед крошкой-девочкой, стоящей на одной ноге и изображавшей из себя Майское дерево. – Но ты знаешь, иногда я думаю, пара из них не наша, по-моему, подобрали где-то… – добавила она, невинно пожимая плечами, и некоторые дети, из тех, что постарше, улыбнулись.

Похоже, что дети любили ее безумно.

– Отцы некоторых из них мертвы, другие-то живы, наверное, – так или иначе, но живут… да и Бог с ними, нам нет никакого дела до них – мертвы ли они или живы. – Здесь она спохватилась: – Кстати, если вы не присутствовали на нашей вечерней встрече: меня зовут Сестра Ида, я мать Маленького Хоумера Хони.

Мне стало интересно, который из этой оравы был Маленьким Хоумером. Она метнула ищущий взгляд в гущу ребятни и затем выудила оттуда того самого очкастого пацана. Тот, раскачиваясь под своей шляпой, отсалютовал:

– Хвала Христу. Хотите свисток? – После этих слов он надул щеки и свистнул в оловянный свисток.

– С помощью такого свистка ты можешь напугать самого сатану, – объяснила его мать. – А кроме того, их можно использовать и в других, более практических целях.

– Двадцать пять центов, – стал торговаться мальчик.

И я бы купил один такой свисток, если бы я имел деньги, – по ним было заметно, что они голодны. По-видимому, Райли озарила та же догадка: во всяком случае он купил два свистка на полтинник.

– Благослови тебя Бог, – сказал маленький Хоумер, пробуя монету на зуб.

– Знаете, столько мошенников вокруг, – стала извиняться Сестра Ида за своего ребенка.

– От нас вам не стоит ждать дурного и никаких беспокойств, – вздохнула она. – Но вот если бы вы провели нас к миссис Долли Тальбо… – а то мы уже и не можем дальше ехать, просто бензин кончился.

Райли сказал, что ее затея найти Долли – пустая трата времени.

– Там больше никто не живет, – добавил он, заводя мотор, – позади нас, уже грозно рыча, блокированная нами, стояла, пронзительно сигналя нам, чья-то машина.

– Она уже не на дереве? – голос Сестры Иды, горестный и умоляющий, был намного сильнее нетерпеливого рокота нашего двигателя. – Но где тогда мы ее можем найти?! – Ее руки вцепились в борт машины с такой решимостью, что казалось, она хочет задержать ее во что бы то ни стало. – У нас к ней очень важное дело, мы…

Райли рванул машину вперед… Женщина отскочила… Оглянувшись назад, я увидел, как Сестра Ида и ее выводок провожали нас взглядом, в облаках пыли, безмолвно застывшие посреди дороги…

Я сказал Райли, что нам следовало хотя бы узнать, чего они хотят от Долли.

– Может быть, я и сам знаю, – ответил Райли.

Райли и на самом деле знал очень много о Сестре Иде и ее команде малолеток – Амос Легран еще утром был, как всегда, в курсе всех дел в городке и выдал достаточно большую информацию также и об этой женщине.

Сестра Ида была залетной пташкой и в нашем городе осела как бы проездом: у нас она впервые, но Амос как-то раз видел ее с ее детьми в городке Боттл, что соседствует с нашим, наверняка ее видел и знавал в свое время и преподобный отец Бастер, который, как только она прибыла с визитом в наш городок, помчался к шерифу и потребовал от того наложить запрет на всякую общественную деятельность труппы Маленького Хоумера в нашем городке. Бастер называл их не иначе, как жуликами, и добавлял при этом, что так называемая Сестра Ида была известна аж в шести штатах как мерзкая потаскуха – подумайте только, пятнадцать детей и ни одного мужа вокруг. Амос тоже полагал, что эта женщина никогда не выходила замуж, но в отличие от преподобного Бастера считал, что такая продуктивная женщина, как Ида, достойна уважения. Шериф рассвирепел и ответил Бастеру, что у него и так проблем хватает – может быть, те придурки на дереве и правы: сидят себе и живут сами по себе, он бы и сам за пять центов присоединился бы к ним. Бастер предложил тогда шерифу сдать свой значок и катиться подальше. Тот ответил преподобному не менее ласково. Тем временем Сестра Ида, пользуясь демократией, гарантированной правительством, созвала собрание верующих и просто любителей всяких зрелищ под большим дубом на площади.

