home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая

Высокое искусство дипломатии с наганом под полой

Мазур, подтормаживая то и дело, без ненужной лихости съехал по крутому и извилистому спуску, повернул вправо, остановился перед знакомыми высокими воротами, украшенными продолговатой черной телекамерой. Буквально через несколько секунд они неспешно распахнулись без всякого участия человеческих рук.

Он провел машину внутрь, остановился метрах в трех от ворот, как и надлежало воспитанному гостю здешних мест. Заглушил мотор, вылез, выжидательно остановился у дверцы.

Тишина. По бетонированной дорожке вдоль стены прохаживался молодой человек с овчаркой на поводке, старательно притворяясь, будто никакого такого Мазура и не видит вовсе. От самого большого особняка по выложенной фигурной плиткой дорожке уже торопился его вылитый брат-близнец, только этот был без овчарки. Он кивнул и, встав вполоборота так, чтобы не загораживать Мазуру дорогу, вежливо сказал:

– Вас ждут, господин адмирал.

Столь же галантерейно кивнув, Мазур направился знакомой дорогой – вестибюль с двумя выжидательно замершими на диване мордоворотами при галстуках и оттопыренных пиджаках, широкая лестница на третий этаж, сверкающая приемная, куколка-секретарша.

Гвоздь поднялся из-за стола, чуть раскинув руки, самым непринужденным тоном произнес:

– Ну что ж, как говорится, гора с горой… Садитесь, дорогой мой Кирилл Степанович. Пить будете что-нибудь? Тут еще все бутыли остались, что в прошлый раз для вас были приготовлены с учетом привычек…

– Нет, спасибо, – сказал Мазур, усаживаясь. – За рулем я нынче, а номера у меня на машине без всякого подтекста, не то что в вашем хозяйстве…

– Да глупости какие! Звякните, решим в два счета…

– Да нет, – сказал Мазур. – Совершенно не тянет пить в это время дня, уж не обессудьте…

– Вольному воля… – Гвоздь смотрел на него выжидательно, с легкой улыбкой. – Все мы люди, Степаныч, все человеки, так что не буду тянуть кота за хвост и перейду к делу. Неужели стряслось что-то? Каюсь, сгораю от любопытства, никак не могу взять в толк, зачем я вам понадобился. Как ни ломал голову, не могу понять. Не настолько же вы пошлый субъект, чтобы задним числом денег просить, после того, как с гордым видом отказались от всякого презренного металла? Хотя, если считаете, что вам полагается, бога ради, вы мне одолжение сделали нехилое…

– Да нет, ничего подобного.

– А, ну да, – сказал Гвоздь, хитро поблескивая глазами. – У вас же осталась на руках одна картинка, завалященькая на вид, но в благополучных Европах вам за нее дадут без особых торгов целый чемодан баксов…

– Вынужден вас разочаровать, Фомич, – усмехнулся Мазур. – Сдал я сию картинку как вещественное доказательство. Воспитание такое, что поделать. Как ни ломал голову, не придумал, зачем мне целый чемодан баксов.

– Серьезно, сдали?

– Я ж говорю, воспитание такое… – пожал плечами Мазур. – А вы, значит, уже в курсе насчет картинок?

– И лошадок тоже, – кивнул Гвоздь. – Это называется – не было у бабы хлопот… Приходится теперь возле Томки держать постоянно полдюжины лбов, потому что сдавать куда-нибудь в банковскую ячейку она своих коняшек никак не хочет… Итак, презренный металл отпадает. Что ж еще? Если б вы на меня обиделись настолько, что решили бы на тот свет отправить, вряд ли стали бы культурно звонить и о встрече договариваться, а?

– Да уж… – сказал Мазур, глядя на лежавший между ними журнал с глянцевыми страницами, цветными фотографиями. – Все было бы прозаичнее и незаметнее…

– Тогда? Я вас умоляю, не томите душу!

