home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Философ Федя Рыжиков


Загадочная личность

В середине года в наш класс пришел новенький, Федя Рыжиков.

— Федя приехал из далекого города Одессы, — сказала Марья Степановна. — Кто, знает, где расположена Одесса?

— На Черном море! — закричали все.

— Кто может на карте показать родину Феди Рыжикова?

— Я, я, я! — все стали тянуть руки.

— Капустин покажет, — сказала Марья Степановна.

Капустин взял указку, подошел к карте, нашел Черное море. Одессу он стал искать в Крыму, а в Крыму Одессы не было почему-то.

— Ее нет, — сказал Капустин, искренне удивившись.

— Вы ищете не там, — сказал Федя Рыжиков.

Он стоял перед классом у стола. Аккуратно причесанный, застегнутый на все пуговицы. Мне показалось, что ему скучно было смотреть на нас, а особенно на Капустина, который не мог найти его родину.

— Здесь она была, — сказал Капустин, показывая на полуостров Крым.

— Одессы никогда не было в Крыму, — улыбнулся Федя Рыжиков.

— Была! — возмутился Капустин. Многие в классе поддержали Капустина.

Федя взял указку и, почти не глядя, ткнул в точку, которая означала Одессу.

Капустин мрачно посмотрел на Рыжикова, как будто тот нарочно, чтоб досадить ему, перенес Одессу из Крыма.

— Садись, Рыжиков, с Капустиным, — сказала Марья Степановна. — Ты будешь оказывать на него хорошее влияние.

— Я Рыжикову буду мешать, — сказал Капустин. — Он снизит успеваемость.

— Не помешаете, — сказал Федя Рыжиков и сел рядом с Капустиным.

— Какой вежливый, — прошептала подруга Таня. — Даже Капустину «вы» говорит.

Весь день Капустин сидел и скрипел ботинком о парту, чтоб вывести Рыжикова из себя. Но Рыжиков не обращал на него внимания, ни один мускул не дрогнул на его лице. Хладнокровие Феди Рыжикова меня поразило. В конце концов Капустину надоело, он взял портфель и ушел.

На следующий день Капустин уже не скрипел.

Федя никогда на уроках руку не подымал, а когда его вызывали, то вставал со скучным лицо, смотрел в потолок, как будто ни о чем понятия не имел, а потом отвечал четко, без запинки, как по учебнику. Из-за этого однажды Капустин его стукнул. Рыжиков с ним драться не стал. Он только усмехнулся. Выдержка Феди Рыжикова меня поразила. Я сказала свое мнение Капустину.

— Да он философ! — заявил Капустин.

— Философ? — удивилась я.

— А ты думала! Тоже мне — волевой, хладнокровный! — передразнил меня Капустин. — Философ твой Рыжиков!

— Философы бывают старые и лысые, — сказала я.

— Скажешь тоже! — рассмеялся Капустин. — Философ тот, кто себе на уме, вроде Рыжикова.

Я решила поговорить с Рыжиковым и прямо спросить его обо всем.

Оказалось, что Федя Рыжиков жил в нашем районе, в доме, который совсем недавно заселили.

Мы вместе шли из школы. На улице стояла нулевая температура, падал мокрый снег. И это в январе! Все ожидали мороза градусов под пятьдесят, мама даже купила пуховую шаль. А морозов не было. Вчера пришла соседка Екатерина Григорьевна и сказала, что завтра будет совершенно невиданный мороз, все об этом говорят. А завтра, то есть сегодня, пошел мокрый снег. Екатерина Григорьевна потом извиняться приходила.

— У нас в Одессе зимой всегда такая погода, — сказал Федя Рыжиков. — Я морозы не люблю. Мне лето нравится. Температура воздуха плюс сорок, температура воды в море плюс двадцать пять! — вздохнул он как о чем-то несбыточном.

— А мне нравится, когда температура минус сорок, — сказала я. — Туман вокруг, ничего не видно. Можно столкнуться нос к носу и не узнать друг друга.

— Ну да-а! — недоверчиво протянул Федя.

— Ты замерзнешь с непривычки. Купи шапку с длинными ушами, — посоветовала я.

— Надо закалять волю и дух, — твердо сказал Рыжиков. — Никогда не буду носить шапку с длинными ушами!

Я с уважением посмотрела на Рыжикова. Сама я всегда ходила в шапке с длинными ушами, даже весной.