Сторонникам учения «возрожденцев» всегда рады в нашем городке: это музыка, это возможность собраться всем вместе, пообщаться, и все на свежем воздухе. Сестра Ида и ее семья стали настоящим хитом, даже Амос, обычно весьма критичный по отношению ко всему, сказал, что он получил нечто, чего постоянно недоставало: те детки могли по-настоящему, по-детски орать, шуметь, а этот Маленький Хоумер просто маленькое чудо – как он танцевал…

Всем было очень здорово, всем, кроме мистера и миссис Бастер. Они немедленно начали какую-то склоку: козлом отпущения стала бельевая веревка с прищепками, на которую желающие могли пристегнуть деньги, – когда дети из труппы Хоумера затянули песню из Библии, люди стали делать пожертвования и пристегивать долларовые банкноты. Для Бастера, в чью церковную копилку никогда не падало больше десяти центов, это зрелище сделалось просто нестерпимым. Он рванул к Верине Тальбо, которая могла бы оказаться весьма полезной при принятии каких-либо серьезных действий. У Бастера с Вериной состоялся весьма серьезный разговор. По сведениям Амоса, Бастер склонил на свою сторону упиравшуюся до этого Верину тем, что наклеветал на Иду, заявляя, что последняя в своих проповедях называла Долли язычницей, врагом Христа, тем самым пороча славное имя Тальбо. На самом деле Сестра Ида вряд ли вообще что-либо знала о самом существовании Долли и всего семейства Тальбо. Но как ни была больна Верина, она поднялась с кровати, достала по телефону шерифа и сказала:

– Слушай сюда, Джуниус, я требую, чтобы эти бродяги на площади покинули не только город, но и само графство.

Приказ есть приказ, и шериф, сопровождаемый преподобным Бастером, направился на площадь, где Сестра Ида со своими детьми принялась за уборку территории после грандиозного собрания. Дело закончилось настоящей потасовкой, в основном потому что Бастер, обвиняя Сестру Иду в незаконном получении денег, настоял, чтобы шериф конфисковал всю выручку семейства. Ему тоже досталось – несколько царапин тому подтверждение. Сестре Иде не помогло и то, что на ее стороне оказалось большинство наблюдателей – шериф был непреклонен и приказал Сестре Иде убраться из города к полудню следующего дня.

После всего услышанного от Райли я спросил его, ну как ты мог поступить так бессердечно с людьми, с которыми так жестоко обошлись по злому навету. Его ответ я никогда не забуду: на полном серьезе он заявил, что такая распущенная женщина, как Ида, не должна иметь ничего общего с Долли.


Фонтанчики искр разлетались во все стороны от нашего костра. Райли собирал листья для костра, а судья Кул, потирая слезящиеся от дыма глаза, принялся готовить обед. Долли и я бездельничали. Долли бесцельно перебирала игральные карты.

– Боюсь, что Верина никогда больше не увидит этих денег. И знаешь, Коллин, я не думаю, что Верина убивается так из-за денег, не деньги главное. По каким-то, может быть, непонятным причинам, но она доверяла доктору Ритцу. Я помню Моди Лору Мерфи, ту самую, что работала на почте. Она и Верина были очень близки. Боже мой, какой это был удар для Верины, когда Моди Лора удрала с тем торговцем виски, а затем и вышла за него замуж. Я не могу критиковать эту девушку, в конце концов, девушкам положено выходить замуж. Вот я и думаю, что Моди Лора и доктор Ритц были единственными людьми, кому она когда-либо доверяла. И оба они… да… такое кому угодно могло бы разбить сердце. – Ее руки перебирали карты, но ее внимание было где-то в другом месте… – Ты что-то говорил про Кэтрин?

– Насчет золотых рыбок, я видел их в окне.

– А Кэтрин?

– Нет, только золотых рыбок, миссис Каунти была очень добра, она сказала, что пошлет ей еду в камеру.

Долли разломила один из бубликов миссис Каунти и стала выщипывать изюм оттуда.

– Коллин, я полагаю, что надо дать возможность всем этим людям поступать так, как они должны. Не правда ли, Коллин? А они должны отпустить Кэтрин. Не так ли? – Она окинула долгим ищущим взглядом вершину дерева, как будто искала выход из ситуации именно там, сквозь пробел в листве. – Ты думаешь, нам стоит сдаться?

– Миссис Каунти так и полагает: нам пора возвращаться домой.

– Почему?

– Потому что она так считает… Потому что ты всегда должна возвращаться… Ведь ты всегда мирилась…

Долли улыбнулась, оправила свою длинную юбку – солнечный свет, просачивающийся сквозь листву, упал кольцами на ее пальцы.

– А был ли у меня когда-нибудь выбор… Как я хотела иметь свой выбор… Строить свою жизнь по своим решениям… Вот что на самом деле примирило бы меня…

Ее взгляд упал на Райли, который собирал сучья для костра, рядом с ним судья Кул колдовал над дымящимся котелком.

– А судья? Если мы сдадимся, мы просто продадим его. – Ее пальцы перебирали мои. – Этот человек мне очень дорог. – И затем наступила бездонная, нескончаемая пауза, я почувствовал, как мое сердце забилось в бешеном темпе, наше дерево с оглушительным, щемящим треском захлопнулось, как большой зонт… Тьма… – Сегодня утром, когда ты с Райли ездил в город, он просил моей руки.