– Я к вам пришел не по собственному желанию, Фомич, – сказал Мазур нейтральным тоном. – В данный момент ваш покорный слуга – нечто среднее между парламентером и послом…

– Ого, – сказал Гвоздь быстро, и в глазах у него на миг мелькнула холодная осторожность. – Парламентеры – они, Степаныч, насколько я помню, главным образом на войне бывают…

– Я же говорю – то ли парламентер, то ли посол, – сказал Мазур без улыбки. – Речь вовсе не обязательно должна идти о войне…

– Интересно. Это какая же должна быть персона, ежели она в качестве парламентера адмирала использует?

– Адмирал – еще не господь бог, – сказал Мазур. – Над любым адмиралом начальство есть…

– Понятно. И что ж от меня начальство хочет?

– Дипломатия лишняя ни к чему? – усмехнулся Мазур.

– Да ну ее к лешему…

– Тем лучше, – сказал Мазур. – Ежели брать быка за рога… Мне нужно незамедлительно допросить Лару. Надеюсь, она не под свежим асфальтом обитает где-нибудь на окраине?

– Да нет, какой там асфальт, – щерясь, сказал Гвоздь. – Слишком просто было бы и слишком для сучки легко. Что я ей обещал, тем и занята в поте лица, украшает своей персоною один тихий бордельчик без вывески. На проспект ее выпускать – это я так, для красного словца. Не стоило ей свободу давать, умна, паршивка, поди угадай, как она свободой на проспекте распорядится…

– Тем лучше, – сказал Мазур. – Тихий бордельчик – в принципе, идеальное место для беседы по душам…

– Зачем? – спросил Гвоздь тихо, не сводя с него холодных глаз.

– А если не объяснять, Фомич? – спросил Мазур с простецкой улыбкой. – К чему вам чужие мрачные секреты, не имеющие, честное слово, никакого отношения к вашей, гм, основной деятельности?

– Пуганая ворона куста боится, – сказал Гвоздь. – Не люблю я вокруг себя ничего непонятного. А ты мне предлагаешь явную непонятку… Перебор, адмирал, извини. Ты уж будь любезен, откровеннее…

– Хорошо, – сказал Мазур, извлекая фотографию. – Не приходилось ли вам, Фомич, лицезреть где-нибудь в натуре вот эту красоточку? Здесь, в Шантарске, я имею в виду?

Гвоздь какое-то время разглядывал снимок с непроницаемым выражением лица. Что на самом деле творилось у него в мозгу, узнал он Гейшу или нет, Мазур не мог определить – Шерлок Холмс из него был никудышный, особенно когда речь шла о Гвозде, получившем нехилую жизненную закалку.

– Черт его знает… – сказал Гвоздь, подвинув снимок к Мазуру. – И врать не хочу, и порадовать нечем. Может, и видел где-нибудь… но уж, безусловно, не знаком. Жизнь не сводила. А она – кто?

– Да так, пустячок, – сказал Мазур. – То ли разведчица, то ли шпионка, дело вкуса, какой именно термин выбрать. Впрочем… Я – человек старой закваски, каюсь. Привык, что наши – всегда разведчики. А ихние – всегда шпионы. Так что, с моей консервативной точки зрения, пожалуй что – шпионка…

– Ух ты! Настоящая?

– В том-то и соль, – кивнул Мазур. – Я серьезно, Фомич. Не буду рассказывать, чем она в нашей губернии, мышка-вострушка, занимается, вам это совершенно ни к чему, право. Но она – здесь. Никаких сомнений. И працует она где-то в той самой системе, которую до недавнего времени изволила возглавлять ваша супруга. Снует по каналу, через который на ту сторону идет «черный антиквариат».

– Ларка знает?

– Вот это мне и хотелось бы установить, – сказал Мазур. – Пока что – гадать не берусь. Может, да, а может, и нет. Скорее всего, нет. Так частенько случается, это не романисты выдумали, – когда разведка примазывается к нелегальным каналам, идущим через границу. И, как правило, мало кто из господ контрабандистов знает подлинное лицо иных своих сообщничков.

– Хочешь откровенно, Степаныч? – спросил Гвоздь. – Меня эти ваши шпионские дела нисколько не занимают и не прельщают. – Он мимолетно усмехнулся. – Я, знаешь ли, твой ровесничек, а потому – тоже старой закваски. Когда все шпионские дела проходили по такой статье, от которой следовало бежать, как черт от ладана… Ну, с тех пор много воды утекло, кодекс помягчел, по крайней мере, в шпионской его части, но все равно… Не хочется мне лезть во все это. Я – справный мужик, понимаешь? У меня изба, хозяйство, скотина в хлеву мычит, хлеба колосятся и все такое… Не хочу я лезть в чужие игры…

– Иными словами, не болтать мне с Ларой по душам?

– Степаныч… – досадливо поморщился Гвоздь. – Оно мне надо? Это ж означает, что с вами, как ни крути, придется в какие-то отношения вступать – именно так это и называется, уж ты не лукавь… Один бог ведает, что вы там из Ларки выдоите и с кем потом информашками поделитесь…

– А моего слова мало? – поднял бровь Мазур.

– Степаныч! – проникновенно сказал Гвоздь, картинно приложив руки к груди. – Тебя я уже изучил от и до. Будь это чисто твоя игра, я бы твоему слову верил, без колебаний, сам бы тебя к этой стерве отнес и свечку бы подержал, возникни такая надобность. Но ты ж не от себя самого пришел. За тобой – орда начальничков, масса совершенно неизвестного мне народа… Можешь ты мне дать гарантию, что это куда-то на сторону не унырнет?

– Не могу, – подумав, признался Мазур.

– Вот видишь… Извини, но…

– Фомич, – сказал Мазур тихо и чуть ли не с грустью. – Давай еще раз все обдумаем… Ты не подумай, бога ради, что я тебе угрожаю, я ж понимаю, как тебя жизнь била, как ты привык на угрозы плевать с высокой колокольни… Я просто хочу тебе ситуацию обрисовать детальнейше. И без угроз, и без недомолвок. Повторяю, я ж не сам пришел, Фомич, не по своему капризу. Меня контора послала. А у конторы этой есть испокон веков только два состояния – в отношении своем к внешнему миру и всем населяющим его индивидам: она либо равнодушна, либо смертельно опасна. И только так, третьего не дано, понимаешь? Я не поэт, за метафорами не гонюсь, но если бы мне поручили придумать образ, я бы изобразил нечто вроде дракона с компьютером в бронированной башке… Контора, конечно, не та, что лет двадцать назад, чешуя пообсыпалась, задняя левая лапа хромает и все такое прочее, – но жив дракон, и компьютер в башке исправно жужжит и щелкает… И нет ни морали, ни законов, ни лирики. Есть одна железная необходимость. Если приказано достичь конкретного результата – будь уверен, результат выдерут с мясом и с кровью. Нет словечек вроде «не получилось» и «жалко»… Уж я-то знаю, я в этой системе живу всю свою сознательную жизнь, лет тридцать с гаком, как только форменку надел… отдельные хомо сапиенсы еще могут рассуждать, жалость испытывать, учитывать чины-ранги-положения, а вот система ни жалости, ни колебаний не знает. Прет гусеницами по головам… Я не угрожаю, Фомич, я просто толкую, как битый жизнью с битым жизнью…

Он встал, подошел к окну и, заложив руки за спину, смотрел во двор – чтобы дать собеседнику хоть какую-то иллюзию свободы выбора. Никогда не стоит перегибать палку, особенно когда речь идет о субъекте с весьма специфическими понятиями о собственном достоинстве…

– Храбрый ты человек, Степаныч, – бесстрастным, жестяным тоном произнес у него за спиной Гвоздь. – Наезжаешь этак вот – и не боишься затылочком ко мне поворачиваться…

Не оборачиваясь, Мазур ответил спокойно:

– Ну, я ж не держу тебя за мелкого фраера, Фомич. Все ты понимаешь. Разруби ты меня хоть на двести кусков – дело-то не во мне, грешном, а в той самой системе, что не умеет гусеницы на задний ход переключать. И не наезжаю я на тебя, честное слово. Мне в жизни пришлось совершить столько… вещей, которые можно со спокойной совестью называть и наездами, что отнюдь не горю желанием лишний раз бежать в атаку с оголтелым воплем «Ур-ря!». У меня – приказ, у меня – начальство, у меня – система, которая третьего состояния не знает, хоть ты лоб себе разбей…