— Мой отец вообще ходит без шапки, — добавил Федя. — Взял и закалил себя. Сейчас чемпион по боксу.

Вот это да: у Рыжикова отец — чемпион! А я представляла, что он в очках, ходит с портфелем и в большой меховой шапке. Федя Рыжиков, когда вырастет, наверно, таким будет. Он станет читать лекции студентам, скучно поглядывая в зал. А вышло, что у Рыжикова отец боксер.

— Ты, Рыжиков, тоже чемпионом будешь? — спросила я.

Федя Рыжиков снисходительно улыбнулся:

— У меня другое предназначение.

— Ты философ?

Рыжиков остановился даже. Видимо, ему надо было подумать, а когда идешь, то мысли вылетают. Он постоял, подумал и сказал:

— Да, я философ.

— Значит, ты себе на уме?

— Как это, себе на уме? — не понял Рыжиков.

Я пожала плечами: себе на уме — значит себе на уме. Но Рыжиков не унимался:

— Выходит, я ненормальный?

— Нормальный, — успокаивала я. — У тебя лицо непроницаемое. Без переживаний.

Рыжиков остался доволен моим ответом.

— Я достигаю это системой тренировок, — сказал он. — Каждый день закаляю волю и дух.

Я снова с уважением посмотрела на Рыжикова.

— Я тоже хочу закалять волю и дух, — сказала я.

Рыжиков остановился, достал из кармана коробок спичек.

— Начни с этого, — сказал он.

Мы сели на обледенелую скамейку, положили под себя сумки.

— Ты фокус собираешься показывать? — спросила я.

Рыжиков снисходительно улыбнулся.

— Смотри, — сказал он и поставил на ладонь спичку, а другой ладонью стукнул по спичке, и она переломилась надвое.

— Я запросто так сделаю, — сказала я и тоже поставила спичку на ладонь. Она тут же упала.

— Слегка сожми ладонь, вот так, — посоветовал Рыжиков.

Я чуть сжала ладонь. Спичка держалась. Я размахнулась и стукнула по ней другой ладонью. Спичка не сломалась, но стало очень больно.

— У тебя, наверно, фокус, — сказала я, дуя на ладонь. — Может, ты меня загипнотизировал?

В цирке однажды гипнотизер выступал. Он на глазах у всей публики яичницу в кепке жарил, А спички ломать ему, наверно, вообще ничего не стоит. Может, и Рыжиков — гипнотизер, а не философ?

— Никакой это не гипноз, — сказал Рыжиков. — Система тренировок. Главное, нужно отключиться и недумать, что тебе будет больно.

— Как это отключиться?

— Думай о чем-нибудь другом.

Рыжиков так ударял по спичке, как мух ловил.

Хлоп! — сломал, хлоп! — сломал.

Ну, думаю, сейчас у меня тоже получится. Я поставила на ладонь спичку и сделала вид, что забыла про нее. Отвлекаюсь, смотрю на дорогу. Бежит по дороге собака, черная, лохматая. Остановилась и смотрит на меня: дескать, что тут такое происходит? «Волю и дух закаляю, — говорю я собаке мысленно. — А ты что тут бегаешь? Какие у тебя дела?» Тут я подумала, что уже достаточно отключилась, сейчас уже нисколечко не будет больно. И изо всей силы стукнула ладонью по спичке. Если бы не Рыжиков, я бы заревела. Но Рыжиков сидел и глядел на меня своими черными глазами. Я шмыгнула носом.

— Почему-то опять не сломалась.

— Это потому, что ты боишься. Я же тебе сказал: не думай, что будет больно.

— Я не думаю.

— Думаешь. Это с первого раза не получится, — успокоил он. — Я месяца три тренировался, прежде чем научился отключаться. Все руки в синяках были.

Я опять с уважением посмотрела на Федю Рыжикова.

Тут подбежала та самая черная лохматая собака.

— Как тебя зовут? — спросила я собаку. Она завиляла хвостом. — Бобик его зовут.

— Почему это Бобик? — удивился Рыжиков.

— Сразу видно, что Бобик.

Собака опять завиляла хвостом: дескать, совершенно верно, меня зовут Бобик.

— От собак много грязи, — сказал Федя Рыжиков и отряхнулся.

Бобик на него тявкнул и пошел по своим делам.

— Лает еще, — обиделся Рыжиков.

— Он же слышал, что ты про него сказал. Ему тоже не очень-то приятно было.