И, словно слыша ее, судья Кул выпрямился, добрая улыбка шаловливого школяра тронула его лицо, омолаживая его чуть ли не до подросткового возраста. Он помахал нам рукой – надо было видеть выражение лица Долли, когда она помахала ему рукой в ответ. Я понял тогда – она никогда не будет той самой Долли, Долли – тенью в углу…

– И не расстраивайся так, Коллин… – упрекнула она меня.

– А ты?

– У меня еще никогда не было такой возможности, возможности поступать так, как я хочу, а там посмотрим… Кстати, кого ты еще видел в городе? – Последние ее слова отдаляли меня от нее еще дальше.

Я мог бы придумать что-нибудь, то, что вернуло бы ее мне, ибо она, казалось, настолько далеко ушла от меня, туда, в будущее, обновленной, тогда как я оставался здесь, наедине с самим собой, таким же, как и был…

Однако я рассказал ей историю про Сестру Иду, грузовичок-вагон, ее детей, о том, как на нее напер шериф, о том, как мы встретили ее на дороге, как та женщина спрашивала про наше дерево, про то, как мы оставили ее там же, и Долли снова преобразилась в ту Долли, какой я ее знал, и мы снова были вместе… Хотя по отношению к Райли это выглядело как бы предательством, я все-таки повторил те его памятные слова о том, что такая женщина, как Долли, не может иметь ничего общего с этой распущенной дамой. Она от души посмеялась над этими словами, но добавила серьезно:

– Но отнимать хлеб у голодных детей – ужасно и жестоко… Как у них совести хватило. – С этими словами она неожиданно встала, поправила свою шляпу и заявила: – Коллин, поднимайся! Мы вдвоем с тобой прогуляемся… Я готова поспорить, эти люди до сих пор там, на дороге, где вы оставили их.

Судья Кул попытался отговорить нас от такой прогулки, но, видя нашу решимость, стал настаивать на том, чтобы сопровождать нас. Уколы ревности в моей душе слегка поутихли, когда при мне Долли вежливо отвергла его предложение и попросила его заниматься своими делами – с Коллином, как она пояснила, она чувствует себя в безопасности, а прогулка наша всего лишь для того, чтобы размять ноги.

По своей привычке Долли не торопилась. Я вспоминаю, что, даже когда начинал накрапывать дождь, грозя перейти в ливень, Долли не спеша продолжала упорно выискивать свои коренья и травы в кустах, словно не в лесу она была, а копалась у себя в огороде. Долли была по-своему упряма и по-своему самолюбива – ее тщеславие, ее гордость заключались в том, что она видела и подмечала все первой, она подмечала первой то, что другие просто бы не заметили: «Кэтрин, Коллин, подойдите и посмотрите на облако в форме кошки, на звезды, образовавшие по своему рисунку нечто вроде корабля, на узор от мороза». Здесь был ее конек, ее поле, где она готова была бороться. То же самое происходило с нами, пока мы шли по лугу к дороге. Она не спешила – набрала букет созревших одуванчиков… Я думал, что до дороги мы доберемся как раз к заходу солнца…

К счастью, расстояние до дороги было небольшим. Вступив на территорию кладбища, мы обнаружили все семейство Сестры Иды. Оно расположилось лагерем среди могил наших предков. Картина была не очень веселой…

Косоглазые близнецы терпеливо сидели на камнях, в то время как их старшие сестры стригли им волосы, Маленький Хоумер начищал свои сапоги листьями, периодически поплевывая на них, один из подростков, почти уже юноша, сидел, прислонившись спиной к надгробью, и что-то наигрывал на гитаре. Сестра Ида кормила грудью совсем еще крохотного ребеночка. Женщина не пошевелилась, даже когда увидела нас подле себя, и Долли начала:

– Я полагаю, вы сидите на моем отце.

Сестра Ида, глянув назад, где на могильном камне была выгравирована надпись:

Юрая Фенвик Тальбо

1844-1922

Отличный Солдат

Преданный Муж

Любящий Отец

со словами: «Прости, солдатик», – застегнула блузку и встала, ребенок испустил долгий заунывный плач.

– Пожалуйста, сидите – я всего лишь хотела представиться.

Сестра Ида пожала плечами:

– Да мне все равно было не очень-то и удобно, – при этих словах она сладко потянулась. Затем, увидев меня, она удивленно воскликнула: – Опять ты?! А где твой дружок?!

– Я так поняла, что… – Долли остановилась на полуслове, смущенная толпой ребятишек, собравшихся вокруг нее, пытаясь не обращать внимания на одного из малышей Иды, что приподнял ей юбку и стал внимательно разглядывать ее ноги ниже колена. – Я так поняла, что вы искали меня? Я – Долли Тальбо.

