home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Фото-сессия с Гудрон. Представительство Аэрофлота. Преподобный.


Мне очень хотелось наказать наследника наследника Мао Цзэдуна за его саботерские выходки, но француз был уже и без меня наказан.

Еженедельные уколы в яйца и в хуй, а затем болезненный отходняк, запрет ебаться – все это было вполне достаточно.

Осознавал ли Ив кармическую неслучайность своей половой болезни?

Не думал ли он над тем, что это повод задуматься? Знак, ниспосланный свыше? Вряд ли… Вместо того, чтобы покопаться в себе, он копался в других. Прежде всего, в своих близких друзьях – во мне и в Будилове.

Он клеймил нас за наши грехи – за дружбу с Хайдольфом и еще за множество различных провинностей, которые он в нас выискивал или нам приписывал.

Возможно его неадекватное поведение – повышенная раздражительность, мелкая зависть, легкое озлобление, было вызвано регулярными занятиями онанизмом. Ведь онанизм колоссальным образом депримирует, разрушает психику, нарушает энергетический баланс в организме мужчины. Чтобы удержаться от этого постыдного занятия надо иметь высокую силу духа и железную волю, которых у целиком одержимого низменными страстями Ива не было и в помине.

Я был зол на француза, поэтому я решил до поры до времени больше не брать его с собой на тусовки. А тусовок намечалось много. Осень была урожайным временем года в Вене – каждый день открывалось огромное количество выставок, происходила масса интересных событий.

После летнего затишья все словно старались наверстать упущенное.

Культурная жизнь кипела, как суп, в котором приятно было вариться.

Но я не отстранял его ни от фото-сессии с Гудрон, ни от Голой

Поэзии. Я привез в студию лампы освещения и аппаратуру для съемки.

Когда явилась Гудрон, мы пошли все вместе на рынок выбирать овощи для антуража. Накупили кучу всего, причем с дальним прицелом – что все это съесть после сессии.

Гудрон относилась к тому типу женщин, которые любят себя экспонировать. Работать с ней было приятно. Она с удовольствием принимала требуемые позы, охотно раздвигала ноги, позволяя засовывать себе в пизду морковки, огурцы, бананы и кусты зеленых салатов. Когда все возможные композиции были отсняты, я сделал нарезку для салата прямо на девушке. Кружочки цветного перца оказались одетыми ей на соски, остальные овощи были накрошены в промежность. На пупке я выложил ее аппетитный хуй из зеленого пупырчатого огурчика и разрезанного напополам помидора.

Затем мы сварганили большой салат, чтобы подкрепить силы.

– Пойдемте на улицу! – предложила Гудрон. – Я хочу сняться в церкви!

Накинув на голое тело плащ и натянув высокие сапоги, она требовательно встала в дверях, понуждая нас последовать ее неудержимым фантазиям. Мы вывалили на улицу. Гудрон сделала флэш – распахнув полы плаща, мы защелками затворами камер. Снимая короткие сцены, мы вышли к Виднер Хауптштрассе и увидели католический храм.

Внутри было пусто.

Юная развратница, откинув плащ, обняла статую Девы Марии. В полумраке апокалиптическими молниями зловеще блистали вспышки. А

Гудрон уже показывала свою голую жопу из узорчатой резной исповедальни, делала всевозможные непристойные жесты у алтаря и мастурбировала под итальянской фреской.

Нас спугнула какая-то бабушка, которая буквально остолбенела от увиденного, не веря своим собственным глазам. В мы уже бежали вниз по Виднер Хауптштрассе к площади Карла, где забились погреться в югендштильное кафе Отто Вагнера. Там, в роскошной бильярдной, украшенной растительными завитками арт-деко, на втором этаже никто не играл, и мы продолжили там свою сессию.

– Отлично, Гудрон! У тебя потрясающая артистичность! – похвалил ее я. – Но, если бы ты еще писала стихи! Ах, если бы ты писала стихи!

