Annotation

Когда приходит истина? Когда появляется спасительный навык отделять зерна от плевел, иллюзии от идеала? Надо ли для этого ждать редкостного снегопада в фиолетовой мгле, в котором иллюзии, фантазия и реальность вдруг объединяются в мистическом кружеве событий, чтобы сообща сбросить, наконец, пелену с уставших глаз. Или надо пережить необыкновенную любовь, когда иллюзии одна за другой превращаются в пыль и прах? Или же суметь сохранить в оголтелом пролетарском экстремизме, покушавшего изменить основу жизни, чистый свет души, с которым когда-то «водила молодость на кронштадтский лед», как полуфабрикат человеческого материала для будущих поколений. А то и через увлечение новомодными оздоровительными практиками увидеть истинную дорогу к личному бессмертию, в точности повторяя известный постулат «от великого до смешного один шаг». Суметь противостоять вековым заблуждениям. Так или иначе, в той или иной мере, но обо все этом сказано в предлагаемом сборнике. Для пущей основательности добавлены два рассказа из книги «Пирамиды преступных желаний», и в качестве тонкой интриги — две главы из книги «Русская ось колеса Сансары», эпиграфом к которой служат строки из романа «19Q4» Харуки Мараками и один из принципов легендарного Георгия Гурджиева.

Сергей Усков

Небесная черная метка

Сергей Усков
Небесная черная метка

Небесная черная метка

«Нам книги вырыли могилу»

Э. Верхарн

В вечерних сумерках сыпал крупный жемчужно-белый снег. Взъерошенные снежинки величиной с жухлый березовый лист в пору золотого листопада, суматошно проплясав долгий путь с небесных круч, мягко ложились на стылую твердь. Точно неисчислимые вассалы грянувшей зимы, торопились выбелить цепенеющий окрест: землю, деревья, высотные дома, фонари, дороги — очертания которых растворялись в снежной кутерьме, и желтые пятна окон мерцали как далекие звезды неопознанных миров.

Два уличных фонаря на автобусной остановке были окутаны оранжевым облаком искусственного света, казалось бы, безмятежно разлившегося и уходящего вдаль бесконечной гирляндой желто-белых шаров. На этот крохотный оранжевый островок света вдруг вынырнул длинный грязный автобус с озабоченно рыкающим мотором и встал, как вкопанный. Открылись двери, и из темного нутра битком набитого салона выскочил юноша. Он был одет в черную дубленку до колен, над поднятым воротником которой возвышалась черная норковая шапка. А из-под шапки выглядывало тонкое усталое лицо присмиревшего от каких-то нелегких и тягостных мыслей совсем еще молоденького паренька.

И в тоже время любопытство и надежда, с чем ждут чудес в новогоднюю ночь, временами оживляли грустные глаза. В один из таких моментов, когда между плечами и спинами юноша узрел в заиндевелом окне обшарпанного салона что-то, разительно отличающееся от сутолоки хмурых пассажиров, и в мгновение решил нарочно выйти из автобуса за несколько остановок до своей. Выйти, чтобы поглядеть на роскошный снегопад в фиолетовой мгле, побыть наедине в самой гуще снега и найти окончание пытавшим его мыслям.

Тогда, еще в автобусе, взглянув на странное смешение как будто бы хаотичного движения тончайших кристаллов воды, вбирающих краски уходящего сумрачного дня, юноша подумал, что не иначе как в этот снегопад произойдет нечто значительное, и что никак нельзя упускать эти мгновения. Надо вдоволь нагуляться в торжественном падании снега так, чтобы почувствовать себя, скажем, одиноким деревом, которому выпала злая доля выдержать натиск нашествия снежной армады — не согнуться и не сломаться, в корнях сохраняя жизнь. Сравняться с самим снегом и постигнуть его мертвящее великолепие. Стать безымянной частицей творившегося природного действия.

Подобные редкостные снегопады происходят исключительно накануне чего-то примечательного, важного, таинственного — не такого, как прежде. Это редкая минута откровения и познания одной из граней великой тайны бытия, где любовь, возможно — краеугольный камень. Но какая она, эта любовь, к чему и к кому?