Рыжиков стал доказывать, что животные ничего не понимают, у них только рефлексы. Я очень удивилась.

Федя Рыжиков посмотрел на свои ручные часы, которые показывали и час, и день, и месяц, и год.

— А север и юг они не показывают? — спросила я.

— Это же не компас, а электронные часы. И зачем тебе в городе Северный полюс?

— Надо, — сказала я.

Мне давно хотелось иметь компас. Но мама сказала, что я и так не заблужусь. А по-моему, очень важно знать, что если вот по этой тропинке идти, идти, идти, то придешь на Северный полюс. Или на Южный.

Мы помолчали.

— А если твои часы не тот год покажут, что будешь делать? — спросила я Рыжикова.

— Они ничего не путают, — сказал он и еще раз посмотрел на часы. — Мне пора. А ты тренируйся. Есть такие люди — йоги, в Индии живут, так они даже по горячим углям ходят.

«Как это по углям?» — подумала я. Однажды у костра я ступила ненарочно на уголек, так целый день хромала. Мне даже ногу забинтовали. Мама сильно расстроилась и говорила, что кругом природа, столько свободного места, а я непременно на уголь ступлю. Жалко, что я тогда была незнакома с Федей Рыжиковым.

Федя подал мне руку, крепко пожал и пошел, но неожиданно он окликнул меня и вернулся обратно.

— Вот что, Веткина, — сказал он. — Приходя в восемь тридцать на пустырь, вон за тот дом.

— По углям будем ходить?

Рыжиков отрицательно покачал головой.

— Увидишь.

— Приду, — сказала я.

Рыжиков назначил мне таинственное свидание! Еще никто и никогда не назначал мне свидания, к тому же на пустыре, в восемь тридцать. А если он решил объясниться в любви? Может быть, из-за меня он оставил солнечную Одессу? Конечно, он меня тогда еще не знал, но это неважно. Наверно, он давно меня любит! В восемь тридцать на пустыре, возможно, он мне скажет с дрожью в голосе:

«Маша, я решил посвятить тебе всю свою жизнь!»

Мы возьмемся за руки и пойдем. Будет падать тихий снег.

Я пришла домой, окрыленная внезапной любовью Феди Рыжи кова.

Дуся из школы еще не пришла. Я взяла спички и села за стол. Я должна была заслужить не только любовь, но и уважение Рыжикова. Я сегодня же научусь ломать спички и завтра своими способностями поражу Федю. Он скажет:

«Ты меня изумила, Веткина!»

Я взяла спичку и поставила на ладонь. Сейчас надо думать о чем-то совсем другом. Я хожу по углям, угли красные, жаркие. А я иду по ним босая, ничего не ощущаю. Так, обычная прогулка. Тут, конечно, переполох, меня хватают, везут в больницу. А врач смотрит и говорит: «Что вы мне голову морочите, ваш ребенок абсолютно здоров».

Никто ничего понять не может, врачу не верят. Врач тоже не верит, что я по углям ходила. Но тут входит Рыжиков, пожимает мне руку и что-то произносит на иностранном языке.

Я так сильно отключилась, что совсем забыла про спичку. И не заметила, как Дуся пришла.

— Что с тобой? — спросила она.

Тут я ударила по спичке. Спичка не сломалась. Она меня решила победить. Видимо, что-то у меня не в порядке с волей и духом.

— Что с тобой? — снова спросила Дуся.

Я сказала, что закаляю волю и дух.

— А при чем тут спички?

Я ей все рассказала. Дуся мне не очень поверила, но все же взяла спичку и поставила на ладонь.

— Отключайся, — приказала я. — Не думай, что тебе будет больно.

— Не думаю, — сказала Дуся и стукнула по спичке.

— Ты плохо отключилась, — сказала я. — Попробуй еще раз.

— Ищи дурака, — сказала Дуся. — Очень мне нужно спички ломать.

Когда пришли папа и мама с работы, я им тоже показала, как нужно спички ломать и тем самым закалять волю и дух.

Папа, выслушав меня внимательно, взял спичку, поставил на ладонь и сказал:

— Ну что ж, я отключаюсь.

Мы все, затаив дыхание, смотрели на папу. Лицо его было сурово и отрешенно. В самый последний момент он улыбнулся, подмигнул мне и этим все испортил.

Мама не удержалась и тоже попробовала. Лучше бы не пробовала.

— Она занимается какими-то глупостями! — рассердилась мама, потирая ладонь. — Все плохое прямо липнет к ней! Неизвестно, как она проводит время, пока мы на работе.