С ребенком на одной руке Сестра Ида протянула другую и обняла Долли за талию, по сути, это были настоящие объятия, словно она и Долли старинные подруги:

– Я знала, Долли, что я могу рассчитывать на тебя. – Затем она, держа ребенка над собой, как большой батон, крикнула, обращаясь в толпу ребятни: – Дети! Подтвердите, что я никогда не сказала ни слова против Долли Тальбо!

Дети утвердительно закивали. По их рядам прокатился рокот согласия, и Долли, кажется, растрогалась.

– Мы им говорим – мы не можем уехать из города…

Сестра Ида пустилась в пересказ своей горестной истории изгнания из городка. Эту картину стоило бы запечатлеть на фотографии: Долли, внешне вся такая правильная, строгая и старомодная, как и ее вуаль, а с другой стороны – Сестра Ида, в ее экзотическом одеянии, с чувственными губами, зовущей фигурой.

– Тут все упирается в деньги. Они взяли все мои деньги. Мне следовало бы арестовать их всех, особенно того поганого Бастера и, как там его зовут, шерифа – возомнил из себя Кинг-Конга. – На мгновение она остановилась… Ее щеки густо покраснели. – Горькая правда в том, что мы на мели… А ведь даже если бы мы о вас когда-нибудь слышали, мы бы никогда не стали говорить плохо о вас и вообще о ком-нибудь. Я знаю, что это все нелепо… но я просто думала, что вы могли бы все уладить и…

– Да вряд ли вы обращаетесь по адресу…

– А что бы вы сделали на моем месте – с пол-литром бензина, даже меньше, пятнадцатью голодными ртами и без денег?! Да лучше бы нам оказаться в тюрьме.

– У меня есть друг, и он знает ответ, умнейший человек, – Долли заявила гордо. По интонациям в ее голосе я мог бы побиться о заклад, что она верила в то, что сказала, на все сто процентов. – Коллин, беги к судье и предупреди, что к нам пожалуют гости на обед.

Я помчался со всех ног к дереву… Судья отнесся к новости весьма спокойно, но количество гостей несколько обескуражило его.

– Боже правый! Шестнадцать человек! – воскликнул судья, озабоченно глядя на котелок, где уныло доходило наше обеденное варево.

Чтобы не упасть в глазах Райли окончательно, я сделал вид, что к встрече Иды и Долли я не имею никакого отношения, но он, наверное, меня раскусил, ибо смотрел на меня так, словно шкуру с меня с живого снимал. Представляю, что бы я от него услышал, дойди мы до слов… Но судья оказался как раз кстати и приказал нам подсуетиться насчет обеда. Райли пошел за водой, я пошарил по нашим запасам, и вскоре в котелок с похлебкой полетели сардины, хотдоги, приправы – по сути, пригодилось все, что было под рукой, кое-что попало в котелок по ошибке, например, кофейные зерна.

Совместное приготовление пищи сближает людей, это правило справедливо и для нас – Райли простил меня и одарил дружеским подзатыльником. Наконец, появился первый из детей, и судья Кул даже слегка напугал его горячностью своего приветствия. Дети поначалу робко жались в кучке, пока не собралась вся их семейка. Затем Долли попросила их представиться – каждого. Состоялась перекличка: Бет, Лорел, Сэм, Лилли, Ида, Клео, Кэйт, Хоумер, Гарри – здесь перекличка оборвалась: одна из девочек отказалась назвать свое имя – она сказала, что это секрет, на что Сестра Ида пожала плечами, что ж, раз секрет, значит, так тому и быть.

– Они такие капризные, – объяснила Сестра Ида, одаривая судью своим глубоким прокуренным голосом, ее огромные, как луговая трава, ресницы томно опустились.

Он придержал ее руку в своей при рукопожатии, и его улыбка растянулась чуть ли не до ушей, и меня это поразило до глубины души – ничего себе, он же еще три часа назад делал предложение о браке другой женщине. Я надеялся, что и Долли заметит ужимки судьи и слегка одумается, но ничего подобного не произошло – она была занята разговором.

– Они капризные, это естественно, ведь они голодны. – И судья, хвастливо кивнув в сторону дымящегося котелка, заявил, что еда поспеет совсем скоро. Кроме того, он предложил, чтобы дети пошли к реке и сполоснули бы руки. Сестра Ида поклялась, что они их уже помыли, да еще как!