И, когда он уже шагал среди бешено кружившихся снежинок, необычная тревога живо будоражила воображение. Верилось, что еще одно мгновение, еще один шаг — и ясность придет во все его дела и мысли. «Хотя, это очень уж наивно. Разве может быть такое, чтобы одно мгновение вызвало к жизни какую-то чудодейственную мысль — и былое, мрачное и мятущееся, прахом разлетелось бы в тартарары? Нет, это невозможно. Слишком много скопилось неприятностей, и слишком большая из них лепится беда. Почему, осторожно оглашая в себе это, как будто бы благодатное слово — любовь, все во мне отзывается ноющей болью?.. Как удивительно, — думал юноша, — и это в такую пору, в такую погоду, когда холод, злой хозяин, озабочен лишь тем, как скорее уничтожить малейшие признаки исчерпавшей себя жизни, и этот удивительный снег есть всего лишь результат охлаждения перемещающихся воздушных масс. Но это же не так! Ах, этот снег! У снега тысячи лиц и названий. Крохотные физиономии снежинок строго индивидуальны. С чего бы вдруг, именно в эту пору, я жажду красоты и спешу искать ее следы в обледенелом заснеженном царстве. Это, скорее, какая-то чудная блажь. Не лучше ли подумать о домашнем тепле, о чашке чая, о искусственном свете, о вечерней газете, о простой и милой девушке Тане, недавно поступившей к нам на работу — поискать удовольствие вот в этих понятных занятиях, а не бежать сломя голову за какой-то чистой и возвышенной радостью в жестокий мир, объятый холодом и хаосом. Господи, как я хотел бы забыть эту тревогу и жить привычной канителью: работа, дающая материальные средства, часть из которых пустить благоразумно на сбережения, другую часть ухлопать на все, что может занять и развлечь: книги, музыка, театр, путешествия и пр. и пр.; разрабатывать перспективу создания семьи и подыскивать себе достойную девушку — это хорошо, это понятно. Да вот стоит начать жить по такой схеме как старая подружка хандра погрузит то в сон, то в беспокойство, подтолкнет повыть на холодную никчемную луну, ехидно напомнит, что самое главное, самое ценное, подлинное — упущено. Упущено! Почему я тревожусь тем, что не могу понять? Что не дает покоя: неуемная гордыня? Сомнение в правильности выбора объекта своего внимания? Откуда ощущение, что занимаюсь несусветной чушью, и никогда мне не полюбить по-настоящему простую и милую девушку Таню. А я, отрекаясь от нее и собираясь, к тому же, уволиться с работы на механическом заводе, верно, менее всего годен на изобретательство чего-то качественно нового, недостающего. А вдруг его и выдумывать не надо — оно рядом, протереть глаза получше, сердце открыть настежь, пнуть ногой комок снега и невзначай обнаружить в поднявшемся снежном вихре — клад золотых монет! Тайный старинный свиток с утерянной истиной! Придирчиво рассматривая, анализируя вехи истории, без особого труда можно сразу отметить, что тысячи лет человечество добивалось того, что называется гармонией, и вся история — история попыток ее создания. Где-то щепок нарублено больше, чем построено; где-то крови пролито больше, чем рождено новой. Различные идеи, коллизии, планы, проекты, институты мировоззрений; беспощадные баталии как мировоззренческие, так и реальные с ужасающе смертоносным и разрушительным как оружием, так и сознанием. Зыбкая вера, что, якобы, есть новая парадигма, контур которой вот-вот обрисуется. Негативное последствие грубых ошибок, просчетов, неудач собираются в угрожающую силу, готовую не то, чтобы потрепать миллиардное население новыми эпидемиями и катастрофами — саму планету превратить в облако пыли. Сколько исполинских умов тонкой вязью изощренной мысли пробовали объяснить вековечную загадку гармонии! И, между тем, если бы им сполна это удалось, мне не было бы нужды бродить здесь в кромешной тьме. Да что там! В самом деле, правильно мне говорят мои немногочисленные друзья: выбрось этот невнятный туман, эту дурость из головы, живи просто, как мы, довольствуйся уже тем, что есть, мол, каждому сверчку свой шесток. Будет горько — выпей стопку. Приземли свою мечту. Может быть, я так и сделаю… причем сегодня. Вот приду домой, сожгу все свои записки, томики любимых писателей, зарекусь никогда не думать о том, что лучше не знать. Баста! Работа у меня уже есть, есть и возможность перейти на более респектабельное место. Подыщу какое-нибудь увлечение, и не одно сыщу хобби. Останется изыскать способ, как снова подступиться к Тане. Она будет мой самый близкий человека, который и дополнит, чего мне недостает. Еще лучше суметь оставить Таню в прошлом — найти другую представительницу женской половины человечества. Не столь важно конкретное имя. Она — женщина! Великое, благодатное создание природы! Она сможет заслонить своим богатым естеством тот дальний свет, что непонятно тревожит и восхищает. Ее осторожность, внимательность, чуткость, мягкость, ее строгая изобретательность и инстинктивное влечение к дому, теплу, ласке — вот, что мне нужно и что я смогу обрести, поселившись с ней под одной крышей. Я ее буду любить и в одеянии нимфы, и кормящей наших детей, и с веником и тряпкой, прибирающей наш дом. Как бы только скорее увидеться, встретиться! Я хочу верить, что отчасти она такая же мечтательница, как, по большей части, и я. Это важно, потому что главное в семье — единомыслие и единодушие. Она уже имеет первый опыт реальной жизни, Она жаждет мужчину в постоянное пользование, чтобы утвердиться и раскрыться самой полностью. Я уверен, что она ждет меня. Ее щеки пылают от нескромных желаний и, вместе с тем, ее девический стыд стоит на страже и, как верный пес, гонит прочь чуждых временщиков, похотливых и самодовольных, снедаемых гадкою страстью сорвать и смять цветок вместо того, чтобы холить и нежить. Моя милая, я чувствую, час нашей встречи настал. Наверняка сейчас по моему тысячекратно повторенному желанию разверзлись врата сокровенных высших сил, и всемогущая главенствующая сила творит телесную форму моего мысленного образа. Еще мгновение — из снега, ветра и мороза сотворится самое желанное. Еще несколько шагов — я увижу тебя, моя женщина. Как по таинственному зову собираются весной и осенью птицы, так и мы вышли оба погулять в этом фантастическом снегопаде. Мы сразу узнаем друг друга, никогда прежде не видевшись. Мы обнимемся, как после долгой-долгой разлуки, расскажем, что было в неуютные годы одиночества, и навсегда соединим наши руки… чу! Что это? Что за странное движение там, вдали, у поворота? Верю я — это ты! Я бегу!»

Юноша решительно ринулся в снежную кутерьму. Вдруг — о небо! — послышался слабый вскрик и вслед за ним пронесся шум, какой бывает, когда падает человек. «Ага! — воскликнул юноша. — Я не ошибся. Она здесь! Мои позывные услышаны». Юноша живо подбежал к лежавшему неподвижно человеческому телу, предвкушая многорадостную встречу, схватил за обшлага шубы, приподнял, глянул нетерпеливо в лицо и — отпрянул. Увы! То была не она. В его руках была не прекрасная дева, но маленькая ссохшаяся старушка, похожая на восставшую из небытия мумию.

Он со смущением поставил старушку на ноги, на всякий случай извинился. Реликтовая бабулечка пугливо оглядела незнакомого парня и засеменила мелкими шажками скорее прочь, охая и слабо причитая. Заспешила наперво к детским санкам, на которых лежал засыпанный снегом большущий мешок, взялась за веревку, привязанную к передней поперечине своего неказистого железного помощника, и черепашьим ходом поволокла поклажу.

Неудачливый искатель внимательно, ни на минуту не отрывая глаз, наблюдал за старухой. Что-то в ее облике поражало. Он вдруг захотел дознаться, что же его потрясло. Когда он поднимал старуху и обратил горящий жадный взор на ее лицо — холод прошел по жилам. Жуть! Никогда не приходилось видеть столь обезображенного увяданием лица: казалось, оно давно уже умерло, и бедная бабушка таскает на себе посмертную маску.

Кожа была пергаментного оттенка, высохшая и стянутая глубокой сеткой морщин. Закостеневшие морщины рассекали и стягивали синевато-черные губы так, что три кривых зуба выдавались над ними буграми. Шамкающий рот поминутно обнажал остальные редкие гнилостные обломки, за которые зацеплялся то ли язык, то ли сами губы и щеки — голос дребезжал, шипел и потрескивал, как раритетная виниловая пластинка, которую давно пора выбросить. Брови и ресницы, похоже, напрочь выпали, что и следа нет. Глаза, как у рыбы, неподвижны, круглы и таинственны.

