home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Татьяна поправила лучину, которая тускло освещала небольшую комнату с закопченным у печи дощатым потолком, и, осторожно ступая, словно боясь разбудить спавших за цветной занавеской на широкой деревянной кровати детей, вернулась на прежнее место — скрипучий старый топчан. Задумавшись смотрела на спицы и клубок ниток. Затем взяла в руки спицы, но вязать не стала, продолжая сидеть и слушать, как за окном завывает вьюга.

Уже прошло более полгода, как она живет в постоянном томительном ожидании. Она верила, что муж жив и воюет на фронте, понимала, что оттуда невозможно дать весточку о себе. Но сердце не хотело мириться с этой неизвестностью.

Теперь ей казались наивными мысли о том, что немцы ничего ей плохого не сделают, что она может быть за себя и детей спокойной. Все эти надежды были сразу же перечеркнуты, когда осенью немцы схватили одиннадцать жителей их деревни и прямо на окраине расстреляли. Эта бессмысленная и зверская расправа над ни в чем не повинными людьми потрясла всех, а учительница Татьяна Андреевна Мочалова навсегда отбросила мысль, что немцам не до нее. С тех пор в ее жизнь вошли постоянная тревога, страх за детей и за себя.

Довоенная жизнь теперь казалась такой спокойной и счастливой, что Татьяна только тогда и отдыхала душой, когда вспоминала ее.

Вот и теперь вспомнилось, как оканчивала педагогическое училище и попросилась, чтобы ее направили работать в родную деревню. Училась в училище Таня хорошо, и ей советовали поступать в институт. Татьяна Андреевна чуть улыбнулась, вспомнив, как ее позвала к себе секретарь училища, уже немолодая, но тщательно следившая за своей внешностью женщина.

Когда она узнала, что у Тани, кроме бабушки, никого нет, стала уговаривать ее не ехать в деревню. «Посмотрите на себя, — говорила она в доверительной беседе, — вы же красавица! С вашей внешностью и способностями можно достичь многого...»

Но Татьяна привыкла к своей деревне, к людям, чувствовала себя обязанной перед колхозниками, чьи дети нуждались в образовании. Настояла на своем, и вот она дома. Жить стала у бабушки. Школа находилась в другой деревне, и каждый день приходилось ходить туда за два километра. Но такое расстояние для молодой девушки ничего не значило. Прошло два года. Татьяна работала с наслаждением. Дети учились охотно, ловили каждое ее слово. Свою учительницу они очень любили и, бывало, целой гурьбой провожали до самого дома.

Нельзя сказать, что Таня жила только одной школой, ее заботами и потребностями. Она видела, с каким интересом посматривали на нее местные ребята, но вида не подавала: как-никак — учительница и должна вести себя строго и степенно. Ей было приятно чувствовать внимание к себе не только молодых, но и пожилых людей, которые любили и уважали ее.

Потом появился Петр, и она сразу поняла, что это со судьба.

Татьяна Андреевна грустно улыбнулась, вспомнив свою свадьбу. И у нее, и у Петра заработанных денег еле хватало на то, чтобы сводить концы с концами, но они не хотели обращаться за помощью. И поэтому решили регистрировать брак в Минске, сказав знакомым, что свадьбу будут играть в городе, у матери Петра.

У Петра действительно жила в Минске мать. Татьяна Андреевна вспомнила, как она и Петр сразу же после загса пришли к ней. Свекровь плакала, что она ничем не может помочь молодым. Она накормила Таню и Петра картофельным пюре, а с собой дала два кусочка хлеба с маслом. Они съели эти бутерброды в сквере, недалеко от железнодорожного вокзала, и поехали к себе в деревню.

Скоро райком партии направил Петра на работу в милицию, и они переехали в небольшой поселок, где им выделили небольшую комнатушку. Но Таня не бросала работу в школе. Правда, теперь ее путь до места работы увеличился в три раза.

Сначала Петр переехал один, добыл кое-какую мебель, утварь, а затем приехала к нему Таня.

Прожили они в поселке меньше года. Петр стал работать участковым уполномоченным, и они построили дом в деревне, где жила Танина бабушка. Все у них складывалось хорошо. Жили душа в душу. Росли дети. Дочь Юля пошла в мать. Такие же огромные голубые глаза, светлое чистое лицо и длинные русые волосы. Сын был похож на отца. Крупные черты лица, спокойный, рассудительный голос, настойчивость и уверенность в себе. Даже в детских играх проявлялись эти черты. Он всегда казался старше своих лет.

В тридцать девятом году умерла бабушка. Ее похоронили здесь же, на краю деревни, на маленьком заросшем кладбище, где лежали и родители Тани.

Петру не раз предлагали работу в райцентре, но он так привязался к этому краю, деревне, что ни за что не хотел уезжать, и не было человека, который смог бы убедить его сменить место жительства...