— Она же ходит в кружок мягкой игрушки, — сказал папа.

— Где эта игрушка? — спросила мама. — Где? — Она обвела рукой стены, чтоб все убедились, что игрушки нет.

— Я решила ходить в драматический кружок, — сказала я. — Может быть, я буду актрисой.

— Ты будешь экономистом, — сказала мама. — Как я. Сейчас это самая важная профессия.

— Экономистом будет Дуся, — сказал папа.

Дуся заревела и ушла в спальню.

Все расстроились. Мама перестала разговаривать с папой. И папа ворчал, что перестал что-либо понимать.

— Буду я экономистом, — сказала я, чтоб всех успокоить.

Но никто не успокоился, даже наоборот.

— В конце концов ты должна заниматься полезным делом, а не ломать спички! — сказал папа и взял газету.

Я подошла к окну. На улице было темно. Зимой в восемь вечера уже ночь, не то что летом, можно до двенадцати не спать. И в эту беспросветную мглу я пойду на тайное свидание! Он будет ждать меня, посматривая на электронные часы. Метель заметет мне дорогу. Он уже потеряет надежду, а я явлюсь, возникну из мрака. И его лицо осветится радостью.

Но как же мне из дому уйти, ведь уже поздно?

— Мама, — говорю я, — мне надо сходить к Оле Карповой, отнести ей домашнее задание. У нее острое респираторное заболевание.

Я сказала чистую правду. Оля жила в нашем доме, у нее болело горло, и я собиралась к ней идти.

— Сходи, — сказала мама, — только недолго.

Папа читал газету, но тоже сказал:

— Сходи, сходи.

Я оделась, пристально посмотрела на себя в зеркало. Подумав, я сняла шапку с длинными ушами и надела Дусин красный берет, сдвинув его на правое ухо.

Я отдала Оле домашнее задание, ее мама хотела напоить меня чаем, но я побежала. Было восемь часов двадцать минут.

Метели не было, и она не заносила мне дорогу. Но мороз слегка окреп, и стало скользко. Еще гололед начнется! Тогда можно будет в школу на коньках ездить.

На небе взошла луна. Круглая-круглая. Она висела прямо над домом и, казалось, вот-вот его заденет. И звезд мерцало много-много. И никому было неизвестно, что там, в темном космосе, делалось.

Я прошла последний девятиэтажный дом, дальше был пустырь. Старые дома снесли, а стройка еще не началась. «Вдруг Рыжиков не придет? — подумала я. — Зачем ему из дома ночью выходить?»

Но тут я услышала:

— Веткина! — и увидела Рыжикова.

Он стоял под деревом и, может быть, очень давно и безнадежно ждал меня.

— Я думал, ты не придешь. Молодец, Веткина. Иди за мной.

Рыжиков твердым шагом пошел в темноту. Мы свернули за развалины старого дома, от которого осталась только крепкая кирпичная стена. Ее сносили, сносили — так и не могли снести. На этой стене с Аней Суховой мы играли в цирк. Днем, конечно.

Рыжиков остановился. Сейчас, наверно, начнет в любви объясняться. Я проглотила комочек снега и от волнения закашляла.

— В Одессе была? — спросил Рыжиков.

— В Одессе? В какой Одессе? А… Не была в Одессе.

— Ты больная, что ли? — спросил Рыжиков. — Голос потеряла.

— Здоровая. А при чем тут Одесса? — Я все еще переживала, что Рыжиков мне в любви будет объясняться, а я ведь еще не решила, полюблю ли его навеки. Но если он будет уж очень страдать, то полюблю.

— В Одессе есть катакомбы. Слышала? — спросил Рыжиков.

— Слышала.

— А этот сугроб видишь?

— Вижу.

Сугроб около стены правда был высокий и длинный как будто весь снег специально всю зиму валил в одно место, вот сюда, к этой стене.

Рыжиков нагнулся и стал что-то делать в снегу. Я увидела, что он будто дверь открыл в этот сугроб. Черная дыра возникла. Неужели клад здесь зарыт!

— Это что? — спросила я и заглянула в дыру, из которой повеяло холодом и мраком.

— Это тоже катакомбы, — сказал Рыжиков. — Сам вырыл. Я полезу вперед, ты за мной.

— Зачем? — Мне совсем не хотелось лезть туда. И так темно, а там еще темнее… — Давай завтра днем.

— Днем и дурак может, — сказал Рыжиков. — Так и скажи, что боишься.

Я поняла, что настала минута испытать свою волю и дух.

— Я готова, — твердо сказала я.

Рыжиков нагнулся и полез. Я взглянула на луну и на звезды и тоже полезла.

Снежная пещера была довольно узкая и низкая. Можно было лишь ползти. И мы ползли. Прямо у моего носа торчали ботинки Рыжикова. В сапоги мне набился снег, твердый, ледяной. Надо было брюки надеть и шапку с длинными ушами. Дусин берет сползал все время на глаза.

Мне казалось, что мы очень давно ползем. Как это Рыжикову удалось вырыть такую длинную пещеру? Неожиданно Рыжиков остановился, и я ткнулась носом в его ботинки.

— Все, — сказал он, — доползли.

Голос его звучал глухо, растворялся в снегу.

Я посмотрела вперед. Смотри не смотри, впереди чернота. Но зачем-то я поползла дальше, прямо на Рыжикова.

— Куда? — зашипел он.

Я вытянула вперед руку и уперлась в снеговую стену. Дальше ползти было некуда.

— Давай назад! — прошептал Рыжиков.

Но было так тесно, что я боялась пошевелиться. Время шло. Часы Рыжикова исправно показывали час, день, месяц, год.

Мне казалось, что если я пошевелюсь, то снег обвалится на нас. И мы будем тут лежать под снегом, а мама с папой думают, что я к Оле ушла. Может быть, они все-таки догадаются, возьмут собаку-ищейку, она по следам разыщет, и нас откопают. А вдруг метель началась, все можно ожидать, и следы замело. Тогда уж всё, никто не догадается.

— Ползи, тебе говорят, а то замерзнем, — зашептал Рыжиков.

Но позади было так же темно, как впереди, никакого просвета. Может быть, нас замуровали?

Рыжиков пошевелился. На голову мне сразу посыпался снег.

— Ползи! — приказал Рыжиков. — Да не вперед, а назад.

Я тихонько перевалилась на бок и двинулась с места. Мы ползли молча. Наверно, темнота никогда не кончится. Наконец я почувствовала: ноги выползли, а потом и голова.

Мы сели на снег. Ночь была прекрасна. Никогда я еще не видела столько звезд и такой большой и желтой луны. Рыжиков тоже смотрел на луну.

— У тебя клаустрофобия, — сказал он.

— Что у меня?

— Кла-ус-тро-фо-би-я, — по слогам произнес Рыжиков. — Это значит — боязнь замкнутого пространства. Есть еще а-го-ра-фобия. Боязнь открытого пространства. Давай съездим куда-нибудь в поле, на простор, посмотрим, есть ли у тебя агорафобия.

Я поняла, что только еще начала себя познавать, Но, наверно, у меня всё есть.

— А у тебя ничего такого нет? — спросила я Рыжикова.

Рыжиков промолчал. Наверно, он устал, и ему надоело разговаривать. Я тоже устала.

Но дома мне пришлось еще долго говорить.

— С собакой хотели тебя искать! — возмущалась мама. — Посмотри, на кого ты похожа! Нельзя на улицу выпустить!

На следующий день, когда я пошла в школу, взяла с собой коробок спичек. Тренироваться надо ежедневно и ежечасно, так говорит Рыжиков.

— Хочешь закалять волю и дух? — спросила я подругу Таню.

— Ты что — в проруби решила купаться? — спросила она.

— Почему в проруби? — удивилась я, потому что мне такое и в голову не приходило.

— Вчера по телевизору показывали «моржей», так называются те, которые зимой купаются, — сказала Таня. — Я сразу подумала, что, наверно, Веткина запишется, «моржом» станет.

Почему Таня так решила? Я и плаваю-то плохо, один раз даже чуть не утонула. Да и разве меня мама отпустит в проруби купаться?

— Между прочим, есть такие люди, которые по углям ходят, — сказала я.

— По горячим? — удивилась Таня.

— По раскаленным.

— Ну уж это ты сочиняешь, — сказала Таня.

— Спроси Рыжикова. Он сам, может быть, скоро будет ходить по углям. Надо закалять волю и дух.

Тут я достала спички и рассказала Тане, как и что нужно делать.

— А если будет больно? — спросила Таня.

— Ты не думай о боли, решительно бей.

Таня осторожненько стукнула по спичке. Спичка свалилась, только и всего.

— Я не поверю, что спичку можно так сломать, — сказала Таня.

— Подожди, придет Рыжиков, запросто весь коробок переломает.

К нам начали подходить ребята и спрашивать, что мы делаем. Я все рассказывала, как закалить волю и дух.

Из моего коробка все стали брать спички.

— Я правильно делаю, я правильно делаю? — спрашивали все наперебой.

— Правильно, — говорила я.

Но спички ни у кого не ломались, и у меня тоже.

Тут появился Федя Рыжиков.

— Рыжиков, Рыжиков, — зашумели все. — Рыжиков, покажи, как спички ломать?

Федя снисходительно улыбнулся, потом взял спичку, поставил ее на ладонь.

— Нужно уметь отключаться, — сказал он и некоторое время сосредоточенно смотрел в потолок.

Затем он ударил ладонью по спичке, и спичка переломилась. Все восхищенно смотрели на Рыжикова.

В класс вошла Марья Степановна и начала урок. Время от времени она прерывала урок и внимательно смотрела на класс. Все сидели тихо. Но когда она начинала рассказ, снова слышался неясный шум, а иногда одинокие хлопки.

— Вы что — в театре? — спросила Марья Степановна, но, в чем дело, не могла понять.

Как только прозвенел звонок и она вышла за дверь, раздался радостный вопль:

— Вышло! У Иванова вышло!

Все повскакали с мест.

— Иванов спички ломает!

Коля Иванов был самым тихим мальчиком в классе. Иногда о нем все забывали, а когда вспоминали, то удивлялись, что Иванов все-таки есть. Он сидел на последней парте, в уголочке, один. Рядом с ним часто садились какие-нибудь представители, которые присутствовали на уроках. Даже моя мама, как член родительского комитета, однажды сидела рядом с Ивановым и потом долго вспоминала о его скромности.

Иванов и сейчас сидел в уголочке и тихо ломал спички. Так, между прочим как бы, без особых усилий. Спички ломались надвое, и он их отбрасывал, как ненужные. У него уже под партой куча сломанных спичек валялась. Все безмолвно смотрели на Иванова. Даже не заметили Федю Рыжикова, который тоже стоял и смотрел.

— Не может быть, — наконец тихо произнес Федя Рыжиков. — Когда ты научился?

— Сейчас, сам же показывал, — сказал Иванов.

— Тебе действительно не больно? — спросил Рыжиков.

— Нисколько, — ответил Иванов. — А разве тебе больно?

Рыжиков ничего не ответил.

— О чем ты думаешь в этот момент, когда отключаешься? — спросила я у Иванова.

— Ни о чем, — растерянно сказал Иванов. — А о чем думать? Да я и не отключаюсь. Как это отключаться?

Ему никто не ответил. Иванов взял спичку и опять сломал. Потом еще с десяток переломал. Тут Иванова схватили и стали качать. Кто качал, кто кричал чего-то.

Федя Рыжиков стоял у окна и смотрел, как взлетает вверх Иванов.

Мы даже не слышали, как звонок прозвенел. Вошел математик Сергей Афанасьевич, и все рассыпались, как горох, по своим местам.

Федя Рыжиков был любимый ученик Сергея Афанасьевича. «Мыслили бы вы, как Рыжиков!» — говорил он обычно. Но никто, как Рыжиков, не мыслил, и Сергея Афанасьевича это очень огорчало.

— Иди-ка, Веткина, к доске, реши уравнение, — сказал Сергей Афанасьевич.

Я вышла к доске, взяла мел и старательно стала писать, так старательно, что даже мел посыпался.

Я написала уравнение и правило ответила четко, без запинки.

— Значит, А плюс В равняется С? Ты убеждена в этом? — спросил Сергей Афанасьевич.

Он всегда так иронически спрашивал и не ждал ответа. Я посмотрела на Рыжикова. Лицо его было странно печально.

— Не убеждена, — сказала я.

— Как не убеждена? — ужаснулся Сергей Афанасьевич. Он еще раз прочитал уравнение, которое я написала. — Все правильно, — произнес он.

— Все равно не убеждена, — сказала я.

Все засмеялись, а Иванов громче всех. Один Рыжиков не засмеялся, а посмотрел на меня с удивлением.

— Какую же оценку, Веткина, ты заслужила? — размышлял Сергей Афанасьевич вслух, склонившись над журналом. — Неважную оценку, Веткина, неважную. Правило выучила, но не усвоила. Двойку тебе ставлю, Веткина. Мыслить надо!