Должно быть, падение старухи, ее испуг исказили и сверх обычного обезобразили лицо, которое в дневном свете, пожалуй, не содержало бы такой уж умопомрачительной доли леденящего и омерзительного. Но в эти минуты… «Ну, ровно Баба Яга, как и Дед Мороз, спешат с одних зимних праздников на другие!» — подумал он. Это непритязательное полушутливое сравнение неожиданно тронуло самые глубины, самое основание сегодняшнего настроя юноши и вызвало целую — вереницу фантастических образов.

Ведьма! Да это же ведьма! Настоящая ведьма!

— Эй, ты! — окликнул юноша. — Ты кто? Почему шастаешь по такой непогоде?

Старуха оглянулась и что-то глухо буркнула. Юноша слов не разобрал — голос ее шипел и скрежетал. «Полно!

Разве это благочестивая бабушка? А что, если нет вранья в старинных преданьях. В какой-то неведомый никому час восстают мертвые из гроба, в полнолуние перед Рождеством собираются ведьмы на шабаш. Земля, ее ноосфера, так пропитывается злом и отчаянием, что происходит обвал неудач, ссор, конфликтов, катаклизмов. А что, если сама верховная ведьма, сама Смерть пожаловала ко мне. Пришла, чтобы посмеяться надо мной, являя собой знак высшего предначертания, толкующего и внушающего, что все мои желания тщетны, что одна Смерть придет однажды и скажет: «Здравствуй, голубчик! Умаялся, поди-ка, бедняжка? Пора и помирать, дружок». Смерть одна — чего нельзя отрицать, что есть непреложная правда жизни. Видение Смерти — это намек на мое будущее. «…И тот, пред кем вся жизнь, расслышал зов могилы. Судьба счастливая дала мне первый день. Судьба жестокая второй мой день послала. И в юности моей не мед я знал, а жало…» [1]

«…Чьи-то вздохи, чье-то пенье,

чье-то скорбное моленье.

И тоска, и упоенье, —

точно искрится звезда,

Точно светлый дождь струится, —

и деревьям что-то мнится,

То, что людям не приснится,

никому и никогда.

Это мчатся духи ночи,

это искрятся их очи,

В час глубокой полуночи

мчатся духи через лес.

Что их мучит, что тревожит?

Что, как червь, их тайно гложет?

Отчего их рой не может

петь отрадный гимн небес?

Все сильней звучит их пенье,

все слышнее в нем томленье,

Неустанного стремленья

неизменная печаль, —

Точно их томит тревога,

жажда веры, жажда Бога,

Точно мук у них так много,

точно им чего-то жаль…»

Если мне и впрямь довелось раньше моего часа узреть Костлявую, сделаю же доброе дело: в обмен на свою жизнь вырву у Костлявой тайну гроба рокового. Удача! Удача! В жизнь входит высший свет!.. Однако, это всего лишь очередная чушь, бред, пустая фантазия… и также, однако, истина чаще является, когда разрушен привычный порядок вещей, как ломают скорлупу ореха, чтобы добраться до ядра. Что порой вдохновляет и побуждает творить, создать реальное как будто из ничего? Пустота, оказывается, есть квинтэссенция энергии. И то, что не видит и не слышит один — прекрасно видит и слышит другой. Так же, как разная палитра чувств, развитость и способность улавливать тончайшие движения человеческой души. Бывает, что невидимое и неслышимое оживает и путаешься: это ли голос рождающихся мыслей? Это ли голос высших сил? Или достигших совершенства человеческих душ? Что, если это все одно целое, единое одной природы, и дремлет до поры во вселенских просторах мозга? Войти в такое откровение, как добиться нирваны — сложно и дано не каждому. Я помню сеансы спиритизма. Я присутствовал на них. Присутствовал как раз, чтобы найти опровержение в творимом медиумами действии, уличить в подтасовке, в невежестве и тут же разнести в пух темное суеверие. Дело в том, что моя сестра и ее подруга могут гадать по блюдечку, легко его оживляют, что никак не получается у других. Промежуток времени между Рождеством и Крещением был самый удобный, результативный для гадания. Не было отбоя от желающих задать вопрос и узнать судьбу у всезнающих духов. Вопросы писали на листочках и с умоляющим видом всучивали сестренке-медиуму. Так вот, когда в кромешной тьме, при слабом отблеске дрожащего пламени свечи, блюдечко начинало вращаться, я ощутил присутствие вызванного духа, и даже без блюдца в голове моей проносился ответ на заданный вопрос. И я сверял ответ по написанному блюдечком — ужасался, потому что ответ был один в один с моим, уже присутствующим в моей голове. Оказалось, что способностей к медиуму во мне больше, чем у сестры. Пустота, окружающая нас, на поверку есть бушующий океан. Странное чувство восторга и ужаса потрясло меня. Я быстро вышел из комнаты и никогда больше не участвовал в спиритических сеансах… Однако, я снова отвлекся. Где же старуха? Неспроста она мне здесь попалась. Вдруг да разрешится одна из моих тайных дум».

Юноша догнал старуху и снова ухватился за рукав ее шубы.

— Привет, Костлявая! — крикнул ей в ухо с напускным нахальством.

Старуха разом вытаращила на него свои рыбьи глаза.

— Как дела на том свете, ведьмочка ты распрекрасная? — продолжал юноша, несколько куражась. — Хватает ли огня на адской сковороде? Ароматен ли дух поджаривающихся человечков? В чем справедливость Всевышнего суда?

— В своем ли ты уме, паря? — изрекла, наконец, разом посуровевшая старуха. — Пьян? Мухоморов наелся? Чего курил?

— В своем, своем уме. Не боись, Костлявенысая. Настрой у меня, может быть, не совсем обычен — соответственно расшалившейся природе… так здравствуй же, Костлявая!

— Зачем обзываешь? Для чего обидеть хочешь?

— Да нет же, кикимора ты болотная! Ты же ведьма, признайся. А ну, признавайся… дружище, как я рад этой встрече. Дай обниму.

— Обижаешь ты старого человека, — отстранилась старуха.

— Зачем мне обижать тебя. Напротив, я бы многое отдал, ежели бы это было правдой. Очень уж ты смахиваешь на воплощение нечистой силы, которую кличут в простонародье — Смерть или Костлявая. Расскажи-ка, сколько жизней отняла, сколько свечей задула? Сколько глаз молили о пощаде, сколько рук цеплялось в надежде выпросить лишнюю минутку жизни, не зная даже, зачем она ему. Скажи, знаешь, зачем мгновения жизни даны? С какими словами переходят в мир иной? Поведай, какие предсмертные тайны ты знаешь. Ну, начинай.