В комнате стало почти темно, лучина догорала. Татьяна Андреевна поднялась с топчана, приготовила постель, подошла к лучине и задула ее. Легла, но мысли о былом не покинули ее. Она закинула за голову руки, как это делал Петр, когда лежал в постели.

От воспоминаний о Петре стало мучительно больно, сон не шел. Перед Татьяной встала во всей своей жестокой обнаженности реальность. Вот уже месяц, как у них в деревне расквартировалась немецкая часть. Немцы выгнали ее с детьми из дома, и первые дни они жили в склепе. И неизвестно чем бы все это кончилось, если бы не соседка Марфа Степановна, которая жила в старой низкой развалюхе и поэтому немцы не позарились на ее дом. Она-то и приютила Мочаловых. Но это еще полбеды. Сердце Татьяны Андреевны тревожили слухи о казнях жен и детей тех, кто работал в советско-партийных органах, служил в Красной Армии или НКВД. Да и местный полицай все пристальнее присматривался к Мочаловой, все более угрожающими и откровенно издевательскими были его намеки по ее адресу.

«Боже мой, что делать? Где найти силы, чтобы выжить, вытерпеть все это? Петя, милый, где ты? Чует ли твое сердце, какая опасность нависла над твоими детьми и женой?»

Татьяна Андреевна успокоилась и постепенно начала засыпать. Вдруг послышалось какое-то царапанье, показалось, что кто-то чем-то металлическим скреб по стеклу. Татьяна тихонько встала и осторожно подошла к окну, но оно было замерзшим, и она ничего не увидела. В этот момент снова кто-то стал царапаться.

«Значит, не приснилось. Но кто это ночью пришел к нам? — И вдруг ее сердце обожгла мысль: — Может, Петя? Но он же не знает, что мы здесь».

Таня тихонько позвала хозяйку. Та быстро спустилась с печки, натянула на ноги старые валенки и остановилась рядом с Таней, прислушиваясь.

Стук снова повторился, и Марфа Степановна решительно направилась к дверям.

— Может, лучину зажечь? — спросила Татьяна Андреевна.

— Нет, не надо. Если это свой, то свет в окне будет ни к чему.

Они вдвоем вышли в сени, и хозяйка тихо спросила:

— Кто там?

— Мама, это я, Антон, открой!

— Сыночек, — голос у Марфы Степановны задрожал, и она начала лихорадочно шарить руками по дверям, открывая запоры.

— Сыночек, Антон, родненький ты мой! — приговаривала она.

Дверь открылась, возле нее темнела человеческая фигура.

— Свет не зажигай, мама!

— Хорошо, сынок, хорошо! Проходи в дом.

— Антон, давай руку, я проведу, а то споткнешься в темноте, — предложила Татьяна Андреевна и нащупала его руку. Но парень отдернул руку, как от электрического разряда.

— Кто здесь?

— Не бойся, сынок, — успокоила хозяйка, закрывая дверь, — это Таня, учительница, жена нашего участкового милиционера Мочалова. Ее с детьми из дома выселили, вот и взяла к себе.

— Ясно, а то я испугался, думал, что кто-нибудь чужой. Здравствуйте, Татьяна Андреевна! — И теперь Антон сам нащупал в темноте руку Мочаловой. — Помогите мне пройти, а то действительно темно.

Они вошли в дом, и женщины молча начали завешивать чем попало окна.

Вскоре Марфа Степановна зажгла лучину и, взглянув на сына, всплеснула руками:

— А боже мой! Что же это с тобой случилось, хлопчик ты мой?

И действительно Антона, которого Татьяна видела год назад и выглядел он тогда крепким, жизнерадостным, здоровым парнем, сейчас было не узнать. Перед женщинами стоял исхудалый, со впалыми щеками, черным лицом, на котором только глаза светились каким-то неестественным, болезненным блеском, одетый в какое-то рванье, человек. Он устало опустился на лавку.

— Не удивляйтесь. Я в плену был, попробовал фашистского хлеба. Мне еще повезло по сравнению со многими. Когда везли нас на товарняке, оторвали в полу доски, и человек десять, а может, больше, сбежали. Правда, собраться всем вместе не удалось. Вот я уже почти месяц как сюда добираюсь. А у вас, смотрю, тоже немцы хозяйничают.

— Да тут их целая часть уже месяц квартирует, — пояснила Марфа Степановна и начала возиться у печи, — сейчас я тебя, сынок, накормлю.

— Мама, мне бы помыться да эти лохмотья сбросить. Их надо сразу же сжечь, чтобы заразы не набраться.

Пока Антон жадно ел все, что ему подносили, нагрелась в трех больших чугунах вода. Женщины вылили ее в жестяное корыто, и Антон остался в комнате один. Пока он мылся, Марфа Степановна достала из шкафа белье и начала готовить в свободной небольшой комнатке постель. Наконец вымытый и переодетый Антон подошел к матери. При тусклом свете лучины было видно, как болтается на нем одежда.