Затем возникла небольшая заминка: одна из девочек, та, что пожелала сохранить свое имя в секрете, отказалась идти к реке, настаивая на том, чтобы ее папа понес ее на своих плечах – в отцы она выбрала Райли. Тот не стал возражать. Он поднял и посадил ее на свои плечи, и надо было видеть радость на ее лице. Она оказалась настоящей непоседой, и когда закрыла своими ручонками глаза Райли, последний влетел в кустарники, и девочка при этом испустила оглушающий крик. Райли потребовал, чтобы она слезла с его плеч, и девочка затихла и попросила умоляюще:

– Ну, пожалуйста… Я тебе шепну свое имя.

Позже Райли сказал мне, что ее имя было Тексако Газолин (Бензин фирмы Тексако). Девочка выбрала это имя, потому что ей нравились слова…

Ручей был не более чем по колено глубиной почти на всем его протяжении. Сестра Ида выбрала такую позицию на бережку, чтобы видеть весь свой выводок. Дети принялись принимать водные процедуры, и то, что я увидел, было потрясающим зрелищем: девочки-девушки, уже почти брачного возраста, полезли в ручей в чем мать родила, парни зашли в воду тоже нагишом. Как хорошо, что Долли осталась у дерева с судьей. Я молил Бога, чтобы не появился Райли, ибо еще неизвестно, что можно было ожидать от такого типа в такую минуту. Много позже, я понял, что ошибался в Райли… Настолько сильным у него было желание прежде всего быть уважаемым, по-настоящему уважаемым…

Моя память, сохраняющая юность во всей своей красе и тот ручей в лесу, не дает мне покоя… В холодных, массивных залах музеев я останавливаюсь перед картинами, напоминающими мне то сентябрьское купание. Я стою долго, охваченный нахлынувшими на меня воспоминаниями о днях, что ушли безвозвратно. В этих воспоминаниях почти нет места орущим, веселящимся детям, но перед глазами всегда стоят те юноши, крепкие, сухощавые, и девушки, сверкающие от солнечных лучей, отражающихся от мириада капель на их обнаженных телах. Ни тогда, ни сейчас меня не оставляет вопрос – куда они все делись, что с ними стало уже в этой жизни, где оно – это удивительное семейство…

Бет, сполосни волосы, перестань плескаться, Лорел, прекрати это делать, Бак, за ушами мойте тщательно, дети, кто знает, когда нам еще удастся так помыться… Ничто не могло ускользнуть от бдительного ока Сестры Иды. В конце концов, она слегка успокоилась и оставила детей в покое.

