home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава седьмая

Вдали от твердой земли

Собственно, не столь уж и большое расстояние отделяло от земной тверди – Ирупана в этих местах была не шире полукилометра, а пароход большей частью шел по середине реки, иногда, впрочем, приближаясь к берегу на расстояние прицельного пистолетного выстрела...

Пароход именовался несколько пышно для своих скромных размеров – «Хенераль О’Хиггинс». На комизм этой пышности обратил внимание Мазура, конечно же, Кацуба, сам Мазур в здешней истории был не силен. О’Хиггинс, покинувший родную Ирландию из-за тамошней голодухи и ставший мелким чиновничком в испанской колониальной администрации, благодаря случайной улыбке порхнувшей поблизости дамы по имени Фортуна, закончил дни генералом республиканской армии и одним из авторов конституции Санта-Кроче, так что по здешним меркам был чем-то вроде Джефферсона.

Вот только поименованный его святым для каждого коронадо именем пароход мало напоминал «Куин Элизабет» – обычное речное суденышко, лет сорок назад на совесть построенное в Аргентине. Правда, Мазур так и не смог с маху определить, отчего здешний капитан вопреки устоявшимся обычаям вкушает пищу не в обеденном зале первого класса, а, по точной информации, в своей каюте: то ли из-за прекрасно осознаваемого несходства своей посудины с океанским лайнером, то ли, наоборот, из-за буйного чванства. Кацуба склонялся ко второй версии, и, быть может, не ошибался: за два дня плавания Мазур видел капитана раза три, мельком – и в конце концов не далее как сегодня сделал окончательный вывод, что здешний «первый после бога» страдает манией величия в тяжелой, запущенной форме. Рослый и широкоплечий, декорированный роскошной черной бородищей, в белоснежнейшем костюме с ярчайшими шевронами на рукавах, в лазоревой фуражке с надраенным гербом, он не шел – шествовал, заложив руки за спину, глядя сквозь встречных. Матросы от него заранее шарахались и старались сделаться ниже ростом, даже помощник, тоже щеголявший шевронами и гербом на фуражке, веселый малый, словно бы невзначай оказывавшийся там, где пребывала Ольга, хефе откровенно побаивался. Одним словом, маленький захолустный сатрапчик. Похоже, на него нисколечко не произвели впечатления дипломатические титулы, под которыми в списке пассажиров значились Мазур и Кацуба, сержанта Лопеса он не видел в упор, мало того, не обращал внимания даже на Ольгу, из-за чего циничный Кацуба вслух заподозрил его в иных пристрастиях, схожих по цвету с фуражкой.

А в общем, могло быть и хуже. Еда – относительно сносная, два стюарда передвигались все же быстрее черепахи, пиво сплошь и рядом подавали холодным. По сравнению с иными местами, куда забрасывало Мазура мановение генеральских перстов, – сущий курорт.

Правда, чертовски скучный. Густой лес по обоим берегам реки удручал монотонностью – иногда возникало даже впечатление, что «Хенераль» все эти два дня старательно крутится вокруг большого острова: те же самые коряги, во множестве усеивавшие коричневую спокойную воду, те же чакры – небольшие фермы – попадавшиеся на берегу то справа, то слева, те же вопли обезьян где-то в кронах... Экзотику обеспечивали кайманы, в иных местах лежавшие на воде у берега целыми эскадрами и флотилиями, крупные черепахи на песчаных отмелях, попадавшиеся иногда на глаза анаконды и прочее зверье. Экзотика эта приелась быстро.

Однажды навстречу проплыл кальяпо – тройной плот из легкого бальсового дерева, длиной метров в шесть. Но и в этом зрелище не было особенной экзотики: на всех трех звеньях плота свалены штабелями самые прозаические ящики, шестеро босых плотовщиков, чистокровных индейцев, одеты в самые что ни на есть космополитические джинсы и рубашки, а на одном из штабелей шумно исторгает ламбаду новенький магнитофон-бумбокс.

Сосед Мазура по табльдоту, прилично говоривший по-английски старичок, чиновник какой-то провинциальной торговой фирмы, после встречи с плотом стал рассказывать, что индейцы в Санта-Кроче делятся на «индиос» – относительно цивилизованных, обитающих в деревнях, и лесных – барбарос, которые до сих пор ходят нагишом, пуляют по всему, что движется, отравленными стрелами из духовых трубок, засушивают головы убитых, а при случае не прочь полакомиться забредшим в их места чужаком. Мазур поначалу поверил, но Кацуба эти интересные россказни безжалостно высмеял и объяснил, что чиновничек, несомненно, обладающий развитым чувством юмора, попросту пудрит мозги случайному иностранцу: «барбарос» и в самом деле кочуют по лесам, но к одежде и огнестрельному оружию приохотились давно, иные даже с грехом пополам читают газеты, головы не засушивают уже лет с полста, а что до людоедства – брехня, разоблаченная еще сотню лет назад. В отместку Мазур поведал Мюнхгаузену, что в его родной Сибири белые медведи по ночам утаскивают постовых на перекрестках, зимой города заметает снегом до третьего этажа, а кофе в ресторанах подается в виде кусочка коричневого льда, и несчастный клиент вынужден его сам разогревать на спиртовке. Самое смешное, тот поверил, по всему видно...

Сейчас этого болтуна, к счастью, на верхней палубе не наблюдалось. Мазур там оказался единственным живым существом. Делать было совершенно нечего, и он торчал у высоких перил, швыряя окурки в коричневую воду, время от времени перемещаясь внутри замкнутого квадрата.

В свое время конструкторы, учитывая сословные различия, которые в пору постройки корабля, конечно же, проявлялись не в пример резче, отразили их в самом неприкрашенном виде – с учетом здешней специфики, сиречь отсутствия холодов... Каюты первого класса (при неимении второго и третьего) размещались в надстройках, а палуба, занимавшая примерно половину длины корабля, была отведена для прочего народа. Незамысловато и рационально: либо ты кабальеро и путешествуешь в каюте на полном пансионе, либо плывешь на палубе, под вольным небом, питаясь тем, что прихватил с собой. Середины нет. Корабль разгорожен поперек высокой металлической сеткой – нечто подобное в свое время было на океанских лайнерах вроде «Титаника», «Мавритании» и «Бисмарка». В сезон дождей над палубой натягивается тент – этим удобства для прочих и ограничиваются.

Так вот, на палубе было гораздо веселее. Там оживленно болтали, в одном месте играли на гитаре и пели, в другом даже танцевали на крохотном пятачке, сплетничали, яростно ругались, мирились, попивали пиво и что-то покрепче, даже смотрели портативный телевизор, кто-то безмятежно храпел посреди суеты и гама, накрыв лицо шляпой, кто-то готовил на портативной газовой плитке нечто шумно шкворчавшее в кастрюле, кто-то хвалился новенькой винтовкой. Столпотворение стояло вавилонское, одним словом.

С некоторым душевным неудобством он высмотрел соотечественников, которых обнаружил еще в первый день. С дюжину непрезентабельно одетых мужичков сбились в тесную кучку, разливая из пары больших бутылок здешнюю тростниковую водку, питье низов, бившее по мозгам почище кирпича. Естественно, оживленная беседа при этом была пересыпана самыми специфическими оборотами великого и могучего русского языка – увы, окружающие этого никак не могли оценить в должной мере.