Юноша грозно подступил к старухе. И распростерся над нею, как непоколебимый светлый ангел высшего правосудия. Она попятилась, судорожно глотая воздух. Молодому человеку вдруг стало смешно: страх старухи был столь неподделен, а он сам — отчаянный, неисправимый фантазер. Пелена, в которую тщился поверить, в мгновение слетела.

— Прошу извинения. Великодушно простите. Я, кажется, вас напугал. Это было маленькая не совсем уместная шутка. Но, все-таки, ты разве не ведьма и тебе не тысячу лет?

— Я не ведьма… я пенсионерка. Бывшая колхозница.

— Почему же другим является нечисть: черти, ведьмы, приведения, и даже владыка темного царства, предлагают сделки, — примеров тому немало — мне достаются отбросы и остатки, нелепица. Кабы в самом деле ты была из мира теней… Не бойся меня: на твой взгляд я немножко странен — это ерунда, ведь у каждого свои причуды. Как мне хочется встретить живое осязаемое существо — хранителя великих и чудесных тайн. Я бы отдал все, что у меня есть: голову, душу, эту классную дубленку… невзирая на лютый мороз. О, я многое хочу изведать, объять взглядом пространство времени.

«Во всем мне хочется дойти

До самой сути:

В работе, поисках пути,

сердечной смуте…

До сущности протекших дней,

До их причины.

До оснований, до корней,

До сердцевины.

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать,

чувствовать, любить,

Свершать открытья. [2]

Юноша перевел дыхание и продолжил:

— Чу, воплотитесь силы потусторонние. Случись так, ты — лучший вариант для воплощения!

— Никакая я не ведьма, и никогда мне ею не быть. Нечего мне на себя напраслину возводить. Я пенсионерка, бывшая колхозница, — твердила уязвленная старуха.

— Это всего лишь твое внешнее лицо. Известно, как у любого тела есть лицо и задница, так у души есть внешность и изнанка. Та изнанка, которую многие тщательно скрывают, в отличие от меня. Показывай-ка и ты, что ты скрываешь?

— Ничего, ничего я не скрываю, — быстро проговорила старуха.

Юноша приметил испуг и воодушевился.

— Ты упорствуешь! Напрасно. Ты умопомрачительно стара, и точно направилась в музей этнографии, чтобы застыть там навечно, среди прочих восковых фигур. Не поверю, чтобы ты не думала о конечной черте, за которой иная жизнь. Призрак в белом саване должен быть твоим частым гостем. В полуночный час он зримее, он уже хлопочет тебе место в своем таинственном мире. Он ведет с тобой переговоры и приоткрывает завесу, эдакую маленькую щелочку, в мир другой по сути, где живут и здравствуют тени умерших. Скажи, старый мудрый человек, доведен ли до твоего сведения один из постулатов вечности… вечности, равной для всех? Скажи, что царит за порогом земной жизни: блаженный почтенный покой? Тени умерших создают питательную силу нашего бренного мира? Все миры подвластны тлению, равно особой метаморфозе — и ты, прожив там какую- то новую жизнь, наделенную новым смыслом, либо снова возвращаешься к нам и воплощаешься, реализуешься лучшим образом, либо переходишь в мир еще выше, отдаленнее, противоположнее, совершеннее. А вдруг из наших душ зиждется галактическая праэнергия: вспыхивают звезды, и первородная космическая энергия начинает свой новый путь самопознания и самоусовершенствования на ступень выше. А что, если, умирая, вы присутствуете во всем как воздух, как стихия разнополюсных сил, бесконечно творя и разрушая земную обитель, а мы — куклы, орудия, игрушки в ваших трансформированных руках. Что нас ждет?.. Слыхала ли ты об энтропии? Есть энтропия изолированной физической системы, есть энтропия замкнутого сообщества, энтропия социума… Ладно, это слишком мудрено, но ты такая старая, хоть что-то должна знать. Я никогда не смогу поверить, что живем мы семьдесят-девяносто лет, что со смертью ставится жирная точка, тело весело поедается червями и микробами, размывается грунтовыми водами, а душа — это бред поэтов, искателей мистического неведомого. Я не верю! Законы материального мира этого объяснить не могут. Скажи мне что-нибудь. Почему молчишь? Посвяти меня в тайну, у края которой ты стоишь.

— Ничего я не знаю, паря. Я пенсионерка, бывшая колхозница. Я иду домой. Непонятны мне твои талмуды.

Юноша сразу как-то сник, отступил от старухи на шаг, нахмурился и спросил:

— Пенсионерка говоришь?

Старуха с живостью согласно кивнула несколько раз.

— Чего же ты тут делаешь? Все благоразумные люди, тем более пенсионерки и бывшие колхозницы, сидят по домам, отдыхая, кто — после трудового дня, кто — после трудовой жизни. Смотрят развлекательные передачи, сериалы, ток-шоу. Прихлебывают чай с лимоном и сладкой ванильной булочкой или что-то около этого, — сообразно финансовым возможностям.

— И я иду домой, везу картошку. Глянь, целый мешок на санках.

— Что! — вскричал юноша. — Картошка!? В этом мешке у тебя картошка? Ты занята лишь тем, что везешь какую-то банальную картошку. Бог ты мой! Какая низость и пошлость! Какое убожество! Послушай, старый человек, в твои ли годы последние мгновения жизни тратить, понимай — губить, на какую-то обыденную картошку. Когда же думать о душе? Когда же насыщать жизнь вечным и прекрасным?.. Брось немедленно эту дрянную картошку! Освободись от этих дурацких пут. Проклятый быт! Суета сует! «Суета житейская похищает душу человеческую…» Кабы ты знала, бабулечка, что это — самый подлый и коварный враг. Под его сладкой приятельской личиной прячется ехидное чудище, похабное, грязное, вонючее, которое умерщвляет самую главную суть и превращает в тупое животное любого, кто поддался его наркотическим чарам… Старый человек, посмотри на чудный снег, на пленяющие тайной звезды, на искусственный свет рукотворных фонарей — скажи: зачем это? для чего? Зачем я, ты? Просто так, чей-то глупый каприз?