– В такой день, как этот… – она легла на мох, глянула на Райли, – есть что-то особенное… Дорогой, не угостишь ли сигаретой? – спросила она Райли, нисколько не смущаясь его неприязнью к ней. – А ведь есть места… гораздо хуже… ни деревьев тебе… ничего… только домик посреди пшеничного поля… Мне не на что жаловаться… у меня были и мать, и отец, и сестра Джеральдин… Мы жили в достатке – даже у нас с сестрой была куча зверушек и пианино – у нас были неплохие голоса… Работы невпроворот, и отец побаливал частенько… Пробовали найти кого-нибудь в помощники, да никто долго не задерживался… Одного нашли, уже привыкать к нему начали, думали, хороший мужик, а он напился, как свинья, и хотел поджечь наш дом. Джеральдин было тогда всего шестнадцать – на год старше меня, красавица, да, вообще-то, мы обе были такими… И вот представь, ей взбрело в голову, что она должна выйти замуж за человека, который смог бы остаться с нами на ферме и помочь отцу управляться с хозяйством. Но там, где мы жили, и выбирать-то не из кого было. Мама нас учила потихоньку… Мы знали, что ближайший город находится от нас в десяти милях. Йофри называется. Там были горы, и в летний сезон туда приезжали всякие богатенькие люди на отдых. Тогда Джеральдин нашла себе работу официантки в отеле. Обычно по субботам я добиралась на попутках до того городка и оставалась на ночь с Джеральдин. Для Джеральдин-то ничего такого и не было в этом – городок как городок, а вот для меня субботы стали чем-то вроде Рождественских праздников. Там и танцплощадка была, и музыку там разную играли, и лампочки всякие разноцветные горели. Я помогала Джеральдин управиться с ее делами, и потом мы вместе, рука об руку, бежали на танцы… Как здорово было – на каждую девушку по пять парней, а мы были к тому же самыми красивыми! Никогда не приходилось долго ждать партнера… Вообще-то, я не особенно интересовалась парнями – а вот танцы меня действительно сводили с ума, иногда даже все так и застывали на месте, чтобы посмотреть, как я вальсирую… И партнеров я меняла, как перчатки… Ребята нас тогда толпой провожали до отеля, а затем кричали с улицы в окна – выходите, выходите! А потом и пели под окнами… Глупо-то как… Сестру чуть не уволили потом из отеля. По ночам мы лежали вместе и мечтали о будущем. Джеральдин не хватало немного романтики. Свою красоту она хотела использовать лишь с одной целью: укрепить хозяйство на ферме. Она остановилась на Дэне Рэйни. Он был постарше всех других парней, уже мужчина, и, знаешь, он не был особенно привлекателен – уши торчком, веснушки, подбородок какой-то слабоватый, но по-своему он был достаточно умен и такой молодчина – поднимал ведро с гвоздями, даже не поморщившись. В конце сезона он тогда приехал к нам и помогал собрать урожай пшеницы. Папа полюбил его с самого начала, и, хотя мать говорила, что Джеральдин еще совсем молоденькая, она смирилась, и дело закончилось свадьбой. А я… Я плакала по ночам, потому что танцы для меня кончились, и потому что я никогда уже не могла лечь с Джеральдин, как раньше, и поболтать с ней о том о сем. Когда Дэн Рэйни взял все в свои руки, все пошло как по маслу, все как-то стало другим. Он здорово управлялся с нашей землей, этот Дэн Рэйни, он создал и нам что-то вроде уюта, и даже стало веселее жить, наверное. Во дворе мы устраивали костер и сидели вокруг него, кроме зимы, конечно, и что-то действовало на меня, то ли жар костра, то ли еще что – у меня даже голова кружилась… Какие-то странные ощущения… Я вставала и вальсировала, сама с собой… В один из таких вечеров я танцевала как обычно и не заметила, как Дэн незаметно подкрался сзади и обхватил меня, как в танце, и мы станцевали тот вальс! Он все обратил в шутку. Но на самом деле он не шутил, он испытывал ко мне чувства… Где-то я и сама чувствовала это. Но он не признавался мне в этом, да и я никогда не спрашивала его о его чувствах… и никогда бы этого не произошло, если бы у Джеральдин не случился выкидыш. Он у нее случился весной. Она смертельно боялась змей, и надо же было такому случиться, когда она собирала яйца в курятнике, как раз и проползла какая-то змейка рядом… Не ядовитая, маленькая такая, что только яйца крадет… Джеральдин и скинула своего ребенка на четвертом месяце. Я даже не знаю, что случилось с ней после этого – ее характер испортился, она стала такой стервозной. Срывалась по пустякам. Дэну доставалось больше всего, в конце концов ему приходилось делать все, чтобы не попадаться ей на глаза, он даже спал в поле – завернется в одеяло и спит там… А я решила от греха подальше уехать в Йофри… Там я устроилась на работу в тот же отель, где до меня работала Джеральдин, на то же место… Танцплощадка осталась такой же, а я стала еще красивей, из-за меня даже дрались – один парень чуть не прибил другого просто за то, что тот захотел купить мне лимонада… Я бы не сказала, что мне было плохо, но со мной что-то творилось, и в отеле мне часто говорили: что ты делаешь, очнись – я все время что-то путала: то сахар насыплю в солонку, то ложки принесу, когда нужны ножи. За все лето я так и не съездила домой, а потом, когда пришло время, в такой же день, как сегодня, осенью, я поехала к родне. Я никого не предупреждала о том, что приеду… Не доезжая трех миль до дома, я сошла с экипажа и пошла пешком через поле. Пшеница была убрана, одни снопы стояли повсюду. Там, среди снопов скошенной пшеницы, я увидела Дэна Рэйни. Он не сказал ни слова, просто свалился на землю и плакал, как ребенок. Мне его стало так жалко, и потом… потом и началось…

Ее сигарета потухла. Она остановилась. На какое-то время показалось, что она потеряла и нить своего рассказа, или, что еще хуже, мне показалось, она передумала рассказывать нам дальше свою историю. Мне хотелось встать и начать буянить, совсем так, как это делают нетерпеливые зрители в кинотеатрах, когда вдруг посреди фильма, на самом интересном месте экран вдруг гаснет. Райли, как бы ни был он дурно предрасположен к Иде, тоже захватила, может быть в меньшей степени, история этой женщины, он поспешно достал спички и дал ей прикурить. Ида, погруженная в себя, не стала вдаваться в подробности, перескочив на несколько частей вперед в своем повествовании.