История была по нынешним временам банальнейшая – снова несколько российских рыболовных судов оказались на приколе у здешних берегов. Родина о них, полное впечатление, забыла напрочь, посольство не реагировало, и моряки в конце концов, пользуясь здешними суперлиберальными иммиграционными законами, стали понемногу разъезжаться по стране – главным образом батрачить на плантациях. Лопес, деликатно подбирая выражения, сообщил как-то, что таких здесь уже несколько сотен.

Разумеется, Мазур и не пытался общаться с соотечественниками – прекрасно представлял, что они могли бы сказать «дипломату», пожалуй что, после очередного сосуда тростникового пойла, могли и попытаться залезть в физиономию, получился бы совершенно ненужный в его положении скандал... Муторно было на душе, вот и все, сплошной бесконечный плач о былой империи, которая в чем-то была страшной, но такого скотства по отношению к обладателям серпастого и молоткастого ни за что не позволила бы...

В довершение всего он перехватил горящий лютой ненавистью взгляд, направленный, вне всяких сомнений, исключительно на него, – поскольку никого другого на верхней палубе не было. Хорошо еще, зло пялившийся на него юнец никоим образом не принадлежал к соотечественникам: несомненно, здешний, очень похоже, чоло, в штопаных джинсах и выцветшей синей рубашке, сидит, опершись спиной на большой узел. Скорее всего, подался из своей нищей деревеньки искать счастья в ближайший провинциальный городок, где рассчитывает найти нечто послаще здешней редьки, – а тут, изволите ли видеть, на господской половине торчит у перил этакий хлыщ, франт долбаный в белом костюмчике, наверняка клятый нортеамерикано[14], взирает сверху на муравейник плебеев. Вот так и рекрутируются новобранцы для герильеро, дай такому мачете и вбей в башку пару цитат из Маркса – и пойдет стричь головы так, что чихать устанешь...

Мазур поставил себя на место парнишки, посмотрел на себя его глазами – стало неловко. Он, насколько мог непринужденнее, притворяясь, будто вовсе не заметил горящего классической классовой ненавистью взгляда, перешел на противоположную сторону. Смотрел, как форштевень монотонно режет коричневую воду.

На носу появился Кошачий Фредди, бережно поставил ящик – вытащил на свежий воздух свой «антиквариат». Тут же лениво отирались оба солдатика, посаженные на корабль в целях бережения его от герильеро.

Автоматические винтовки у них были неплохи, Мазур оценил – испанские СЕТМЕ модели «Л», прицельно и надежно лупят метров на четыреста. Вот только оба вояки явно зеленые новобранцы – офицеру со стажем просечь это предельно просто. Юнцы, которых на скорую руку выучили маршировать, стрелять и разбираться в знаках различия начальников, – и выпихнули в довольно ответственную по здешним меркам миссию. Если, не дай боже, что случится – эти салабоны навоюют... К ним бы, рассуждая по уму, приставить опытного капрала, чтобы с ходу взял в ежовые рукавицы... Беззаботно бросили винтовки на палубу, олухи, заглядывают в ящик, котейками любуются, так бы и рявкнул во всю командирскую глотку, погонял строевым от правого борта к левому и обратно, а потом устроил сборку-разборку личного оружия – с засеканием по секундомеру...

– Я вашим философским раздумьям не помешала, часом?

Мазур встрепенулся, но заставил себя обернуться медленно, медленно, как ни в чем не бывало... Насколько мог безмятежно ответил:

– Бог ты мой, какая может быть философия в мозгах морского офицера?

– Но вы же еще и дипломат, – сказала Ольга, опершись на перила рядом с ним, подставив лицо свежему ветерку. Небрежно отвела ладонью упавшую на глаза золотистую прядь – знакомо, как было свойственно и той...

– Помилуйте, вот уж кто несовместим с философией, так это дипломаты, – сказал Мазур. – Это страшная тайна, но от вас я ее скрывать не могу...

Он бросал украдкой взгляды на чистый, безукоризненный профиль – и какая-то частичка сознания, оставшаяся холодной, рассудочной, прагматичной, работала, как арифмометр, прикидывая: интересно, может ли в конце концов от общения с Ольгой чувствительно поехать крыша? Свое душевное состояние, увы, хотелось оценивать как раз в самых грубых, ненаучных терминах. Стонала душа, выла душа, как собака с перешибленной лапой, поскуливала душа – вот вам и все поэтические метафоры, других на ум не приходит...

– Можно вам задать нескромный вопрос? – спросил он вдруг.

– Попробуйте. – Она улыбнулась смешливо, дразняще, представления не имея, какую бурю вызывает такими взглядами в его душе.

– Почему – Карреас? Насколько я знаю, русских здесь никогда не заставляли переиначивать фамилии. А в фамилии «Кареев» вроде бы нет ничего сложного для здешнего языка...

– И только-то? – звонко рассмеялась она. – Я ожидала бог весть чего, признаюсь вам откровенно, коммодор... Видите ли, это постарался прадедушка. Славный герой, чуть ли не в одиночку выигравший сражения на Гран-Чуко. А если серьезно... Насколько я поняла из фамильных преданий, он хотел забыть все. Изменить все, понимаете? Был убежден, что та Россия погибла полностью и бесповоротно. Он прекрасно знал английский, бывал в Англии, и там запомнил очень интересную песенку. Старинную. Я не помню точного содержания, когда сама училась в Англии, пробовала отыскать в библиотеках текст, но потом стало лень... В общем, ее распевали несколько столетий назад восставшие крестьяне. Если от нас отвернулись и люди, и Бог, пойдем просить помощи у фей, эльфов и прочей нечистой силы... Что-то вроде. Он решил стать стопроцентным коронадо. Переменил фамилию, перешел в католичество – правда, до того особо религиозным и не был вовсе. Если Россия погибла, если вера не спасла ничего и ничему не помешала – следует стать другим. С тех пор мы и стали добрыми католиками Карреас. Вы его осуждаете?

– Да помилуйте, кто я такой, чтобы... – сказал Мазур. – Мне просто было интересно.

– А вы любопытный человек?

– Каюсь...

– Какое совпадение, я тоже... – не без хитрости прищурилась Ольга. – А можно, теперь я буду задавать нескромные вопросы? Это будет справедливо, я же ответила на ваш...

– Бога ради, – сказал Мазур.

– Кого я вам напоминаю?

– Простите?

– Ну вот, кажется, вы вспомнили о своем дипломатическом ранге, начали вилять... Ладно, сформулирую вопрос еще раз, предельно четко: на кого я похожа и кого вам напоминаю? Все ведь именно так и обстоит, правда? Знаете, любая девушка с определенного момента начинает не только фиксировать все мужские взгляды, как магнитофонная лента – все окрестные звуки, но и неплохо их классифицировать. В ваших взглядах постоянно присутствует нечто странное. Выходящее за рамки обычного мужского интереса. Я это очень быстро поняла... Вот только не поняла, о чем вы все время думаете. У вас какая-то тоска во взгляде, я же чувствую. Тогда, на площади, вы бросились за мной так, словно приняли за кого-то другого... И потом тоже. Ваши взгляды не лишены обычных мужских помыслов, но в них постоянно эта тоска, что-то мучительное для вас и совершенно непонятное для меня... А эта история в поезде, после того, как отбили налет герильеро? Вы чересчур уж задумались – и, несомненно, потеряли бдительность. Совершенно автоматически подняли с пола мою куртку, все еще пребывая в задумчивости, пробормотали: «Оля, вечно ты разбрасываешь...» – Она заглянула Мазуру в лицо. – И тут же опомнились. Могу оценить, сколько самообладания вам потребовалось, чтобы сохранить каменное лицо и даже пробормотать какое-то убедительное объяснение... Я на нее очень похожа, правда? Настолько, что вы в тот раз попросту забыли, что это не она, а я?

Мазур молча смотрел на нее, уже не пытаясь себя контролировать. «Сойду с ума, – подумал он поразительно спокойно, – рано или поздно сойду с ума...»

– Вам неприятно вспоминать? – спросила Ольга негромко. – Но у меня почему-то сложилось впечатление, что вы о ней вспоминаете без вражды, иначе все было бы иначе...

– Она погибла, – услышал Мазур свой собственный голос откуда-то со стороны.

– Извините. Я дура, наверное?

– Нет, – сказал Мазур, глядя в сторону. – Прошло полтора года, я привык. Если бы вы вдруг не появились... – Его куда-то несло, и не было сил бороться. – Бог ты мой, с ума можно сойти...

– Мы так похожи?

– Не то слово. Как две капли воды. Тогда, на площади, я уже начал думать, что увидел призрак...

– Интересно... – прямо-таки завороженно протянула Ольга. – Как такое могло случиться? Конечно, бывают двойники...

– Ничего удивительного, – сказал Мазур, чувствуя, как вмиг отказали некие тормоза. В конце концов, никаких военных и государственных тайн он не выдавал. – Дело в том, что та Ольга – ваша близкая родственница. Или не столь уж близкая? Совершенно не помню, как такая степень родства именуется... У вашего прадедушки был двоюродный брат. Не знаю, что вы о нем слышали, но у вас в кабинете висит старая фотография, где они сняты вдвоем. У двоюродного брата в конце концов родилась правнучка, вот и разгадка шарады, конечно, не у него родилась, мужчины ж не рожают... черт, как же сказать...

Он замолчал, окончательно запутавшись в той чуши, которую начал нести.

– Вяземский? – прямо-таки выдохнула Ольга, округлив глаза. – У отца дома висит родословное древо... Значит, большевики его не расстреляли?

– Везучий был человек, – сказал Мазур с вымученной улыбкой. – Его даже в тридцать седьмом не расстреляли, а выпустили. Умер адмиралом, советским, понятное дело...

Она протянула что-то на испанском.

– Что? – не понял Мазур.

– Ох, простите... – Ольга чуточку смутилась. – Учено выражаясь, соответствует русской реплике «ничего себе!». Смысл такой, слова другие, не вполне приличные... Ничего себе! У нас в семье считалось, что ту ветвь целиком вырезали красные... Я знала, конечно, что и у красных служило немало царских офицеров, но вот уж не думала... Как две капли воды?

Он молча кивнул.

– Бог ты мой, что вы должны чувствовать...

– Вот этого не надо! – чуть не крикнул он. – Только не надо меня жалеть!

– Я и не собираюсь, успокойтесь, – заверила Ольга. – После того, как я видела вас в деле? Там, в поезде? Ничего себе объект для девичьей жалости – русский Рэмбо... Вы, в самом деле, на меня не сердитесь? Я же и подозревать не могла... И тоже – Ольга? А что с ней случилось?

– Несчастный случай, – сказал Мазур, уже справившись с собой. – Не будем об этом, хорошо?

– Я понимаю, – покладисто согласилась Ольга. – И многие... ее родственники живы?

– Их у вас в России немало, – вымученно усмехнулся Мазур. – Если вдруг вздумаете...

Он резко поднял голову, услышав басистый вскрик корабельного ревуна. И тут же понял: на его счастье подвернулся удобный повод прервать мучительный для него разговор...

Небольшой сторожевой корабль, серо-стального цвета, низкий, хищно-вытянутый, шел встречным курсом. Вновь мощно мяукнул ревун, «Хенераль» ощутимо замедлял ход. Сторожевик, разворачиваясь левым бортом, целеустремленно приближался.

Наметанным взглядом Мазур тут же его классифицировал – почти автоматически, бездумно: аргентинской постройки, несомненно, класс «Дротик», оснащен двумя водометными двигателями, значит, идеально подходит для речного мелководья... Автоматическая пушка на баке, крупнокалиберные пулеметы на крыше рубки... а вот станковый гранатомет типа нашего «Пламени», конечно же, в список штатного вооружения не входил, его должны были поставить потом, ну да, из такого удобно шпарить по лесу, где затаились партизаны...

У левого борта уже стояли, расставив ноги, наведя короткие автоматы, полдюжины фигур в пятнистом. Расстояние меж кораблями сократилось до нескольких метров, Мазур рассмотрел на рукавах знакомые понаслышке нашивки: черные круги с алой мордой ягуара. Тигрерос, ясное дело, знаменитый антипартизанский спецназ – Кацуба говорил, по-испански тигреро означает как раз ягуара.

Корабли соприкоснулись бортами – гроздь кранцев вдоль скошенного бока сторожевика смягчила удар. Оба юных солдатика уже вытянулись в струнку, держа винтовки, как это полагалось при здешней команде «На караул!». Спецназовцы один за другим попрыгали на палубу, прошли мимо салабонов, как мимо пустого места, проворно разбежались, занимая позиции согласно некоей диспозиции. Мазур самую чуточку забеспокоился: как-никак он был, строго говоря, самым натуральным шпионом, мало ли что могло вскрыться в столице...

– Ага, удобный случай вас познакомить, – сказала Ольга. – Видите их капитана? Про него я вам как-то и говорила, большой поклонник Сталина, а уж мачо...

В самом деле, офицер, прыгнувший на борт «О’Хиггинса» последним, являл собою образец классического супермена-мачо: добрых метр девяносто, прямой, как штык-нож, лет тридцати, безукоризненно выбрит, густые черные усы подстрижены безукоризненно, поступь тверда, взгляд властен и даже при мимолетном анализе ясно, что он содержит в себе набор соответствующих истин: если вы меня не знаете, вы меня еще узнаете; бей своих, чтоб чужие боялись; я вас выведу в чисто поле, поставлю у стенки и пущу пулю в лоб... Сплошь и рядом такие парни весьма даже неглупы, так что следует срочно взять себя в руки...

Сверху было хорошо видно, как двое солдат сквозь калиточки в высокой решетке ловко и быстро проникают на кормовую палубу – там мгновенно настала тревожная тишина, только российские бедолаги что-то еще горланили, но вот и они заткнулись, угадав по лицам окружающих аборигенов, что пора прикусить язычок.

Похоже, рослые, хваткие и уверенные в себе зольдатики не искали кого-то конкретного, проверяли наугад – держась по-уставному сторожко, страхуя друг друга, чуть лениво бродили между притихшими пассажирами, время от времени выхватывая взглядом то ли подозрительного, то ли просто невезучего, что-то коротко командовали, у одних проверяли документы, других всего лишь охлопывали. На опытный глаз Мазура, разворачивалось стандартное профилактическое действо под девизом: «Слышь, карась, щука не дремлет!»

Не без злорадства он отметил, что незамедлительно появившийся капитан малость подрастерял вальяжность. В тварь дрожащую не превратился, но некоторую резвость в движениях определенно приобрел – быстренько подошел, шустренько протянул пачку каких-то бумаг, держась, словно струхнувший автолюбитель перед загадочно молчащим автоинспектором.

Офицер бегло пролистал иные из бумаг, а иные вернул, так в них и не заглянув, благосклонно кивнул, что-то спросил. В паре метров от них обнаружился Кацуба, взиравший на происходящее, как и надлежит защищенному броней неприкосновенности дипломату: с любопытством, с ленцой, с легонькой досадой на задержку...

Вряд ли эти двое знали, что Кацуба превосходно понимает по-испански, – подполковник не то чтобы это скрывал, просто в людных местах предпочитал не светиться без особой на то необходимости. Вот и сейчас, Мазур расслышал, он в ответ на заданный по-испански вопрос офицера ответил по-английски: мол, дипломат, вашей юрисдикции не подлежу, и т. д., и т. п. ...

Кацуба полез было во внутренний карман за паспортом, но офицер небрежно махнул рукой, перекинулся парой слов с капитаном и направился к белоснежной лесенке, ведущей на верхнюю палубу. Вскоре они с Мазуром оказались лицом к лицу. Мазур постарался напустить на себя столь же небрежно-скучающий вид.

Офицер раскланялся с Ольгой, поцеловал ее протянутую руку – Мазур невольно отметил, что та Ольга не могла похвастать подобной светской грацией, отточенной до автоматизма в семье богатеньких асиендадо, – разразился длиннющей фразой на испанском, судя по реакции Ольги, содержавшей пространный и галантный комплимент. Словно впервые обнаружив поблизости от себя третье лицо, повернулся к Мазуру, поднес пальцы к длинному козырьку пятнистого кепи:

– Капитан Эчеверриа, честь имею...

Его английский был безукоризненным. На отвороте маскировочной куртки Мазур рассмотрел значок, профиль Сталина из белого металла. Однако гораздо важнее было другое...

Военные люди знают, какое множество оттенков, нюансов, потаенного смысла и подтекста может таить в себе столь скучная и незамысловатая на взгляд штатского процедура, как отдание чести. В разных концах света честь, ясное дело, отдают по-разному, на свой манер, но суть оттенков и подтекстов меняется мало. Капитан козырнул Мазуру так, словно брезгливо отмахивался, – и вряд ли это получилось случайно...

А посему Мазур ограничился легким наклонением головы, скупой пародией на былой короткий поклон господ офицеров российской императорской армии. Они смотрели друг другу в глаза с веселой злостью – порой, как и взаимная любовь, электрической искрой меж двумя незнакомыми проскакивает взаимная неприязнь... Мазур откровенно прокачивал его взглядом, прикидывая, каков этот супермен будет в рукопашной. Судя по взгляду капитана, он занимался тем же самым.

Когда пауза стала неприлично долгой, капитан первым разрядил неловкость:

– Желаю господам дипломатам спокойного пути и сногсшибательных научных открытий. Честь имею!

Козырнул с той же брезгливой небрежностью, раскланялся с Ольгой все так же галантно, повернулся и неторопливо спустился по лесенке, звонко печатая шаг. Не останавливаясь, два раза свистнул в короткий никелированный свисток – его солдаты мгновенно потеряли всякий интерес к проверяемым, заторопились на сторожевик. Не прошло и минуты, как серо-стальной кораблик отвалил от борта «Хиггинса». Врубил оба водомета на полный ход и умчался, вздымая пенный бурун.

Мазур, обуреваемый дурацкой ревностью, – он-то какое право имел ревновать эту? – покосился на Ольгу: нет, на близкого мужчину женщина должна смотреть совершенно иначе...

– Потрясающий мужчина, правда? – спросила Ольга с ноткой иронии. – Два раза просил моей руки, да будет вам известно.

– А вы?

– Я, увы, слишком юна и неискушенна, сеньор коммодор. Рано мне думать о замужестве... и притом, мы с ним на очень многое смотрим по-разному, а это чревато будущими трениями, вы не находите? – протянула она голосом невыносимо светской дамы, явно развлекаясь.

– Зато я ему чем-то моментально не понравился, – сказал Мазур.

– Глупости, не в вас дело. Вы ему антипатичны не сами по себе, а как человек, олицетворяющий бесславно рухнувшую империю. Эчеверриа презирает рухнувшие империи, только и всего...

Мазуру показалось, что он ослеп, – но это всего-навсего зашло солнце. Ночная темнота в этих широтах настигала мгновенно, только что было светло, но вдруг, словно повернули выключатель, обрушивался мрак. Несколькими секундами позже корабль озарился электрическим светом: «чистую половину» залило яркое сияние, над «плебейской» зажглась лишь гирлянда тусклых лампочек – на шнуре, протянутом от надстроек к корме. Только ходовая рубка, как ей и положено, оставалась темной. На ее плоской крыше вспыхнул прожектор, в луче, упершемся в берег по левому борту, то и дело загорались алым глаза кайманов. Резче и сильнее запахло какими-то цветами – химия, конечно, настоящие цветы пахнут мягче, это в усиленном темпе заработали распылители, отгонявшие насекомых невесомыми облачками какой-то дряни.

Даже мутно-коричневая вода в электрическом свете стала выглядеть загадочно, словно они плыли по марсианской реке.

– Еще пальнут с берега... – сказал Мазур, глядя на лохматые ветви, проплывавшие на самой границе света и тени.

– Глупости, – уверенно сказала Ольга. – Понадобилось бы совершенно невероятное стечение обстоятельств, чтобы столкнуться с герильеро, – за пароходом по берегу не очень-то угонишься...

Мазур промолчал – и вспомнил о красной ленте, очень может быть, вовсе не привидевшейся тому чудаку. Коснулся локтем кобуры под легким пиджаком: там пребывал в полной боевой готовности бразильский «таурус» восемьдесят второй модели. В противоположность здешним любителям многозарядных пистолетов Мазур предпочитал револьверы – меньше патронов, зато надежнее, ни перекоса, ни лишних хлопот, связанных с осечкой.

– И, насколько я понимаю, вы с ней были в довольно близких отношениях? – спросила вдруг Ольга.

– Она была моей женой.

– Выходит, мы с вами – дальние родственники? По здешним меркам это многое означает...

Мазур затаил дыхание, потом решился:

– Не скажу, что мне нравится быть вашим родственником.

Ольга тихонько фыркнула, без сомнения, правильно уловив незамысловатый подтекст:

– Да? А вы не боитесь, что Эчеверриа вызовет вас на дуэль? Он способен... Не станете же дипломатическим иммунитетом прикрываться... Унизительно для истинного кабальеро. Вообще, коммодор, вы меня, говоря простонародно, ошарашили. Ситуация такова, что и не подберешь сразу слов: у меня, оказывается, была дальняя родственница, вдобавок точная копия, вдобавок ваша жена... Вам трудно?

– Нелегко, – буркнул он.

За спиной у них деликатно раскашлялись. Мазур обернулся без особого раздражения. Кацуба, ухитрившийся подкрасться бесшумно, спросил:

– Я вам не помешал, надеюсь? Сеньор и сеньорита, у меня есть две новости. Первая приятная, вторая... ну, если и не неприятная, то определенно загадочная... Какую последовательность предпочтете?

– Давайте сначала приятную, – тут же ответила Ольга.

– Наша юная парочка, милые гринго, решили устроить нечто вроде бала. С учетом скромных возможностей нашего лайнера, понятно. Капитан не против, даже наоборот, удивился, почему до этого раньше никто не додумался – у него в каждом рейсе рано или поздно кто-нибудь от скуки наталкивается на избитую мысль устроить бал, выпить и поплясать. Там у него припасены какие-то аксессуары, стюарды уже суетятся. Что думаете?

– Давно пора, – сказала Ольга. – Пусть и убогое, но развлечение. А что там у вас загадочного?

Кацуба оглянулся на темную ходовую рубку – внутри сквозь стеклянную стену четко просматривался напряженный силуэт рулевого, – понизил голос и перешел на русский:

– Я перед капитаном не афишировал знание испанского – мелкие хитрости дипломатов, сеньорита... Так вот, при досмотре стал свидетелем прелюбопытнейшего разговора, до сих пор теряюсь в догадках... Предъявив тому бравому офицеру судовую роль и... как это, коносаменты?

– Коносаменты, – кивнул Мазур. – Документы на груз, сухопутно изъясняясь.

– Так вот, на вопрос о характере груза наш бородач, не моргнув глазом, заявил: у него в трюме нет ничего особо интересного: двести бочонков вина для Барралоче, а кроме этого – полдюжины каких-то заколоченных ящиков, о содержании коих он не имеет никакого понятия... поскольку они принадлежат сеньорам русским дипломатам, что подтверждается соответствующими надписями. Офицер послал солдата кинуть беглый взгляд на груз в трюме, этим дело и кончилось...

Мазур подобрался. В трюме не было ничего, принадлежащего им с Кацубой. Кое-что они прихватили из столицы, конечно – ту часть снаряжения, что не особенно оттягивала бы плечи. В конце концов, как признал Франсуа, чуточку подозрительно было бы выехать из столицы вообще с пустыми руками – вот и пришлось кое-что купить: пара самозарядных винтовок, пара помповушек, гамаки и накомарники, всякая мелочевка вроде биноклей, компаса, аптечек и аварийного запаса. Все это, умело упакованное, заняло две объемистые спортивные сумки, пребывавшие в их каютах. И ничего другого...

– Вы с Лопесом, случайно, никаких ящиков не прихватили? – обернулся Кацуба к Ольге.

– А зачем? – пожала она плечами. – У нас только сумки: одежда, гамаки, разные мелочи. Сумки в каютах... и потом, с какой бы это стати, будь у нас некие ящики, мне или Лопесу писать на них, что они принадлежат русским дипломатам? Лопес – полицейский, а я – ответственный сотрудник министерства, к чему нам заниматься мелким мошенничеством? Кстати, по нашим законам, дело подсудное, можно нарваться на серьезные неприятности...

– Я, собственно, вас ни в чем таком и не подозревал, – сказал Кацуба. – Но загадочка, согласитесь, пованивает? У вас будут какие-нибудь версии?

Ольга старательно углубилась в раздумье, длившееся совсем недолго:

– Не стоит ломать голову. Все, по-моему, просто и примитивно. Банальная контрабанда. Барралоче – в ста километрах от восточной границы, там процветает контрабанда, испокон веку... так, по-моему, говорится? О подобных случаях я наслышана, капитаны частенько выкидывают такие номера: поддельные документы, фальшивая маркировка, символы освобожденных от досмотра или не вызывающих подозрений служб и учреждений... С фальшивыми грузами, якобы принадлежащими нашему министерству, полиция уже сталкивалась. Один весельчак, обнаглев, пометил ящики реквизитами ДНГ, никто и близко не подходил, но, на его беду, на причале оказался сотрудник ДНГ, моментально заметил неточности в маркировке, весельчак давно уже похохатывает на каторге...

– И что прикажете делать? – спросил Кацуба. – Неприятная ситуация, знаете ли...

– По-моему, ничего и не следует делать, – подумав, сказала она. – Можно позвать Лопеса, он заставит вскрыть ящики... а дальше? Все равно ближайшая гражданская, военная, полицейская и прочая власть – только в Барралоче. До того – лишь мелкие фермы и индейские деревеньки. Завтра утром позвоню в Барралоче, у меня ноутбук снабжен и спутниковым телефоном... и на причале нас уже будут ждать, с ходу возьмут капитана за роскошную бороду... Как вам план?

– По-моему, ничего лучше и не придумать, – согласился Кацуба. – Только, когда пойдем веселиться, не забудьте, что по-испански я ни словечка не понимаю. Наши попутчики по поезду, голову могу прозакладывать, именно так и думают, я перед ними не светился...

– Вы прямо-таки шпион, – беззаботно улыбнулась Ольга, ничуть не подозревая, какие мысли после такой реплики обуревают двух друзей.

– Скажете тоже, – вздохнул Кацуба. – Шпион должен быть высок и обаятелен, с уверенным взглядом, манерами соблазнителя... когда речь идет о женщинах.

– Иными словами, вы рисуете портрет коммодора? – она, развеселившись, кивнула на Мазура.

– А что, он уже пробовал вас соблазнять?

– Ну что вы, коммодор – воплощение благонравия... Пойдемте, господа? Мне и в самом деле нравится идея насчет бала, нужно переодеться. А с загадочным грузом разберемся в Барралоче...

Она первая направилась к трапу. Мазур, спускавшийся замыкающим, зацепился рукавом пиджака за железную решетку, ограждавшую кормовую палубу. Ольга с Кацубой уже скрылись внутри. Чертыхнувшись, он повернулся к чуточку приржавевшей мелкоячеистой сетке – и обнаружил, что решетка здесь ни при чем. Это человек, стоявший к ней вплотную, просунул пальцы в ячейки и цепко ухватил Мазура за кончик рукава.

– Сеньор? – вопросительно произнес Мазур, слегка дернув рукав.

Тот – он был пониже Мазура ростом, гораздо субтильнее и на первый взгляд никакой угрозы не представлял – покладисто выпустил рукав, беспокойно пошевелился и вдруг сказал:

– Es bonito el dia, senor, verdad?[15]

Мазур его понял: эту фразу он слышал частенько и успел к ней привыкнуть.

– Си, бонито, – ответил он, вполне возможно, безбожным образом греша против испанской грамматики.

Человечек обрадованно зашевелился, передвинулся левее, где было посветлей – Мазур определенно опознал в нем коротышку из поезда, уверявшего сержанта, будто видел пресловутую красную ленту. В лихорадочном темпе перетряхнув скудные словарные запасы, Мазур все же родил подходящий к случаю вопрос:

– Есте, куе паса?[16]

И словно прорвало засорившийся кран: коротышка, то и дело опасливо оглядываясь, ежась, шепотом затараторил, обеими руками изображая выразительные для него самого, но совершенно непонятные Мазуру жесты. Мазур отчаялся выловить в этом потоке слов хоть что-то понятное.

– Есперес... есперен[17], – сказал он в совершеннейшем отчаянии – человек, сразу видно, старался. – Нон хабла эспаньолес...[18] Ду ю спик инглиш, сеньор?

Сеньор, в свою очередь, замотал головой:

– Нон абла ченглезе...[19]

– Тьфу ты, – в сердцах сказал Мазур по-русски. – Что же делать-то? Помедленнее... как же это будет, твою мать...

Собеседник и сам видел, что имеет место диалог двух глухих. Потоптавшись, он заговорил медленнее, внятно, растягивая слова – и на сей раз кое-что стало вырисовываться.

Человечек произнес знакомое «полисиа» и «депто де насьональ гуардиа» – но при этом недвусмысленно тыкал пальцем в Мазура, явно подозревая его в прямой причастности то ли к одной из помянутых контор, то ли к обеим вместе.

– Нон! – сказал Мазур, старательной жестикуляцией решительно отметая столь лестные предположения. – Нон полисиа, дипломатико!

Человечек обеими руками изобразил на физиономии нечто очень похожее на густые усы, тыкал пальцем вдаль – уж не на Лопеса ли намекает? Колотя себя в грудь, несколько раз повторил: «Копре, копре!» И вновь затараторил непонятное.

Отчаявшись его понять, Мазур поднял руку:

– Джаст минут... э-э... уно моменто! Уно моменто! – повторил он обрадованно, вспомнив, что здесь это словосочетание – не строчка из юморной песенки, а вполне осмысленная фраза. – Уно моменто, сеньор! Стойте здесь, здесь! – он потыкал пальцем в палубу и решительно направился внутрь.

В обеденном зале вяло перемещались оба стюарда, натягивая по углам гирлянды цветов, – судя по кислотным оттенкам и полному отсутствию запаха, искусственные. Стулья расставлены по углам, на длинном столе уже оформлен этакий фуршет – с дюжину бутылок, скудная закуска в виде орешков-чипсов-конфеток. Оживленный помощник капитана возился с большим черным магнитофоном, а Лопес, заложив руки за спину, наблюдал за ним с ленивой бдительностью, словно подозревал, что это не магнитофон, а бомба. Больше никого в зале пока что не было.

Мазур проворно оттащил сержанта к двери:

– Лопес, что такое «копре»?

– Как бы вам объяснить, сеньор... – невозмутимо сказал сержант. – Это такой полицейский информатор… платный. А в чем дело?

– Там стоит тот чудак, что говорил вам в поезде насчет ленты. Называет себя копре и что-то пытается мне растолковать, но я ничего не понимаю...

– Ну, давайте посмотрим... – протянул Лопес, тем же мимолетным жестом, что давеча Мазур, коснувшись кобуры под полой белого пиджака.

Они вышли на палубу, приблизились к решетке.

– Где?

– Только что стоял вот здесь... – растерянно сказал Мазур. – Буквально только что...

Посмотрел сквозь решетку на тускло освещенную палубу: там давно уже приутих гомон, улеглась дневная суета, но все еще слышались и разговоры, и гитарный перебор, и пьяная перебранка, как на испанском, так и на русском.

– Поищем? – предложил Мазур, положив ладонь на решетку. – Тут не заперто...

– А стоит ли, сеньор? – протянул Лопес. – Чудак какой-то... Смылся. Может, он и вправду копре, а может, дурачится...

Похоже, ему очень не хотелось бродить в потемках среди третьего сословия в поисках неизвестно чего. Мазуру, впрочем, тоже.

– А может, его, пока я ходил... – Мазур покосился на мутную коричневую воду за бортом, чуточку взбаламученную волной от форштевня.

– Вздор, – решительно сказал Лопес. – Прирезать человека незаметно в таких условиях не так уж трудно, а вот выкинуть его незаметно за борт ни за что не удастся. Смотрите, там все держатся абсолютно спокойно... Не могут же они все быть в сговоре? Пойдемте, сеньор коммодор. Завтра я его найду и поговорю... да и этими загадочными ящиками стоит заняться, сеньорита Карреас мне уже рассказала.

– И все же... Мне показалось, он настроен очень серьезно.

– Но вы ведь не поняли ни слова?

– Увы... – пожал плечами Мазур. – «Депто де насьональ гуардиа», «полисиа», что такое «копре», узнал от вас...

– Ну хорошо, подождем, – терпеливо вздохнул Лопес.

Они постояли у решетки, выкурили по сигарете, но загадочный собеседник Мазура больше не объявился, а на палубе царил прежний покой, нарушаемый разве что пьяным гомоном. В обеденном зале громко заиграла музыка.

– Пойдемте, сеньор? – предложил Лопес с ноткой нетерпения.

Мазур видел его насквозь: когда еще скромному сержанту придется повеселиться на равных в компании, где хватает самых настоящих господ и дам из общества...

Все уже собрались – и Кошачий Фред, державшийся с уверенностью истинного янки, и пожилой пехотный подполковник, державшийся, наоборот, крайне чопорно (представляясь Мазуру, он назвал длиннющую, компонентов из пяти, фамилию патентованного идальго), и инженер с нефтепромыслов с женой, и Сеньор Мюнхгаузен, и желчного вида пожилой негоциант с супругой, и молодой, разбитной негоциант с девушкой, которую он именовал племянницей (чему многие в глубине души явно не верили), и еще с полдюжины ненадолго сведенных судьбой пассажиров «О’Хиггинса». Ничего удивительного не было в том, что помощник явился первым и вновь увивался вокруг Ольги, но и капитан, вот чудо, почтил своим присутствием плавучую вечеринку. Мало того, «первый после бога» изо всех сил старался выглядеть не олимпийским небожителем, а радушным хозяином, исполненным самой теплой симпатии к гостям.

Не было ни особо искрометного веселья, ни натянутости – просто-напросто маявшиеся дорожной скукой путешественники искренне пытались развеяться, насколько позволял скудный ассортимент развлечений. Из каковых имелись лишь вино, танцы и болтовня, но все, в конце концов, относительно, так что полезно вспомнить пословицу о дареном коне...

Случилось, правда, то, что частенько случается и в самых светских компаниях, и в компаниях попроще – безмолвный дамский поединок. Белозубая Мэгги (девица, надо признать, смазливая) явно решила сыграть почетную роль королевы бала, придя в алом платье, невероятно вычурном, украшенном всевозможными причиндалами, точное название которых вряд ли знал хоть кто-то один из присутствующих лиц мужского пола, и Мазур в том числе. Сложная конструкция из модного журнала, похоже, стоившая приличных денег.

Какое-то время она и впрямь королевствовала – пока не явилась Ольга, в довольно простом синем платье, правда, со своими немаленькими бриллиантами в ушах и на шее.

Королева мгновенно потускнела. Дело тут было не в особой пристрастности Мазура – просто-напросто против стандартной штатовской девочки, усредненно-красивой, сытой и опрятной, вдруг начала играть порода. Все в зале это чувствовали. Господа русские дворяне «с кости и крови», в эмиграции отнюдь не бедствовавшие, ненароком слив родословные с потомками гордых кастильцев, привыкших быть царями и богами в своих необозримых асиендах, произвели на свет достойного потомка. Ольге ничего не приходилось играть, в отличие от соперницы, за ней с раннего детства стояли гербы, родословные древа, фамильный гонор, а самое главное – богатство, без которого даже отпрыски королей быстренько превращаются в обычных клерков, с соответствующими манерами и стилем общения...