— Я не понимаю тебя, еще раз тебе говорю, — сухо и даже враждебно сказала старуха, взяла веревку, привязанную к санкам, напряглась и поволокла.

Юноша остался один. Было вновь досадно, обидно и горько. Он не высказал и крохотной доли того, что скопилось в душе, все эти ужасные и прекрасные смятения и волнения, предвкушения и предвосхищения. Единственный свидетель его спонтанного откровения оказался ужасно и убийственно чужим. Старуха уходила и сливалась со снегом. «Я снова обманулся, — вновь обратился в тревожные думы юноша. — Опять неудача. Вторая за вечер. Выходит, я несчастный человек. Мудрые, впрочем, учили не унывать и не отчаиваться. Только вера в победу зиждет энергию, которая верно и неуклонно ведет к желанному счастью. Не беда, что моя далекая и еще не познанная подруга не явилась. Не беда, что старуха не оказалась Костлявой. Почему бабулька и тьма-тьмущая подобных ей уверились, что так и надо так и должно быть: запрячься и тянуть вечную лямку обывательских забот и тягот?.. Она несчастнее меня. Да-да! Хотя бы тем, что, надрываясь, тащит картошку. Ей бы помог кто… Точно, следует немедленно ей помочь. Ура! Я бескорыстно помогу беспомощной слабой старушке и тем самым оправдаю сегодняшний день. Ибо день, прожитый во имя высшей идеи делать добро, благо, сделать хоть шаг в познании и утверждении нового — есть первейшее условие моей душевной успокоенности, есть маленький кирпичик моего личного счастья. Счастья, когда целиком отдаешь себя, свое. Я хочу отдавать, не жалея. Итак, решено: старушка слаба и беспомощна, не встреть меня — ее бы точно занесло снегом… беспощадным холодным снегом. Но я подоспел вовремя: я помогу несчастной болезной бабушке, чем спасу и свой день, насытив его и облагородив добрым делом. Какая удача! Каждое мгновение посвящать утверждению добра и справедливости. Наставления типа «падающего — толкни… пусть гибнут слабые и уродливые» не должны стать первыми заповедями нового человеколюбия».

Юноша догнал старушку и участливым, потеплевшим голосом сказал:

— Бабушка, давай я тебе помогу, устала ты, да и метель разворачивается, и мороз крепчает.

Он взял из рук старушки веревку, за которую она тянула санки. Старушка искоса пугливо посмотрела на нежданного помощника, который, между тем, мягко ее отстранил и потянул санки.

— Ого! Тяжеловатенько! Ты не бойся, я тебе помогаю просто так, по доброте сердечной… Где живешь?

— Недалече, сынок, — подобрела и бабуля. — Прямо до кольца, потом налево в первую улочку, второй дом.

— Вот и прекрасно, нам почти по пути, идем же.

Визгливо хрустел уминаемый ногами и полозьями санок снег. Метель стихала, ветер становился порывистым и слабел с каждым новым порывом. Некоторое время они шли молча, ровно шли поодиночке. Юноша рассеянно спросил:

— Картошки куда тебе столько? Наверное, живность какую держишь?

— Что ты! Стара уж, да и в городе где скотинку держать.

— Бывает, что в гаражах держат кроликов, а то и свиней. У гаражей сколько будок! И кто-то в них гавкает, воркует, чавкает, пыхтит и хрюкает, стонет и воет. И ты, пожалуй, такую же мини-ферму имеешь.

— Куда мне! Ноги еле таскаю.

— А живешь с кем?

— Одна и живу. Комната у меня невеликая есть. Дом у нас не как у всех — гостиничного типа общежитием прозывают. Почитай, живут в нем одне старухи как я, да молодые, только что поженившееся. Энти недолго: квартиру заимеют — и поминай, как звали. Своих деток у меня нет. Был мальчонка, как ему два годика минуло — так и помер: время голодное было, война с лютым фашистом шла. Война и мужика моего забрала, погиб он, на третий год войны. Я тепереча соседкам говорю: кабы был у меня жив сын, разве я жила бы тут, хотя и не охаешь шибко дом наш. Неужто он тогда, сыночек мой, кровинушка моя, мне уголка махонького не нашел бы у себя дома. Срамота тем детям, что матерей, корни свои забывают… Не сберегла мальчонку. Когда он помер, вроде и не так жалко было: у всех почти каждый божий день кто-то да помрет — то с холоду или голоду, то похоронка придет. Ох, и время тяжкое было, не дай Бог испытать. После войны дом я справила… построила значится. Где-то колхоз помог как солдатке, но боле сама. Дом срубила сама не хуже мужика заправского. Крышу ставить и крыть нанимала работников: куплю водки, самогона нагоню — они и рады пособить. Плохо одной хозяйство вести: тяжело, рук не хватает. Но ничего как-то управлялась. Корову держала, овец, огород был. Не токмо кусок хлеба с маслицем всегда был, денежку про запас откладывала. Копеечка по копеечке складывала — и тыщи получились. А под старость сила уходить стала, тут и беда недалече: незамогу я, кто печь затопит, кто по хозяйству стряпать будет, кто воды принесет из колодца, когда ноги у меня, не приведи Господи, откажут, а то ослепею — это и есть горе. Что мне тогда? В постели помирать от голода в холодной избе. Кому я такая старая и никчемная нужна буду?.. Поди, и вонь от меня пойдет. Денежки все мои, тыщи мои, с которыми доживать хотела в тепле и заботе — пропали. Пропали, когда эта проклятая инфуляция началась. Ведь чего только не придумают, чтобы нас, простой народ, грабить… И налогами нас, крестьян, кукурузник душил. Паспортов не давали, чтобы из деревень не сбежали. Ох, рассказать бы тебе всю нашу жизь бедовую… ну, да ладно. Корову продала за бесценок, потому что невмоготу стало держать ее. Козу завела. Так с козой и до смертушки моей дожила бы. А тут вдруг деревеньку нашу нарушать вздумали: места у нас шибко красивые: речка с лугами, рощи березовые, чуть повыше — вековые сосновые леса кругом. И новые бары-бояре у нас свою деревеньку учредили с высоченными кирпичными домами за каменными крепостными стенами. Нас, пригоршню старух, кто не успел помереть вовремя, отселили в город. Ох, как мне уезжать не хотелось, воем ревела. Все мне в избе моей знакомо и родно. С козлухой как жалко расставаться было! Начальник или прислужник тех, кто деревеньку нашу ломать придумали, пришел ко мне в избу, уважительный такой и хороший дядечка, поговорил со мной, обсказал, посулил, документ показал на снос избы и еще документ на комнату в городе. На другой день машина прикатила с дюжими ребятами, быстро они погрузили мои пожитки и свезли на новое место. Скажу честно, комната мне приглянулась: сухо, тепло, места хватает, топить не надо, вода какая хочешь из крана течет. Хочешь — горячую наливай, хочешь — холодную. Телевизор есть, холодильник, плитка электрическая.