— Мама, я еле на ногах держусь. Сейчас лягу спать, а завтра поговорим, сожги только лохмотья.

— Ложись, сынок, ложись. Я сделаю все, как ты говоришь. Скажи только одно: о Лёне ты ничего не слыхал?

— Нет, мама, мы же с ним в разных частях служили.

Антон лег на кровать и мгновенно уснул. А женщины, взволнованные его неожиданным появлением, долго еще ворочались в постелях.

Антон проснулся лишь к вечеру следующего дня. Он сильно простыл: часто кашлял, температура была высокая.

Женщины, посоветовавшись, решили, что на улицу будут выходить редко. Детей вообще не выпустят.

Первые дни Антон сильно болел, но постепенно он начал отходить. Все реже его бил судорожный кашель. Забота и уход делали свое дело.

Прошла неделя. Антону стало гораздо лучше. За время болезни он успел рассказать о своих мучениях и об издевательствах гитлеровцев над военнопленными.

Марфа Степановна и Татьяна Андреевна, слушая рассказы парня, не скрывали слез. Томительная неизвестность о старшем сыне и беспокойство о Петре как бы породнили этих разных по возрасту женщин. Однажды, когда Антон уже совсем поправился, он сказал матери:

— Ты, мама, потихоньку начинай собирать меня в дорогу. Мне надо идти.

— В какую дорогу? Куда идти? — запричитала мать. — Никуда я тебя не пущу. Хватит, я намаялась без вас здесь, и сейчас хоть ты побудь со мной! Никуда я тебя не пущу, никуда! Слышишь!

Антон подошел к матери и обнял ее:

— Успокойся, мама. Пойми, я — солдат и мое место на фронте, где бьются с врагом тысячи таких, как я. И я обязан быть там и сражаться с гадами до тех пор, пока не освободим свою землю.

Он отошел от матери, стал у окна и тихо дрожащим от ярости голосом сказал:

— Если бы ты знала, мама, как они издеваются над нашими людьми. Ты даже не представляешь, что они вытворяют. Они хуже зверей! И не надо меня уговаривать, я живу сейчас только одним желанием — мстить фашистам, бить их днем и ночью, до тех пор, пока не перебьем!

В разговор вмешалась Татьяна Андреевна:

— Антон, а если тебе попытаться разыскать партизан?

— Партизан? — оживился парень. — А где их найдешь? Я бы с радостью пошел, от них, может быть, легче попасть на фронт.

Когда Марфа Степановна успокоилась и решила, что если уж уходить сыну из дома, то лучше в партизаны, все-таки будет ближе находиться к матери, стали думать, как найти партизан. Марфа Степановна стала навещать людей, родственники которых по их предположению ушли в лес, осторожно заводила с ними разговор о партизанах. Эти хождения кончились тем, что как-то глубокой ночью раздался осторожный стук в оконце.

В доме поднялся переполох: а вдруг немцы?

Антон схватил в охапку одежду, валенки и тихонько по лестнице залез на чердак. Марфа Степановна тревожно спросила через дверь:

— Кто там?

— Марфа, открой, свои!

Уточнять, кто стучится в такое позднее время, было бессмысленно. Открывать дверь, будь это немцы или на самом деле партизаны, все равно надо, и хозяйка, выждав, пока Антон затащит на чердак за собой лестницу, открыла дверь. В сени вошли трое. Резанул по глазам встревоженных женщин яркий луч карманного фонаря. Тот же голос чуть насмешливо спросил:

— Что, своих не узнаете?

«Так это же Михаил Иосифович, наш председатель колхоза», — узнала Мочалова. Она помнила их разговор перед самым уходом председателя в партизанский отряд, когда он советовал и ей уходить. Радостно сказала:

— Михаил Иосифович, вы? Проходите в дом.

У Марфы Степановны от переживания пропал голос, и разговаривала с гостями одна Татьяна Андреевна.

Пришедшие, видно, торопились и перешли к делу:

— Марфа Степановна, а что это ты нами интересоваться стала, что, дело какое есть?

Хозяйка уже пришла в себя и с готовностью ответила:

— Конечно, дело есть, Иосифович. Сын мой, Антон, объявился. А куда же ему как ни к вам подаваться? Поэтому и ходила по людям. Знала, что если не подскажут, где вас искать, то вам передадут. Видишь, не ошиблась.

— Вижу, вижу, ты всегда у нас сметливой была. Ну, а где же Антон?

— На чердаке. Сейчас позову.

Не прошло и пятнадцати минут, как гости вместе с Антоном шагали огородами к лесу. А у дома стояли пожилая и молодая женщины и плакали. У них впереди были долгие дни тревог, страха и надежд...


8 ВЛАДИМИР СЛАВИН | Вам — задание | 10 ЛЕЙТЕНАНТ АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК