home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Бедная сестра Дуся


Загадочная личность

Сестра Дуся влюбилась. Я догадалась об этом по ее впалым щекам и лихорадочно горящему взору.

В кого она могла влюбиться? Я вспоминала всех мальчишек из нашего двора, из соседнего, из Дусиного 9 «А» класса. Влюбиться было не в кого. Но все-таки Дуся в кого-то влюбилась. Не в Кольку же Горохова?.. Что-то часто стала бегать к нему домой, на пятый этаж. Говорит, что подтягивает его по геометрии. Класс поручил. Неужели, выполняя общественное поручение, она в него влюбилась? Он же рыжий!

Три дня я думала об этом. Даже мама заметила, что думаю. Говорит:

— Что-то ты все думаешь, думаешь. Уж не случилось ли чего?

Я промолчала. Старая история: что бы ни произошло с Дусей, всегда подозревают меня. Дуся заболеет — мне температуру измеряют, таблетки дают; перегреется на солнце — меня в тени держат; проспит утром — мне вечером кино не разрешают смотреть («Разве ты забыла, что Дуся сегодня проспала?»). И так всю жизнь. Просто, видимо, решили, что с Дусей никогда ничего не может случиться. Дуся чуть ли не с пеленок сама себя закаляла, воспитывала, обучала. «Какая самостоятельная девочка Дуся», — говорили все старухи в нашем дворе.

Про меня никто и никогда так не говорил. Все считали, что со мной непременно должно что-нибудь случиться. Я уже привыкла к этому.

Вот поэтому я ничего не ответила маме, когда она спросила: «Что-то ты все думаешь, думаешь. Уж не случилось ли чего?»

Но после этого я стала еще больше думать, изо всех сил думала — морщила лоб, молчала. Мне хотелось, чтобы сестра Дуся тоже заметила, что я думаю, и чтоб спросила:

«Что ты все время думаешь, думаешь? Уж не влюбилась ли?»

На это я бы ей ответила:

«Сама ты влюбилась!»

Но сестра Дуся ни о чем меня не спрашивала.

Однажды она стояла на балконе и смотрела неизвестно куда, улыбаясь. Лицо у нее было счастливое и глупое. Я подумала: до чего же у моей сестры Дуси глупое лицо. Даже стыдно иметь сестру с таким глупым лицом.

Я подглядывала за Дусей из окна. Она заметила, что я на нее смотрю, и лицо ее сразу стало умным. «Странно, — подумала я, — очень странно».

Я подошла к Дусе, проницательно посмотрела на нее и тихо спросила:

— Кто он?

Своим прямым вопросом я привела ее в замешательство.

— Колька Горохов? — шепотом спросила я.

— Да, — ответила Дуся, смертельно побледнев.

— Но он же рыжий! — воскликнула я.

— Да, — покорно сказала Дуся.

— Тебе нравятся рыжие?

— Нравятся.

— И давно?

— С третьего класса. У нас был рыжий Витька Соснин, это была моя первая любовь.

Значит, у Дуси уже вторая любовь! И я ничего не знала, даже не подозревала, что у нее была первая любовь.

— Где же он сейчас — рыжий Витька Соснин? Умер?

— Почему это умер? — обиделась Дуся. — Он уехал в другой город. В прошлом году открытку прислал к Восьмому марта.

Рыжий Витька Соснин прислал открытку моей сестре Дусе! И об этом я ничего не знала. Я даже не знала, что ей нравятся рыжие.

— Значит, ты любишь Кольку Горохова… — грустно сказала я.

— Да, — ответила Дуся.

За что она его любила? Только за то, что он рыжий? Он совсем не походил на известных героев. К тому же она его подтягивала.

— Дуся, — сказала я, — разве можно любить мужчину, которого подтягиваешь?

— Можно.

— И ты всю жизнь будешь его любить и подтягивать?

Дуся задумалась.

— Рано тебе еще о любви рассуждать, — строго сказала она.

— Почему рано? Я сама любила. Кошкина. Я его любила за смелость, он меня — за душевную чуткость. Он тоже уехал в другой город, но ни разу не послал мне открытку к Восьмому марта.

Сестра Дуся задумчиво посмотрела куда-то мимо меня. Я поняла, что ей все равно, любила я Кошкина или нет. Рыжий Колька Горохов стал для нее важнее сестры и всех родственников.

Я почувствовала себя одиноко. Ну и пусть сестра Дуся любит своего Горохова, пусть…

Потом она выйдет за Кольку замуж, и у них будет пятеро детей и все рыжие. И Дуся совсем забудет меня. Я тяжело вздохнула. А вдруг Дуся не выйдет замуж за Кольку Горохова? Я же не узнала самого главного: любит ли Колька Горохов Дусю. Может, у нее несчастная любовь, и она страдает. А я покинула ее в эту минуту.

— Дуся, — говорю я, — а любит тебя твой Колька Горохов?

Дуся ничего не ответила. «Замкнулась в себе», — говорит в таких случаях мама.

«Наверно, не любит ее Колька Горохов», — с грустью подумала я.

Дуся вырвала из тетради листок бумаги, села за стол, взяла ручку и задумалась. И опять лицо у нее стало глупое.

«Наверно, любит ее Колька Горохов, — подумала я. — Что она, интересно, собирается писать с таким глупым лицом? Может быть, любовное письмо? — Я даже привстала на цыпочки и вытянула шею. — Неужели они переписываются? У нас во дворе есть дуб. Наверно, в дупло они прячут письма. А на рассвете, когда все спят, Колька Горохов, накинув плащ, крадется к дубу, чтоб взять письмо своей возлюбленной, моей сестры Дуси, и ветер треплет его рыжие волосы».

Наклонив голову, Дуся писала любовное письмо. Я следила за ней, затаив дыхание.

Она писала долго. Перечитала, сложила вчетверо.

— У меня к тебе просьба, — сказала Дуся и покраснела. — Передай вот это письмо Коле…

Мне доверяют любовное письмо! Ну конечно, я передам, я найду Горохова хоть на краю света! Но, значит, они не переписываются и не кладут письма в дупло дуба? И, значит, Дуся первая написала письмо Кольке Горохову? Она объяснилась в любви!

— Дуся, — сказала я, — не переживай. Я сегодня же найду Кольку.

Кольку искать было легко. Не надо было идти даже в соседний двор или в соседний подъезд. Колька жил над нами, на пятом этаже.

Я вышла на лестничную площадку, села на подоконник и сделала вид, что читаю.

— Что это ты читаешь? — спрашивали все, кто проходил мимо.

— Про кроликов, — говорю, — и про их развитие.

Каждый останавливался, вначале удивленно смотрел на меня, а потом заглядывал на обложку.

— Гм… И правда, про кроликов. Ты что — кроликов собираешься разводить?

— Собираюсь, — говорю, — собираюсь.

И чего спрашивают, и чего останавливаются — будто на самом деле интересно. А на самом деле едва ли интересно. Ведь все равно, что я отвечу, никто и не ждет правды. Вот идешь, например, по улице, обязательно кто-нибудь встретится и спросит: «Куда пошла?» Я обычно отвечаю: «К бабушке». Говорят: «А-а!» А бабушки у меня и нет.

И тут: не буду же я объяснять, что сестра Дуся написала любовное письмо рыжему Кольке Горохову и я должна его передать. А для этого я взяла из книжного шкафа первую попавшуюся книгу, села на подоконник и делаю вид, что читаю, а на самом деле жду Кольку Горохова.

— Собираемся, — говорю, — всей семьей кроликов разводить. Уже семь штук купили, под кроватью живут.

— Только ни в коем случае не пускайте туда кошку, — сказала пенсионерка Анна Павловна из тридцать девятой квартиры, сухонькая такая старушка в смешном берете. Она с детства обожала кроликов.

— Как только мы купили кроликов, кошку тут же продали за два рубля, — сказала я.

— Да что вы! — всплеснула руками Анна Павловна. — У вас был такой прекрасный кот.

И тут разговор пошел о котах. Анну Павловну остановить было трудно, она говорила и говорила. Может быть, с ней никто всерьез не разговаривает, и она обрадовалась, что я сижу на подоконнике да еще читаю про ее любимых кроликов?

Но все равно я почти не слушала Анну Павловну. Вдруг сейчас пройдет Колька Горохов? Как же я передам ему письмо?

От досады я стучала пятками по стене. Дусино счастье было на волоске! И все из-за кроликов!

— Ты знаешь, милочка, у меня в тысяча девятьсот тридцать пятом году был сибирский кот.

— Знаю, — говорю.

— Ну, как же ты можешь знать? В это время еще не родилась твоя мама. Ничего ты не знаешь!

— Не знаю, — говорю.

Сейчас непременно пройдет Колька Горохов.

— Ты знаешь, милочка, этот кот попал под трамвай.

— У нас тоже двух кошек задавило, — сказала я, прислушиваясь к шагам на первом этаже.

— Не может быть! — ахнула Анна Павловна.

— Они просто сами под трамвай лезут, хоть на веревочке води.

И в это время появился Колька Горохов! Только не с первого этажа, а со своего, пятого. Почему-то я приготовилась к тому, что он будет подниматься по лестнице — медленной, усталой походкой. А он промчался по перилам, как вихрь.

— Боже мой! — испуганно сказала Анна Павловна.

А я чуть не ревела. Догнать его! Сейчас же догнать, чего я сижу!

Я соскочила с подоконника. Забыла впопыхах книгу.

— Дарю вам книгу! — крикнула я оскорбленной Анне Павловне и, как Колька Горохов, понеслась по перилам вниз.

Колька Горохов стоял на лестничной площадке второго этажа и сосредоточенно рассматривал, не порвал ли штаны.

Меня охватила робость. Но я вспомнила бледное лицо Дуси, и это придало мне мужества. Я подошла к нему и твердо сказала:

— Здравствуй, Коля!

Он без интереса посмотрел на меня и сказал:

— Привет!

— Тебе письмо, — сказала я и почувствовала, что покраснела, как тогда Дуся.

Колька посмотрел на меня с интересом.

Я достала из кармана письмо, подала ему, повернулась и помчалась вверх, перескакивая через ступеньки.

У дверей квартиры я остановилась, отдышалась. Колька сейчас, наверно, читает письмо где-нибудь в уголке. Что все-таки написала ему Дуся? Мне страсть как хотелось прочитать, но я переборола свое позорное желание. Иначе я бы не уважала себя. А не уважать себя — последнее дело, говорит папа.

Наверно, Колька читает письмо. Он с ума сойдет от счастья.

Я нажала на кнопку звонка. Дверь открыла Дуся. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Он чуть не сошел с ума от счастья, — шепотом сказала я. — Сейчас читает письмо в уголке.

Лицо Дуси осветилось улыбкой.

— А, пришла, — сказала мама. — Иди ешь, мы уже пообедали.

Только я начала есть, как пришел папа и испортил мне аппетит.

— Покажи-ка, — говорит он, — кроликов, которых ты под кроватью разводишь.

У меня кусок в горле застрял.

— Каких кроликов? — говорю я, глядя в тарелку.

И тут папа рассказывает. Встречает его вот только что, пять минут назад, соседка Екатерина Григорьевна и говорит:

— Никогда не знала, что вы разводите кроликов.

— Каких кроликов?

И тут выясняется, что весь двор знает, что мы разводим кроликов, только он, глава семьи, не знает.

Мама стояла и укоризненно смотрела на меня. Дуся, закусив губу, чертила ногой по полу.

— Почему именно кроликов? — вздохнула мама. — Почему не морских свинок?

— Да, почему?

Опять — почему, и опять думают, что тут же все и выложу.

— Я хотела купить кролика и подарить зоопарку, — сказала я. — А свинок я просто не люблю.

Они еще долго мучили меня, наконец устали.

— Мы совсем не знаем своего ребенка, — грустно сказал папа маме. — Посмотри на Дусю — что общего между ними? С Дусей никаких осложнений.

На следующий день мы с Дусей шли в школу, сильно волнуясь.

— Тебе страшно встречаться с Гороховым, да? — спрашиваю я Дусю.

— Да.

— Ему, наверно, тоже страшно. Даже мне страшно. Всем нам страшно. А все думают, что мы идем себе в школу, помахиваем портфельчиками, только и всего.

Как долго длились уроки в школе! Еле-еле дождалась последнего звонка, схватила портфель и выскочила из класса. Скорее узнать, как там Дуся.

Недалеко от школы, на углу, я увидела Кольку Горохова. Он кого-то ждал. Стоял и вертел головой. Наверно, Дусю. Но Дуся учится в другой школе и этой дорогой не ходит. А почему Колька здесь? Он же учится вместе с Дусей.

Я поравнялась с ним.

— Привет! — сказал Колька и усмехнулся.

«Чего он усмехается?» — подумала я.

— Передай! — сказал он и сунул мне в руки записку. — Пока! — И пошел.

Забыв про уважение к себе, я развернула записку. По диагонали крупными узкими буквами было написано: «Дура!»

Что?! Я перечитала еще раз. «Дура!»

От возмущения у меня перехватило дыхание.

Я зашла в сквер, села на скамейку. Надо все обдумать. В голове у меня все перемешалось. Единственная девушка во всей Вселенной написала письмо рыжему Кольке Горохову, и он назвал ее дурой. Она же ему про любовь писала! Татьяна Ларина тоже писала. Об этом даже на диспуте учитель литературы Роберт Владимирович говорил. Евгений Онегин хоть и лишний был человек, но не назвал ее дурой! Он ей объяснил, что они разные люди. Татьяна, наверно, умерла бы, если бы Онегин назвал ее дурой. Дуся тоже, может, умрет.

Я должна отомстить за честь сестры!

Лучше бы всего вызвать Горохова на дуэль. Когда-то я уже дралась с Капустиным. Но Колька Горохов старше меня, на прутьях сражаться не будет. К тому же он в футбол играет, его вся улица знает, знаменитый. Может быть, за это его Дуся полюбила?

И все-таки хорошо бы его вызвать на дуэль, как в девятнадцатом веке.

— Какой вид оружия вы предпочитаете? — гордо спрашиваю я Горохова, прискакав на коне.

Тот что-то невнятно бормочет.

«Трус! — с презрением думаю я. — И его любит моя сестра!»

— Я предпочитаю пистолет, — наконец говорит он, бледнея.

— Хорошо, — отвечаю я. — Мы встретимся завтра на рассвете.

Колька кивает головой, а потом вдруг падает мне в ноги.

— Прости меня! — умоляет он. — Я любил и люблю Дусю. Я сам дурак!

Тут вся в горе бежит Дуся. И они бросаются друг другу в объятия.

Я всегда придумываю счастливые концы. А между тем Колька Горохов где-нибудь гоняет мяч и ни о чем таком не думает. Написал «дура» и тут же забыл.

Я не знала, как буду мстить Кольке Горохову. Я крепко сжимала в кулаке его мерзкую записку.

Во дворе играли. Мальчишки-зрители свистели и орали, как сумасшедшие.

— Бей, Горохов!

Мяч ушел в сторону.

— Давай сюда!

Мяч подали прямо к ногам Горохова. Он размахнулся и ударил мимо. Мальчишки засвистели:

— Мазила!

Я торжествовала. Я подошла к воротам и крикнула:

— Мазила!