Мэгги проиграла мгновенно – что, конечно же, понимала. О ней вовсе не забыли, получала свою долю комплиментов, приглашений на танец и откровенных взглядов, но королевой теперь была другая. Не прилагавшая к тому особых усилий, словно бы даже не подозревавшая о немой битве. И бедная Мэгги не всегда и скрывала внутреннее кипение...

Вот только Мазуру эта мгновенная смена царственной особы на несуществующем здешнем троне не принесла никаких реальных выгод, если не считать потаенной гордости за дальнюю, как ни крути, родственницу. Как-то так все время выходило, что ему, несмотря на все маневры, не удавалось оказаться рядом с Ольгой или хотя бы один-единственный раз пригласить на танец. Его постоянно оттирали – разумеется, с соблюдением всех мыслимых светских приличий: то капитан завладевал ее вниманием, то помощник уводил танцевать, то сеньор подполковник вспоминал об общих знакомых из столичного высшего общества, втягивая Ольгу в пустейший, на взгляд Мазура, разговор – сплошное перечисление фамилий, поместий, вопиющих мезальянсов, удачных браков и балов в президентском дворце. Даже сухой, как вобла, негоциант оживился и увлекся настолько, что получил от столь же костистой супруги быстрый выговор украдкой.

Осознав тщету своих усилий и сообразив, что еще немного – и его потуги выйдут на свет божий, откроются публике и предстанут смешной суетой влюбленного недоросля, Мазур нашел в себе силы отказаться от безнадежного предприятия. Протанцевал с женой инженера (особой молодой и, в общем, приятной), светски побеседовал с Сеньорой Костистой (томно обмиравшей оттого, что она с бокалом шампанского в руке общается с самым настоящим дипломатом), рассказал Кошачьему Фреду старательно переведенный в уме на английский анекдот о марсианине в автобусе – после чего с чувством исполненного долга занял позицию у стола, где еще оставалось изрядно шампанского (и, по заверению капитана, запасы можно было в любой момент пополнить). Рядом столь же решительно бросили якорь Фред (прикипевший к одной из двух бутылок виски, выглядевших среди шампанского парочкой вагабундос[20], невесть как затесавшихся в приличное общество) и Сеньор Мюнхгаузен, который ничуть не рвался танцевать и ухаживать за дамами, зато был не дурак выпить, а оросив спиртным душу, начинал плести свои бесконечные байки.

Вот и сейчас, бодро опустошив пару немаленьких фужеров, он пустился повествовать Мазуру с Фредом, как однажды собственными глазами видел на реке Уакалере безмятежно плывущую двадцатиметровую анаконду. Мазур дипломатично помалкивал, Фред откровенно похохатывал, а потом в отместку рассказал про первых голландских колонистов на будущем Манхэттене, которые, чтобы избавиться от лишних ртов, лютыми зимами по особенной, только им ведомой методике месяца на три замораживали своих бабушек, дедушек и прочих бесполезных едоков, а весной возвращали к жизни.

– Абсурд! – выкатил глаза Мюнхгаузен.

– А почему? – невозмутимо вопросил Фред. – Ты, парень, укороти свою анаконду, тогда я, глядишь, насчет голландских бабушек немного подысправлю... Квит на квит, а?

Обиженный Мюнхгаузен надулся, полностью переключив внимание на шампанское. Фред подтолкнул локтем Мазура и тихонько посоветовал со своей обычной простотой:

– Полковник, ты чего киснешь? Ты ее поведи гулять по палубе, а я этому петуху, если надо, ряшку почищу... Луна там, звезды, и прочие кайманы, вы ж с ней одного поля ягода, не то что я, кошачий антиквар...

Мазур взглянул на Ольгу, танцевавшую в объятиях пыжившегося от законной гордости помощника: тьфу ты, даже этот коробейник из Коннектикута заметил...

– Девочкам нужна романтика, как в Голливуде, – продолжал простяга Фред. – Типа того: я, мол, стою на мостике крейсера, гляжу на звезды, а на сердце так одиноко без чистой любви... Что я, не знаю, как моряки умеют? У меня кореш моряк, всех баб штабелями укладывал – так он на авианосце какой-то мелкий хрен пониже боцмана, а ты целый полковник... Не, точно, давай, я его отсеку, а ты веди девочку гулять, от нее ж умом можно рехнуться...

Мазура подмывало воспользоваться советом и принять посильную помощь неожиданного союзника. Не успел – помощник проворно сменил кассету, грянуло что-то томное, в ритме танго, и Мазура ухватила за руку решительно настроенная Мэгги:

– Пойдемте, полковник? Вы словно и не моряк, честное слово, – на женщин смотрите, как на фонарные столбы, вас и заподозрить могут в чем-нибудь другом, хотя я и не знала ни одного морячка, который был бы голубым...

– А вдруг? – сказал Мазур, положив руки ей на талию. – В конце концов, у вас в Штатах голубые нынче – уважаемое меньшинство, скоро, смотришь, и в большинство превратится...

– Надеюсь, обойдется, – отрезала Мэгги, прижимаясь к нему. – Если наш милашка Билли вваливает девочке за щеку прямо в Белом доме – Америка еще на традиционный секс не наплевала... Я вас шокирую, полковник?

– Ну что вы, – сказал Мазур, колыхаясь в ритме. – Приятно видеть сторонницу традиционных ценностей...

– Вот это уже лучше, – сказала подвыпившая Мэгги, закинула ему на шею обнаженную руку и прижалась так, что все недомолвки начинали улетучиваться. – И не пяльтесь вы на эту белокурую светскую стервочку, все равно не обломится, такие, прежде чем пустить мужчину в постель, проверят родословную под микроскопом, у нас в Штатах таких холеных сучек тоже хватает, насмотрелась, и в школе, и в колледже... – В ее голосе звучала нешуточная обида. – Только все они, если копнуть, в душе последние шлюхи...

Этот клинч все меньше напоминал танец – Мэгги прильнула к нему так, что Мазур едва мог изображать медленную пародию на танго, оба раскачивались под стон «битлов»:

You’ll never know how much I really love you,

You’ll never know how much I really care.

Listen, do you want to know a secret?

Do you promise not to tell?[21]

В сторону Ольги неловко было смотреть. Мазур осторожненько попытался чуточку отклеить от себя затянутое в тесное платье горячее тело – не получилось.

– Выведи меня на свежий воздух, – шепнула на ухо Мэгги. – Я, кажется, надралась, нужно проветриться...

– Не так уж и надралась...

– Выведи. А то шампанское на голову вылью, будет скандал...

Плюнув мысленно, Мазур потащился к выходу. Клятая девка повисла на руке, прижималась, как к личной собственности. Едва оказались в коридоре и свернули за поворот, остановилась, ловко прижала Мазура к стене и без лишних разговоров забрала его губы в рот, правой рукой шаря пониже ватерлинии предельно недвусмысленно. Он деликатненько высвобождался. Когда Мэгги попыталась встать перед ним на колени, дураку понятно, для чего, улучил момент и переместился правее по стеночке.

Она осталась на ногах, раздраженно спросила:

– Ты что выделываешься? Не хочешь здесь, пошли ко мне.

– А Дик?