— Не жизнь, а малина! Но чего-то тебе не хватает. Может, денег?

— Денег, известно, всегда не хватает. Пенсию вроде исправно платят, да мала пенсия, гроши какие-то. Как ее получу, пенсию, делаю расчет в тот же день, как дожить до следующей пенсии, сколько в день тратить рубликов будет позволительно. Еще и в заначку положить требуется… хоть самую малость, но положить.

— Хозяйственная ты, бабушка, предусмотрительная. А я было подумал, что спишь целыми днями, с боку на бок переворачиваешься.

— Сплю поболе, сынок, чем раньше. Молодой была — целыми днями робила, думала, отосплюсь на старости. Вот пришла старость — спится, да не так. Жить осталось, может, несколько годков… жалко умирать, хотя и жизнь подлючая чаще. Раньше сила была, так копейки получали и в одежке одной десятками лет ходили, война, разруха, потом вроде как жизнь справилась — опять какая-то инфуляция! Откуда она взялась, кто ее придумал? Говорят, чтобы русский народ по миру пустить все это придумано, чтобы сгинули; так фашисты от евреев освобождали землю… Однако и ее пережили, нынче гляди: машин сколько, ровно ходить разучились, через дорогу не перейдешь. Соседка моя шкаф деревянный купила, дак он дороже коровы!.. Скоро уж придем, вот и улочка наша началась.

— И часто картошку возишь? — зачем-то спросил юноша.

— Да где часто! Нет, не часто, — сказала старуха и, помолчав, лукаво прищурилась, воровато насторожилась, успокоено обмякла и тихо прошамкала:

— Картошечку энту я с базы слямзила… стибрила — получается. Мы с Анисьей, соседкой моей, на четвертой овощной базе, на сортировке картошки робим. Я смекнула: на воротах сегодня как раз Дашка стоит, соседка тоже наша, прихвачу с собой мешочек картошки — что мне, грешной, за него будет? Семь бед — один ответ. Зато с картошкой пол зимы буду. Ноне картошка пятьдесят рублев за кило! А водка — девяносто рублев! Когда такое было? В войну токмо было такое.

Неожиданная откровенность старухи, ее признание в воровстве на грани бахвальства снова жутким холодом покоробило юношу.

— Так значит, картошка ворованная! — заволновался он, распаляя себя. — Ты, старая перечница, ты — божий одуванчик, своровала картошку! Ты, оказывается, гнусная воришка! И меня втянула в это грязное дело. А я, дурак, тащу, стараюсь. Гуманизм. Милосердие. Сострадание… эх! Слова эти не для нас с тобой. Да и вообще — для кого эти слова!? У тебя наверняка на десяток таких мешков денег хватит! Но ты — ив самом деле расчетливая и бережливая, хозяйственная и смекалистая — предпочла просто-напросто стащить, что плохо лежит. Неужели так просто можно нарушить закон? Не мучаясь, не тревожась. Нет и тени переживаний! Знай же, одна из бед в том, что все мы, люди, живем не по закону, но по понятиям! Мы делаем то, что выгодно в данный момент, но не как дОлжно по закону, по установленному порядку, по правилам, у которых нет исключений! Понимаешь, нет у закона исключений, — с благородным гневом выпалил юноша.

Несколько мгновений он пристально смотрел на старушку — резко повернулся и решительно зашагал в обратную сторону. Старушка громко и спешно побежала за ним, причитая:

— Сынок, соколик, куда ты?! Разворачивайся. Что за напасть такая!

— Картошку я свезу на склад. А тебя следовало бы сдать в полицию. Вот куда!

— Что ты, сынок? Очумел? Да что убудет с мешка что ли! Пожалей ты меня, старую.

— Ты можешь говорить что угодно. Мне все равно, что ты скажешь. Я знаю: самое главное — справедливость. И никогда не лгать.

— Ну, чего ради ты взялся мне пособить! Шел бы своей дорогой.

— Дорога у всех одна. Идти по ней надо вместе — иначе будет катастрофа!

— Какая корова? Я ничего не знаю. Я-то причем тут. Да за что мне на старости… да и всегда, всегда горе такое! Почему одни несчастья у меня да труд каторжный, всю-то жизнь маюсь! Ты знаешь, что пенсии у меня только-толечки на квартплату и хватило бы, ежели не субсидии. Ихнею субсидию чтобы получить — сто раз вспотеть придется, в ножки не одному покланяться. Все мои сбережения сгорели в одночасье — заграбастал рыжий чуб с уральским пельменем, с кого спрашивать? Малая моя заначка уйдет сразу, как заболею по-праски. Ты бы посмотрел как в мои годы робили, и не платили ничего. Нас, баб, на лесоповал гоняли. Окопы рыли в полный рост. Мужика у меня убили, брата в лагерях сгноили, из избы моей выгнали новые бары-бояре, землюшку кормилицу отобрали, чтобы хоромы свои барские построить. Козу милую продать пришлось. Скажи, где твоя справедливость? Эх, что говорить, что говорить…

Тут старушка села на снег и заревела навзрыд, как малый ребенок, размазывая ссохшимися ладонями слезы по лицу, причитая и жалуясь на свое неприкаянное сиротство, на раздавленные каторжным трудом годы жизни, на свое вековечное несчастье, горе и обиду. Слова тонули в горьких всхлипываниях.

Невыносимо острая жалость к плачущей, сгорбленной бабушке невольно охватила юношу. Он скорее подошел к ней, взял за руку и попросил:

— Не плачь. Ну, пожалуйста, не плачь. Будь по-твоему: отвезу я картошку тебе. Отвезу, честное слово. Пойдем же. Хрен тут разберешься с вами со всеми…

Сказав это, юноша несколько пал духом: тогда и он, получается, вор, соучастник хищения. Каковы бы ни были его размеры — это мерзко, гадко… это падение! В чем же честь?«Во имя чего поступить? — мрачно соображал юноша. — Во имя некоей правды, справедливости? Но где она и в чем? Я был убежден: совесть, честь — это важно. Прежде всего — совесть! Прежде всего — честь! Что в совести — суть гения человеческого существования, его происхождения и развитие. Отступать от своей главной сути — значит отступать от данного Богом и равнозначно природой предначертанного. О, жизнь! Как могут быть запутаны твои дороги! Какое мучение может быть жить! Боюсь разувериться в главной идее. Иначе останется — тихо умереть, сгнить заживо. Всегда умирают, когда уходит вера, за ней покидают силы. Мне кажется, я близок к этой черте. Дело, безусловно, не в картошке. Но бывает последняя капля, что переполняет чашу. Считается шизой своею волей навсегда остановить сердце. А не шиза ли жить и знать, что в тебе умерло все человеческое я, угасла божественная искра. Зачем пустая надежда, сопровождающаяся до гробовой доски…Что, если здесь существенен и второй момент: часто бывает и так, что для понимания исключительно важного надлежит испытать смертельный ужас, почувствовать дыхание могилы. Если я возьму в руки пистолет и поиграю им, с взведенным курком, у виска — похожу мгновения по шаткой дощечке над пропастью царства Аида. Пойму ли я еще что-нибудь? В тот момент, когда уже готов буду спустить курок — вдруг отложу выстрел… скажем, до утра. Утром погляжу: не дрогнет ли рука по-настоящему нажать на курок. Возможно, вместо былой решимости самоустраниться придет некое философское понимание какой-то истины. Я обрету вновь равновесие и перспективу».

— Бабушка, — тихо и проникновенно произнес юноша. — Раз я дал слово, я сделаю, что обещал. Тебя же попрошу сделать одно одолжение. Скажи сначала, не завалялся ли где у тебя пистолет?

— Чего, чего? Пистолет!?.. Откуда у меня и зачем тебе?

— Я, пожалуй, перемещусь в другую реальность: схожу в гости к Богу… или к дьяволу — к кому попаду. Мне многое здесь противно и гадко. Я, как ни прилаживайся, чужой всему. Еще, знаешь ли ты, что когда что-то не сделал, но должен или обязан был сделать — уже падший, уже подлец и вор. И все это копится, подобно катящемуся снежному кому. Из мелочей, якобы незначащих, скапливается лавина едкой мути, которая и сама отравится, и погубит твое естество. Во времена былые, частично и ныне, делом чести считалось смыть позор несостоявшейся жизни, конкретных ее обстоятельств, ставящих человека на колени, с помощью пули, отправленной в собственный висок.

— Эх, сынок! Жизнь тебя еще не таким навозом накормит! — качая головой, с укоризной сказала старушка.

— Замолчи, бабуля. Я не хочу приспосабливаться. Да и скоро приспосабливаться будет невозможно: мутации не поспеют за изменением окружающего. На вас уже направлен пистолет, собранный из вашего невежества, сиюминутности, кичливости, самообожания, нескончаемых речей, обдуривающих и усыпляющих истину, рвачества, хамства и прочее. Достаточно еще жирной дурости, которая грузно ляжет на курок — последний выстрел будет неумолим. В какой форме он будет? Всемирный мор от новой чумы, голод, война, глобальный взрыв… Тебе не понять, бабуля, что именно так взыскательно следует жить; не мириться со злом и иже с ним — уничтожать, невзирая на лица. Именно так только и можно что-то улучшить реально… Что ты молчишь, бабушка? Еще раз спрашиваю, есть ли у тебя пистолет или нет?

— Есть! — схитрила старуха.

— Не может быть! — опешил юноша и остановился, посмотрев в упор на невольную свидетельницу его душевной распри. — Откуда?

— От батьки моего остался. Он вишь, в гражданскую Колчака громил… или с Колчаком кого-то громил — запамятовала. Тогда знаешь, было такое: сегодня красные придут, завтра белые… Потом время было смутное, что никак нельзя без оружия: то комиссары прискачут, то бандиты наведаются. Вот он приберег пистолет… аккуратный, ладненький такой пистолетик, в деле проверенный.

— Врешь ты! Не верю.

— Вот те крест! — она перекрестилась. — Однако особливо не разбираюсь, пистолет ли то? — она еще раз перекрестилась, шевельнув губами. — Думается мне, что пистолет. Придешь и сам увидишь

— Может быть, у тебя и пулемет есть?

— Пулемета не было. А вот винтовка-трехлинейка была. Я ее на две машины дров выменяла, совсем недавно, когда еще в избе жила; охотник выклянчил винтовку. Вобче-то был, вспоминается, пулемет — Максимкой отчего-то звали. Как начнет палить: тра-та-та-та — умрешь со страху. Потом начальнички в кожаных тужурках по-доброму пулемет забрали. Остальную мелочевку батяня утаил.

— Ну и ну! Какой системы пистолет?

— Не пойму — о чем ты?

— Пистолет — общее название, есть точнее: маузер, браунинг, револьвер, кольт, вальтер, наган…

— А!.. Вон о чем ты! Как будто слыхивала я такие словечки. А вот какая ситсема моего пистоля — запамятовала, прости уж старую. Но ситсема хорошая у пистолетика: самая что ни на есть убийственная — бьет прямо в лоб без промаха и осечки.

— Даже так! Самонаводящееся?.. Тьфу, ты! Шутки в сторону. Значит, договорились: картошку заношу в квартиру тебе, и ты даешь мне пистолет. Кстати, пули- то есть у тебя?

— Есть! Как же им не быть. Этого добра целая коробка.

— Какой калибр?

— Что-что? Опять я тебя не понимаю.

— Размер какой пули?

— О! Размер подходящий: такую дыру, соколик, в башке сделает, что не зашьешь и не заткнешь, все мозги разом вон вылетают.

— К твоему пистолету эти пули подходят?

— Обижаешь, сынок. Есественно подходят!

— Пуль-то много. Впрочем, много и не надо. «Жизнь! — воскликнул в душе юноша. — Возможно,

скоро придется прощаться… Возможно, и нет. Я все еще не знаю. Грустно уходить из этого мира, не изведав любви прекрасной, любимой и любящей женщины, не испытав себя мужем и отцом, не снискав воинской доблести, не возвысив себя храбростью и отвагой, не узнав восторга победы и горечи поражения. Проклятый вечер! Не знаю, способна ли пуля умиротворить, утишить мучения. Подозрительна сама старуха: пистолет с гражданской войны, хранимый для чего то. Невероятно! Да, верно, и заржавел пистоль этот… Столько лет лежал без дела. А ну, спрошу».