– Эх, Степаныч… – сказал Гвоздь. – Ну не тем ты занимаешься, не тем… Цены б тебе не было на сходняках и терках. Далеко не всякий может так изячно наехать, как ты только что. И главное, с тебя персонально взятки гладки. Оказался товарищ Гвоздь тупым и несговорчивым – дядя Мазур тут и ни при чем, ручки у него перед покойным чисты, это все система виновата…

– Не я эту жизнь на грешной земле выдумал, – сказал Мазур негромко. – И не я ей законы писал… то же самое ты о себе сказать можешь, правда, Фомич?

– Пожалуй что, – сказал Гвоздь. – Надо же, как оно все совпадает в цвет, что у вас, что у нас… Или я буду иметь дело со своим в доску Степанычем, совестливым и обаятельным, или сменит его незнамо какой отморозок с тремя ножами в зубах, с которым и говорить-то нельзя… А в общем, что бутылкой об кирпич, что кирпичом по бутылке.

Мазур удивленно оглянулся на него, сделал непроизвольное движение, вновь посмотрел вниз, во двор.

– Что такое опять? – Гвоздь несколькими мягкими кошачьими шагами преодолел разделявшее их расстояние.

Там, внизу, в сопровождении немолодой особы в строгом деловом костюме, вприпрыжку шагал по дорожке тот самый малыш, трехлетний кареглазик.

– Да понимаешь… – досадливо сказал Гвоздь, продолжал быстро, нарочито грубо: – Короед-то при чем? Он-то привык, что – папа… Может, и получится из парня толк? И вообще, еще неизвестно на сто процентов… Генетика твоя, как-никак – продажная девка заокеанского империализма, так что… Ладно, давай о деле. – Он крепко взял Мазура за локоть, решительно повел к столу. – Подумаешь, дите, ничего интересного… В общем, ты меня уболтал, Степаныч. В конце-то концов, вы – не милиция, так что особенного позора вроде бы и не усматривается… Посодействую родной контрразведке, что уж там. На том свете все равно ни единого греха не снимут, но жить на старости лет будет немного спокойнее…

Он невольно бросил взгляд за окно, где гулял пацанчик, который по всем законам генетики никак не мог оказаться его родным сыном.

«Я догадываюсь, кажется, – подумал Мазур. – Понимаю, отчего ты позволил себе так размякнуть душою. Боишься остаться один, совсем один…»

И тут же вспомнил, что он-то как раз и ухитрился остаться совершенно один на нашем тесном глобусе…

– Помнишь Бычу? – спросил Гвоздь. – Он парнишка толковый, я его с тобой и отправлю к Ларке. Только смотри, одно железное условие: товар не портить. Пусть подольше сохраняет товарный вид, ей еще там пахать и пахать…

– Заметано, – сказал Мазур. – Чисто словесный допрос, какие там излишества… Фомич, ты, точно, так и не пересекался нигде с этой девицей, которая мне позарез нужна?

– Да говорю же! – выпалил Гвоздь.

Физиономия у него была честнейшая, взгляд – младенчески чист. И все же, все же… У Мазура были подозрения, что ему, мягко скажем, сказали неправдочку. Он не был, конечно, Шерлоком Холмсом, но в движениях человеческих, в пресловутой вазомоторике разбирался отлично. И у него создалось впечатление, что, с невинным лицом открещиваясь от всякого знакомства с Гейшей, Гвоздь тем не менее сделал некие почти незаметные движения, находившиеся в противоречии со словами.

И еще этот журнал – многоцветный, глянцевый… С огромными снимками тяжеленных золотых причиндалов, украшавших некогда скифских вождей. Золото из кургана, раскопанного примерно там, где промышляли насчет древностей Ларочкины подельщики. Ничего удивительного – курганов в тех местах столько, что хватит на всех и еще останется…

Одним словом, подозрения у Мазура были. Но он и так достиг поставленной цели, остальное можно и отложить на потом…


Глава первая В путь, в путь, кончен день забав… | Пиранья против воров-2 | Глава третья Миша, ты сегодня идешь в гости к Маше…