– А я пишу стихи, еще со школы, – сказала Гудрон. – У меня их целая тетрадка.

– Великолепно! Просто великолепно! Мы сделаем из тебя Голую

Поэтессу. Ты хочешь выступить в Бургтеатре?

– Голой?

– Конечно!

– Хочу…

Я, не задумываясь, взял Гудрон в Голые Поэтессы, но Ива на выставку в представительстве агентства Аэрофлота я не взял, хотя взял туда с собою Будилова.

В офисе Аэрофлота на Ринге открывалась русская выставка. И гости там были русские. Там была вся русская Вена, которую поили водкой и кормили жаренными пельменями. Там был прокуренный насквозь длинноволосый ассистент архитектора Милан Гудак, полу-русский полу-словак, которого все в глаза звали Гудок, а за глаза – Мудак.

Такова уж была его фамилия…

Он очень хотел жениться, но женщины из-за фамилии отказывались выходить за него замуж, кому же хочется стать женой мудака? Конечно, немкам это было бы невдомек, но он хотел найти русскую! Несчастный, прокуренный насквозь длинноволосый пиздострадалец, он вызывал искреннюю жалость всем своим видом.

Выставку организовала Лика – добродушная питерская бабушка, уже давно живущая в Вене, сын которой собирался жениться на русской художнице Кате, картины которой и были выставлены в Аэрофлоте.

Будилов жадно налег на пельмени. Я – на водку.

– Смотри, поп! – сказал мне Будилов, толкая меня в бок.

– Где? – спросил я.

– Вот! – указал он на бородатого чувака в джинсах.

– Не понял.

– В Мюнхене в монастыре он меня причащал.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

В чуваке действительно было что-то поповское. То, как жадно он пил водку и еще четко читаемое на лице с трудом сдерживаемое желание схватить за жопу толстую художницу Катю безошибочно выдавало в нем его духовную суть. Он мне сразу понравился. Это был настоящий русский поп – бабник и пьяница.

– Четыре года в монастыре… Жизнь прошла мимо… удастся ли теперь наверстать? – произнес он, когда я к нему приблизился.

– Вы из Мюнхена?

– Да, я провел там в монастыре целых четыре года, а теперь меня прислали сюда спасать православные русские души!

– Вы зарубежник?

– Да. Меня зовут отец Агапит!

Мы выпили за Русскую Зарубежную Церковь.

– А у вас уже есть прихожане?

– Да, и все они здесь.

– А где вы живете?

– У Толи Барыгина и Лены Витковской. У них большая квартира. Это они попросили владыку Марка прислать им меня.

– Хотите еще водки?

– Хочу!

Из Аэрофлота мы ушли вместе, окруженные плотной толпой его паствы. Я знал места еще нескольких вернисажей, куда мы и направились, затырив с собой несколько бутылок "Столичной", которые затем допили у памятника Шиллеру перед моей Академией. В одной из галерей к нам присоединилась безумная Карин. Будилову повезло, чувствуя опасность, он остался в Аэрофлоте. Мы пили водку на лавочке и говорили об искусстве. Я рассказал о грядущем выступлении Голых

Поэтов.

Был теплый осенний вечер. Шуршали опавшие листья. Преподобный отец Агапит дергал Карин за косу, предлагая пойти с ним в кусты, и называл ее "девкой". Ощущение всеобщего счастья и благодати витало в воздухе. Русская православная община, много лет надлежащим образом не окормлявшаяся, наконец-то приобрела своего духовного лидера.

Затем я завел всю толпу к себе в мастерскую, чтобы показать картины. Уже снятые со стены по приказу Шмаликса, они скромно стояли в углу. Мне надо было их куда-то забрать или устроить выставку.

Барыгин сказал, что он тоже художник. А отец Агапит выразил настойчивое желание попасть на ночь Голых Поэтов…


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ | Девочка с персиками | ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