– Папа поклялся пристрелить его… сотню раз Джеральдин спрашивала меня, кто это меня так, и обещала, что Дэн пойдет и разберется с ним. Мне было смешно до слез, когда я говорила, что это был один из парней из Йофри, у меня было их аж пятеро, а кто, да Бог его знает, как определить, кто именно. Мама меня бывало отхлестает по щекам, как сейчас помню… Но они верили мне, я думаю, и Дэн стал верить моим словам, бедный, несчастный парень. Потом умер папа. Родня не разрешила мне даже показываться на похоронах отца, стыдно было перед людьми. И это случилось в тот день, все ушли на похороны, и я осталась одна в доме, а за окном вовсю гулял песчаный ветер, и тогда меня посетил сам Бог. Я ну никак не была достойна его внимания. Но как раз до этого случая мама уговорила меня учить Библию, впоследствии я выучила около тысячи стихов из Библии всего за три месяца. И вот я сижу и играю мелодии на библейские стихи, и вдруг ворвался ветер и перевернул все вокруг вверх ногами, все стало летать по комнате, а затем все вместе так и упало, я почувствовала, что кто-то был рядом… Я думала, это дух отца моего, но ветер затих мирно, не думаю, что отец успокоился насчет меня… Нет! Это был Он! Он стоял рядом со мной и разговаривал со мной. Я раскинула руки, чтобы поприветствовать и принять Его в свою душу. Это было двадцать шесть лет тому назад, как сейчас помню, третьего февраля. Мне было тогда шестнадцать – сейчас мне сорок два, и я никогда не колебалась с тех пор в вере своей. Когда я рожала, я не позвала ни Дэна, ни Джеральдин, никого, я лишь лежала и шептала стихи из Библии своему ребенку, один за другим, и никто не догадывался, что человек родился, пока они не услышали его плач. Джеральдин назвала его Дэнни. Он был ее ребенком, все так думали, и люди со всей округи приезжали к нам, чтобы посмотреть на маленького Дэнни Рэйни, на его мать Джеральдин, приносили подарки и хлопали большого Дэнни по плечам, поздравляя его с таким сыном-крепышом.

Как только я набралась достаточно сил, я двинулась в Стоунвилл, это тридцать миль от фермы и в два раза дальше, чем Йофри, и там рядом копали какие-то шахты. В лагере шахтеров я и еще одна девушка открыли свое дело, что-то вроде прачечной – дела пошли очень даже хорошо – кругом мужики-холостяки, им стирать надо… Дважды в месяц я ездила на родительскую ферму повидаться с Дэнни – и так целых семь лет я ездила туда-сюда… Это было единственным удовольствием для меня… и какие-то странные ощущения… И сердце щемило ужасно… А ребенок рос прямо красавцем… Но Джеральдин прямо-таки трясло, когда я прикасалась к мальчику, а когда я его целовала, она готова была сгореть от злости… Дэн Рэйни мало чем отличался от Джеральдин… Боялся, что я не оставлю всех в покое… Когда я поехала на ферму в последний раз за свою жизнь, я попросила его о встрече в Йофри… Представляешь, у меня тогда вдруг появилась какая-то навязчивая идея – мне захотелось заиметь снова ребенка, который был бы копией Дэнни… Но моя ошибка заключалась в том, что я рассчитывала на того же самого мужчину… а от того же самого мужчины у меня ничего бы уже не получилось… Достаточно было взглянуть на Дэна Рэйни – он так и просидел весь вечер, не вынимая рук из карманов, и мне расхотелось вообще с ним разговаривать. Мы сидели на скамье, на пустой танцплощадке… Затем я потратила годы на то, чтобы найти мужчину, похожего на Дэна Рэйни. Один из горняков в Стоунвилле в принципе был похож на Дэна – такие же веснушки, глаза карие, добрый малый – он одарил меня за усилия – родился Сэм, мой самый старший, отец Бет был абсолютной копией Дэна Рэйни, но она родилась девочкой, и поэтому под Дэнни никак не могла подойти… Кстати, забыла сказать, я продала свою долю в прачечной и поехала в Техас – я работала в ресторанах Амарилло и Далласа. Но если бы я не встретила мистера Хони, я бы так и не узнала бы свое предназначение в этом мире и почему меня выбрал Бог. Мистер Хони владел Истинным Словом Господним. Как только я услышала его речь, я тут же подошла к нему поговорить. Уже через двадцать минут нашего разговора он предложил мне брак, при условии, конечно, что я уже не состою в каком-нибудь браке. На что я ответила, что у меня уже как бы есть семья – уже пятерых родила. Мистер Хони даже бровью не повел. Мы поженились через неделю, на Валентинов день. Он был уже немолодым человеком, и он ни на чуточку не был похож на Дэна Рэйни. Без сапог он не доходил мне до плеча: но когда Бог соединил нас, он знал, что делать, – мы родили Роя, затем появились Перл, Кэйт, Клео и Маленький Хоумер Хони – большинство из них было рождено в том самом вагоне, что вы видели на дороге. Мы путешествовали по всей стране, доводя до людей Слово Божье. А затем произошло весьма печальное событие: мистер Хони пропал. Это случилось в Луизиане, на индейских территориях, он пошел прикупить у местных немного овощей – и пропал. Он как растворился в воздухе! Мне плевать, что говорила полиция – мол, он сбежал от семьи… нет, он не такой человек был, мистер Хони, нет, сэр! Это была чья-то злая проделка!