В дневнике у меня появилась жирная двойка. Подруга Таня смотрела на меня с осуждением.

После уроков меня встретил Капустин. В этот день он в школе не был.

— Болею, — сказал Капустин охрипшим голосом. Я с сомнением посмотрела на него. Капустин возмутился — Все болеют, а мне нельзя?

— А чего по улице ходишь?

— В аптеку иду, — гордо произнес он.

Тут вывалилась из школы толпа ребят. Впереди независимо шел Иванов, а все бежали за ним. Капустин глазам своим не поверил.

Последним из школы вышел Рыжиков. Он шел, глубоко надвинув шапку, и катил впереди себя ледышку.

— Чего это философ такой пришибленный? — удивился Капустин.

— Мне кажется, Капустин, что все не так, — сказала я.

— Что не так?

— Не знаю что, только не так.

— Вот ты узнай сначала.

— А ты знаешь, почему обещают мороз, а идет мокрый снег?

— Наука еще не дошла. Метеорологи в погоде ничего не понимают, — авторитетно сказал Капустин.

Тут подул ветер, и целый столб снега прямо на глазах вырос, закрутился, как змей, а потом опустился на землю и пополз на нас. Мы побежали.

— Кто за тобой гнался? — спросила Дуся, когда я прибежала домой.

— Буран напал неожиданно.

Я села за уроки и очень быстро все сделала. Думаю, хоть этим порадую родителей. Дуся удивилась.

— Любовь к знаниям у меня пробуждается, — сказала я.

— Неспроста у тебя эта любовь к знаниям.

Я вздохнула: Дуся всегда все понимала. Я ничего не стала ей говорить про двойку по математике, все равно родителям надо будет дневник показывать.

— Дуся, — говорю я, — после уроков у меня по расписанию прогулка на свежем воздухе.

— С каких это пор ты живешь по расписанию? — хмыкнула Дуся. Но тут же добавила: — Правильно, сходи за хлебом.

Я надела брюки и свою любимую шапку с длинными ушами и вышла на улицу. Я надеялась встретить Рыжикова. Мне казалось, что за это время что-то изменилось. Может быть. Рыжиков мечется в постели в бреду? А может быть… Что еще может быть, я не знала. Но что-то может быть.

Где можно встретить Рыжикова? Скорее всего, там, у пещеры. И я пошла туда.

Но у пещеры никого не было. Да и пещеры не было. Сугроб лежал чистый, нетронутый, как будто его только что нанесло. Наверно, ночью была метель, и пещеру задуло снегом. Я побродила по сугробу, поползала, даже полежала. Сугроб был покрыт твердой ледяной корочкой, припорошенной сухим чистым снегом. Куда все-таки делась пещера? Я залезла на кирпичную стену и прыгнула. Провалилась по пояс. Но пещеры не было.

На улице подымался буран, и морозило все сильнее. Щеки щипало, нос. А по радио сегодня передали: «Во второй половине дня ожидается повышение температуры, мокрый снег, переходящий в дождь». Как только сообщили сводку, тут и мороз ударил, которого ожидали две недели назад. Все наоборот. Ждешь мороз — мокрый снег, ждешь дождя — тут тебе мороз. Капустин неправ. Метеорологи тут ни при чем. Просто вместо снега идет дождь, и все.

А сейчас мороз вместо дождя. Я быстрее побежала в булочную, потому что уж совсем замерзла. Купила хлеба, выхожу из булочной и вижу — Федя Рыжиков идет. Не идет, а бежит. В одном свитере, в вязаной шапочке. А впереди него — дяденька, тоже в свитере, совсем без шапки, невысокий такой, в очках. Раз без шапки — значит, отец Феди.

— Рыжиков! — крикнула я.

Рыжиков остановился, и дядя остановился. Я подошла к ним и спросила:

— Ты куда?

— Никуда, с папой, — неохотно ответил Рыжиков, потирая покрасневший нос.

Сейчас Рыжиков совсем не походил на философа. А папа его не походил на чемпиона по боксу, уже совсем не походил.

— Пещеры почему-то нет, — сказала я тихо.

— Нет, — сказал Рыжиков. — И не было.

Федина шутка мне не понравилась.

— Бегом занимаешься? — спросил меня отец Рыжикова.

— Иногда, — сказала я.