Горохов оглянулся. На лице его отразилась досада. В это время раздался свисток: тайм окончен.

— Эй, Горохов! — крикнула я.

Он неохотно, с кислой физиономией, подошел ко мне. Его рыжие волосы прилипли к потному лбу, а ноги были кривыми.

— Чего тебе?

И снова, как в первый момент, у меня перехватило дыхание. И потемнело в глазах.

— Ты сам дурак! — крикнула я.

— Чего-о?

— Сам дурак!

Он больно схватил меня за руку. Я оттолкнула его и побежала. Бежала и кричала:

— Дурак, дурак, дурак!

Не знаю, куда бежала.

— Дурак! — глотая слезы, уже бессильно выкрикивала я.

В кулаке я все еще сжимала записку. Я остановилась и с ожесточением разорвала ее пополам, потом еще пополам, еще, еще, на мелкие кусочки, и ветер подхватывал и уносил их.

— Дурак, дурак, дурак, — всхлипывая, шептала я. — Ты даже пинаешь мимо мяча. А Дуся умная! Умная, умная! Просто однажды у нее было глупое лицо.

Пылая ненавистью к Кольке Горохову, я пошла домой, на четвертый этаж.

Изо всей силы нажала на звонок, словно был он в чем-то виноват. Звонок заорал диким басом. Дверь тут же открылась. Передо мной стояла испуганная мама.

— Что случилось? — побледнев, спросила она.

— Ничего, — сказала я, улыбнувшись.

Лицо мамы изменилось. Она усмехнулась и сказала:

— Ну-ну. — И добавила: — Папа дома.

«Ну и что? Удивили. Вот дома ли Дуся?» — подумала я.

— И Дуся дома, — сказала мама.

Я вошла в комнату и почувствовала, что здесь что-то происходит. Папа сидел на стуле, скрестив руки на груди.

«Что я сделала? — мгновенно пронеслось у меня в голове. В одну секунду я перебрала в памяти все, что произошло за день в школе. — Ничего я не сделала», — успокоилась я и села на стул напротив папы.

Из спальни вышла Дуся. Мы встретились с ней взглядами. Я поняла, что Дуся страдала. Она ждала ответа.

Я отвела глаза.

— Ну, — сказал папа. — Полюбуйся.

Мама открыла дверь кухни, и из кухни выбежало несметное количество кроликов. Мне показалось — несметное. Но потом я сосчитала: было девять крольчат и одна крольчиха.

— Подарок от Анны Павловны, — очень ласково сказал папа. — Завтра еще принесет, от другой крольчихи — сереньких.

Я посмотрела на Дусю. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на кроликов, которые тут же забегали по комнате. Но смотрела так, будто и не видела их. Будто вообще ее тут не было. И не имела она отношения ни к нам, ни к кроликам, а в дверях стояла так, для видимости, чтоб никто не спохватился. А то начнут волноваться, искать.

Один крольчонок подбежал к Дусе, но она и не пошевелилась. Тогда он подбежал ко мне и нюхнул меня. Я взяла его в руки.

Глаза крольчонка были красные и веселые. Я ему подмигнула, и он мне подмигнул. Я захохотала — и он захохотал. Смотрим друг на друга и хохочем. Кролик просто умирает от смеха.

— Ну, — говорит, — и жизнь у вас!

А я, хохоча, отвечаю:

— Кошмар один!

Тут что-то произошло. По-моему, папа кулаком по столу стукнул.

А может, ничего не произошло. В общем, лежу я на полу, на животе, кролики вокруг меня бегают — пушистые, беленькие. Завтра еще будут — серенькие.

Глажу я крольчонков, глажу, они беленькие ушки прижимают, красными глазками мигают.

— Дуся, — говорю я, — посмотри, какой кролик. Посмотри, — говорю, — какой тепленький.


Душевный кризис | Загадочная личность | «Улетают мои вольтижеры»