– Или амнезия! – воскликнул я. – Человек не помнит ничего, даже своего имени!

– Мужчина с Библией на устах?! Такого быть не может! Просто один из этих краснокожих убил его, чтобы овладеть аметистовым кольцом. Ну, естественно, у меня и после него были мужчины, но любви – больше никогда. Лилли, Ида, Лорел, другие детки – все от этих, остальных. Знаешь, я уже не могу, совсем не могу ходить по свету, если под моим сердцем не бьется еще одно чье-нибудь… Какой-то заторможенной становлюсь.

Когда дети оделись, кое-кто со швами наизнанку, мы вернулись к дереву, и девочки постарше стали сушить и расчесывать волосы, склонившись над костром, на безопасном, впрочем, расстоянии.

В наше отсутствие Долли присматривала за грудничком и, кажется, не очень-то и хотела отдавать его обратно Иде.

– Ну хоть чуть-чуть еще подержать… Так жаль, что ни у кого из нас нет ребенка: ни у меня, ни у сестры моей, ни у Кэтрин, – взмолилась она.

– Пожалуйста, – ответила Ида.

Наконец, мы расселись вокруг стола. Похлебка была еще очень горячей, что, возможно, говорило о том, что она, скорее всего, удалась. Судья Кул был главным у котла, ему предстояло разливать еду по очереди, поскольку у нас было всего три тарелки… Его положение среди нас добавило какой-то игривости и веселья. И даже дети вокруг возбудились. И та девочка, по имени Тексако Газолин, решила, что все-таки ее папа не Райли, а судья Кул. Последний был этим тронут, и, подхватив ребенка на руки, он стал подкидывать ее вверх, высоко над головой, приговаривая детскую присказочку: «Кто-то летит на юг, кто-то летит на запад, и ты лети за ними…»

Сестра Ида, смеясь, отметила, что судья-то силен. Судья отреагировал мгновенно и, выставив руку, предложил ей пощупать его мускулы. Каждые полминуты он бросал взгляды на Долли, пытаясь удостовериться, нравится ли ей его поведение. Ей нравилось…

Где-то над нами проворковали и с шумом пронеслись лесные голуби. Тонкая, едва осязаемая прохлада окутала лес. Долли, зябко пожимая плечами, проговорила:

– Где-то рядом штормит.

Я победно взглянул на Райли – говорил я тебе?!

– Да и поздновато уже, – поддержала ее Сестра Ида. – Бак, Хоумер, дуйте к вагону. Кто его знает, кто там может оказаться сейчас на дороге, не то чтобы там есть, что украсть, но вот моя швейная машинка… – Ида проводила взглядом мальчишек в надвигающихся сумерках. – Ну что, Долли, как решили… – обратилась она к Долли.

– Мы обсудим ваше дело… – сказала Долли, поворачиваясь к судье.

Тот утвердительно кивнул:

– Вы бы обязательно выиграли это дело, правда, в сложившихся обстоятельствах… – его голос дрогнул в нерешительности.

– Да, все может быть, – сказала Долли и сунула в руку Иде деньги – сорок семь долларов. Всю нашу наличность… Вдобавок, она отдала Иде золотые часы судьи Кула…

Ида, оценив взглядом подарки, покачала головой и проговорила:

– Не так все должно было бы быть… Но все равно, спасибо.

Легкий, еще не такой грозный гром прогромыхал над нами, и вслед за звуком откатывающегося грома мы услышали крики:

– Они идут, они идут! – кричали Бак и маленький Хоумер, мчась во весь опор по тропе.

Первым пришел к финишу Маленький Хоумер:

– Мы всю дорогу бежали!

– Объясни, сынок, кто за вами гнался? Кто там?

Маленький Хоумер сделал глубокий вдох.

– Те мужики… Шериф и еще куча, я их не знаю… Они идут по лугу… С ружьями…

Гром прогремел опять, уже чуть громче… Налетевшие язычки ветра прошлись по догорающему костру.

– Все в порядке, друзья, – твердо сказал судья, принимая на себя команду. – Не опускать головы! – подбодрил он нас. Казалось, что он в глубине души как бы ждал этого момента и теперь был на высоте положения, этот мужественный, благородный мужчина. – Дети и женщины, все наверх, на дерево, Райли, бери Коллина и тех, кто постарше из этой ватаги, наберите камней и рассыпьтесь, спрячьтесь где-нибудь вокруг, на деревьях…

Мы последовали его указаниям. Он один остался на земле, на открытом месте – крепко стиснутые зубы, непоколебимый, он стоял в ожидании, вглядываясь во все более плотно подступавшие сумерки – как капитан корабля, готовый уйти на дно вместе с вверенным ему судном…


Глава 4 | Луговая арфа | Глава 6