– Дик и не пискнет, будь уверен. У нас свободные отношения свободных людей, усек?

– Это ты так говоришь, – сказал Мазур. – А он может об этом и не знать, выскочит с пистолетом, получится жуткий скандал, я как-никак дипломат, должен думать о репутации...

– Брось. Все так и обстоит. Пошли?

Припомнив кое-что из классики, он громко произнес:

– Ваши ковры прекрасны, но мне пора...

– Какие ковры? Какие еще, в жопу, ковры? – Она подбоченилась, так ничего и не понимая, но догадавшись уже, что ее прелестями решительно пренебрегают. – Ага-а... Западаешь на эту сраную аристократку? Все равно ничего не получится, такие ложатся или под активных лесби, или под каких-нибудь маркизов с наколотым на хрене родовым гербом...

– Хватит, – сказал Мазур уже серьезно. – Давай разойдемся по-хорошему, дорогая.

– Ах ты, дипломат траханый...

Она бросилась, растопырив коготки и всерьез собираясь на совесть пройтись ими по Мазуровой физиономии. Мазур, коему услуги такой, с позволения сказать, визажистки были ни к чему, вовремя поймал ее за запястья и немного попридержал, увернувшись от удара коленкой в пах. Девочка была не из слабых, еще какое-то время трепыхалась, пытаясь его достать, но потом смирилась, не столь уж была и пьяна. Зло бросила:

– Пусти, тварь!

– Отпущу, – сказал Мазур. – Но, честное слово, если опять начнешь дрыгаться, успокою без оглядки на пол. У вас в Штатах, насколько я знаю, феминистки в голос вопят, что к женщине буквально во всем нужно относиться, как к мужчине, не делая сексистских различий? Считай, что их идеи меня достали до самого сердца, проникся и принял... Усекла?

– Пусти, – угрюмо попросила она. – Черт с тобой... Импотент. Буржуазная свинья...

Разжав пальцы, Мазур изготовился, чтобы при необходимости выполнить обещанное. Мэгги, однако, отступила, пытаясь испепелить его взглядом:

– Попомнишь еще, скотина!

Поправила сползшую бретельку и удалилась в сторону бального зала походкой, которая ей наверняка казалась исполненной презрения. Осмотрев себя и обнаружив, что ширинка в результате женских усилий расстегнута донизу, Мазур привел себя в нормальный вид, пожал плечами и пробормотал под нос одну из любимых литературных фраз:

– Таков печальный итог...

В зале продолжалось веселье. Поразмыслив, он потащился на верхнюю палубу и долго торчал там, не мучаясь никакими особенными терзаниями, бездумно глядя, как порой в луче прожектора вспыхивают алыми рдеющими угольками глаза кайманов. «Смело идут речники, – констатировал он. – То ли прекрасно знают здешний фарватер, то ли аппаратура в рубке стоит отличная, с надежным эхолотом можно так лихо переть в лютом мраке...»

Когда во рту стало горчить от сигарет, направился вниз, к себе в каюту. Лечь и выспаться без задних ног, благо время позднее, и пошло оно все к черту...

За поворотом коридора нос к носу столкнулся с Ольгой, уже взявшейся за вычурную ручку двери своей каюты. Никого, кроме них, в коридоре не было, вновь напомнило о себе все прежнее, и Мазур остановился возле нее, застыл классическим соляным столпом.

– Интересно, что у вас произошло? – Ольга уставилась на него лукаво, чуть хмельно. – Милая Мэгги влетела в зал с таким видом, словно ее изнасиловал Кинг-Конг... или, наоборот, отказался насиловать, как ни предлагали...

– Имело место как раз второе, – угрюмо сообщил Мазур.

– Ну, примерно так я и подумала... Интересно, а почему вы проявили столь несвойственную военному моряку нерешительность? – прищурилась она с хмельным, кокетливым лукавством. – Красива, сексуальна, была готова...

– Не нужна она мне, – сказал Мазур и, придвинувшись вплотную, неожиданно для себя бухнул: – Я не могу без тебя...

Подняв брови, Ольга смотрела на него снизу вверх серьезно и чуть беспомощно, прикусив нижнюю губу – еще один знакомый по прежней жизни жест...

– Послушай, – сказала она тихо. – Я не монашка и не ледышка. Могу тебя впустить... если только ты точно знаешь, чего от меня хочешь. А ты знаешь? По-моему, нет. Я ведь не она, и мне вовсе не хочется, чтобы с помощью моего тела кто-то всего-навсего воскрешал милые сердцу воспоминания... Я же буду чем-то вроде резиновой куклы, сделанной по особому заказу...

– Да, конечно, – смятенно сказал Мазур, пылая от стыда. – Прости, сам не знаю...

– Прощать тут не за что, – сказала Ольга все так же тихо. – Ты только, пожалуйста, не забывай, что я – это я. Спокойной ночи, господин каперанг.

Она привстала на цыпочки, коснулась губами его щеки и в две секунды исчезла за дверью. Мазур поплелся прочь. Ноги сами привели в «бальный зал» – там уже наполовину поубавилось веселившихся, Мэгги танцевала с помощником, Фредди и Мюнхгаузен по-прежнему торчали у стола.

– Эй, а мы тут как раз спорим, полковник, – обрадованно повернулся к нему Фредди. – Этот чудак не верит, что русские пьют виски стаканами, а я ему доказываю – пьют, столько народу это видело... Скажите веское слово, а? Я с ним на полсотни баксов стукнулся. Вы ж полковник, дипломат, вашему авторитетному слову он поверит...

Мазур молча взял бутылку «Джим Бим», выбрал чистый фужер граммов на сто пятьдесят, набулькал до краев. Он не играл – ошарашить себя алкоголем хотелось до того, что скулы сводило. Чуть отстранившись, чтобы не капнуть на белые брюки, примерился и ахнул одним глотком. И не дождался привычного ожога, огненного комка, прокатившегося бы по пищеводу. Принюхался – нет, чистый виски, без дураков...

Сеньор Мюнхгаузен таращился на него, выкатив глаза и раскрыв рот. Усмехнувшись, Мазур указательным пальцем подвинул его челюсть на место – деликатненько, чтобы, не дай бог, не прикусил язык. Налил себе еще, примерно половину, выпил столь же залихватски. На сей раз ощутил и вкус, и алкогольный жар в глотке. Из угла на него пытливо уставился Кацуба, Мэгги, склонившая голову на плечо помощнику, послала презрительный взгляд. Сидевший рядом с Кацубой Дик взирал на свою ветреную подружку, слившуюся с юным речником чуть ли не в единую плоть, с философическим смирением старого мудрого даоса. Пожалуй, насчет свободных нравов она не врала...

Мюнхгаузен что-то попытался спросить, но Фредди решительно отодвинул старичка и с неожиданной для него участливостью сказал Мазуру:

– Брось, полковник, не стоит она того, ни одна не стоит... Давай лучше хватанем по-русски, я тебе докажу, что и янки из Коннектикута перед таким сосудом не оплошает... – Взял фужер Мазура, придвинул себе чистый и налил виски, примерно на две трети. – Хлопнем, а?

– Хлопнем, – сказал Мазур.


Глава шестая Особенности национальных железных дорог | Возвращение пираньи | Глава восьмая Не то чума, не то веселье на корабле...