— А меня Федя заставляет бегать каждый день, — сказал он, довольный. И побежал дальше.

— В субботу, в четыре часа, на этом же месте, — сказал мне Рыжиков.

— Будем бегать?

— Увидишь. — И Рыжиков скрылся за поворотом.

Я тоже побежала домой, закрыв варежкой нос и думая об отце Феди Рыжикова. Наверно, его Федя закалил, и он стал чемпионом.

Когда папа и мама пришли с работы, настроение у них было хорошее. Папе премию за что-то дали. Мне очень не хотелось портить им настроение.

Мы поужинали все вместе, разговаривая о том о сем.

— Ну, как, — спросил папа, — научилась спички ломать?

— Нет, еще не научилась, — без энтузиазма сказала я.

— У нас на работе все заразились, — засмеялся папа. — И ни у кого не получается. Я говорю: моя дочь покажет, как это делается.

— Покажу, — уныло пообещала я.

— А сейчас покажите-ка дневники, — весело сказал папа.

Сначала показала Дуся. У нее все было хорошо, ее не спрашивали. Папа остался доволен.

Потом он взял мой дневник. Некоторое время папа молчал, улыбка медленно сходила с его лица. Потом он позвал маму. Мама сразу выразила свое мнение.

— Какой позор! — воскликнула она и села на диван, расстроенная.

Я хотела ее успокоить, но папа сказал:

— Молчи! — Я замолчала. — За что тебе поставили двойку? — спросил он.

— Я все ответила правильно. Но Сергей Афанасьевич спросил, убеждена ли я, что А плюс В равняется С. Я сказала, что не убеждена.

— Почему же ты не убеждена? — удивился папа.

— А ты убежден?

Папа как-то заколебался. Зато мама очень возмутилась:

— Все убеждены, кроме тебя!

Мама зачем-то открыла мой портфель, который стоял у дивана, и увидела коробок спичек.

— Вот в чем дело! — воскликнула она и бросила коробок на стол. — Вот почему у нее двойка! Ей некогда учиться: она ломает спички! В голове у нее не то!

Я потрогала голову. Как это — не то? А что такое — ТО? Почему-то никто никому не говорит: «У тебя в голове — ТО

— Что молчишь? — спросила мама. — Тебе нечего сказать родителям?

— Я закаляла волю и дух.

— Другим способом надо закалять, — покашлял папа.

— Может быть, мы все вместе станем «моржами»? — сказала я.

— Кем-кем? — спросила мама.

— «Моржами». Будем все в проруби зимой купаться.

Больше со мной никто разговаривать не стал. Мама так и сказала:

— Больше не о чем говорить.

Я ушла спать. Всю ночь мне снились какие-то погони, а под утро Рыжиков приснился.

Будто плывем мы с ним в Северном Ледовитом океане. Не на теплоходе, не на лодке, а как рыбы, ныряем, бултыхаемся. Льдины кругом. Под одну льдину поднырнем, у другой вынырнем.

Вдруг подплывает какая-то странная рыбина, огромная, глаза светятся. Подплыла ко мне и укусила за руку. Я тут же вынырнула и села на льдину. Рыжиков тоже вынырнул и сел рядом со мной.

Тут снова рыбина подплыла и как укусит Рыжикова за ногу! Он тихо заплакал и лег на льдину.

Лежит Рыжиков на льдине. Льдина большая-большая, белая-белая, а Рыжиков такой маленький-маленький и плачет.

— Как мы до дома сейчас доберемся — раненые? — спросил он.

— Давай раскачаем льдину, оттолкнемся и поплывем, — сказала я.

Мы стали раскачивать льдину. Качали-качали и раскачали. Поплыла льдина. Рыжиков смотрит на часы, которые показывают север и юг. Вот уж и берег видно.

— Приедем домой, заведу собаку Боби, черную и лохматую, — сказал Федя.

— Почему Боби, а не Бобика?

— Я давно хотел Боби.

Как мы прибыли в родные края, я не знаю, потому что Дуся меня разбудила.

Когда я пришла в школу, Рыжиков уже сидел за партой, а рядом с ним Капустин. Все ребята собрались на последней парте, вокруг Иванова.

Я подошла к Рыжикову и спросила:

— Ты не завел собаку?

Рыжиков грустно покачал головой. Тут я заметила, что лицо у Феди поморожено: одна щека белая, а другая темно-бордовая.


«Улетают мои вольтижеры» | Загадочная личность | Старший брат Геня