— Бабуля, пистолет твой скорее на ржавую железяку похож?

— Нет, соколик. Как можно такое допустить! Что я, не понимаю — такую вещь губить разве дозволительно. Отчего ему ржаветь?

— Все ржавеет, повсюду кислород, который окисляет. Смазываешь ли свою огнестрельную реликвию?

— А ты как думал! Смазываю, дружок, обязательно смазываю.

— Чем смазываешь? — строго спросил юноша.

— Вот каким маслом машинку швейную смазываю, тем и пистоль мажу.

— Пойдет. В технике, смотрю, смыслишь малость.

— В деревне у нас ходила такая пословица: я и баба, и мужик, я и лошадь, я и бык!

Старушка уже повеселела, раздумывая о смешном нечаянном попутчике. «Каким бы был мой умерший сынок? — внезапно подумала она. — Без отца бы вырос сиротиною. Ходил бы, мой сердечный, также в сумерках, как несмышленый кутенок, выискивая что-то утерянное, также выдумывая себе какие-то небылицы… Паренек этот хороший: добрый, жалостливый, разговорчивый. Зачем он так шибко думает обо всем, так не ровен час глупость отчудить можно, а там — и вовсе с хорошей дороги сбиться. Сыщу-ка я ему девку умную, простую и честную. Да и искать нечего! Вот, месяц назад заехала к нам на этаж милая дивчина Таня. Из другого города приехала — видно, здесь у нас с работой получше. Вечерами все дома сидит, в копютир уставившись. Мне она очень помогает: в магазин сходит, в бумагах все обстоятельно растолкует. И просто так приветит улыбочкой и словом добрым — тоже сердцу отрада. И какая отрада!.. Сведу я их вместе. Семьей станут жить, чтобы и детки были. Ежели он за общее дело радеет, какую-то правду правильную хочет вызнать — так и здесь семья лучшая опора, не то один добесится до худого конца, или тоска лихая возьмет, затоскует люто: жизнь вкривь да вкось пойдет. Тут и до большой беды недалеко. Нет, лучше уж плясать от печки. Сначала оженись, обеспечь семью. После уж и думай, для чего еще родился. Домой сейчас придем, скажу ему, что пистолет соседка забрала, орехи расколоть… или нет! Скажу, что перепрятала подальше от глаз, — в сарайке, что в подвале дома, схоронила, а подвал на ночь запирается, ключи у старшего по дому; значится, с утра надо приходить. Дескать, прости старую, потерпи до завтра, попрощайся со всеми ладом, и вечерком ко мне приходи: к этому времени пистолетик и будет готов. Сама я Танюшку приглашу, скажу — пособить требуется малость. Пока она хлопочет у меня по хозяйству, паренек этот придет. С ним обмолвлюсь, мол, не гневись на старую — ну никак не могу пистолет отыскать: не девчонке ли дала, под подолом поискал бы у нее (шутка!). Танюшке баю — паренек что-то вроде краеведа, собирает старые вещи, предметы старины, ценности добронравных времен. Вот умора будет! Сведу их, столкую — пусть хоть будут упираться, а усажу рядышком и чаем ароматным напою. Скажу, мол, сама я вам хочу что-то рассказать, простое и народное. А там и он зацепиться с дивчиной слово за слово, глядишь — приладятся тесно; окажется она лучше всякого пистолета. Влипнет в нее по уши до конца дней своих, и себя прежнего забудет. Столкуются, обязательно столкуются, чует мое сердце, что будет так. У Танечки ох, какое сердце доброе! Сама она шустрая и пригожая! Осиротела недавно: родителей схоронила. И паренек замечательный, нельзя таким пропадать. Мне однажды также помогли в трудную несчастливую минуту, очень помогли не сгинуть и не пропасть. И я помогу… так-то лучше будет».

Снег все сыпал и сыпал. Так плавно и безмятежно кружились снежинки, что мягкий нежащий покой проникал и покорял приунывшего юношу. Шаг за шагом, минута за минутой — и пропадала вся суровость снега и колючесть стихающего ветра. Ничего не напоминало о течении времени, о большом городе, заполненном суетными заботами. Как будто ширилась ночь, светлела и вспыхивала чудесным светом. И стали понятны и снег, и ночь. Вдруг в какое-то неуловимое мгновение согласие внутри и вне себя почувствовал юноша, что-то открылось и упало на дно памяти, как падает проросшее зерно в тучную землю… что-то, чему еще нет слов, и что вскоре вырастет и станет ясной строкой в самостийной судьбе… В чистой, словно бы в первозданной, тишине воскрешалась чудесная музыка в кружеве плывущих и сцепляющихся снежинок — эта удивительная музыка, напоминая забытые звуки клавесина, прогоняла смуту и открывала простую и милую красоту в этом обыкновенном снеге, серебристых небесах с блистающими звездами и в свежем морозном воздухе… а сколько же ее прибудет — простой и милой красоты — когда сойдут снега и засияет весеннее солнце! «Зачем я иду за этой бабушкой? Что за чушь я напридумывал!.. Разве мало безупречной красоты, что хранит природа, что разнесено по частям, по предметам, по людским поступкам, — взволновано думал юноша. — Как сохранить эти осколки прекрасного? Как собрать из них добрый радостный мир, пусть для начала в душе моей и близких моих? Как уберечь оставшееся, сохранить, развить, умножить?.. Сразу и не ответишь. Видно, надлежит еще многое понять и пережить, чтобы выкристаллизовался внятный ответ. Пожалуй, так приходит мудрость.

А пока… пока я сделаю вот что. Приду домой, беру блокнот и записываю несколько правил для себя, чтобы приземлять мечты-фантазии-желания. Основными пунктами будут:

1. Ложиться спать в одно и то же время, и спать не менее семи часов.

2. Больше физических движений: два раза в неделю встаю на лыжи, покупаю абонемент на теннис. Утром обливание холодной водой.

3. Прежде, чем что-то сделать из желания, основанного на мечте и фантазии, анализирую:

— как должно быть; что хотелось бы видеть;

— что есть на самом деле;

— что можно изменить, приспособить.

4. Любое свое мероприятие планирую с карандашом на листке бумаги. То есть ставлю цель краткосрочную и перспективную. Разбиваю на этапы и определяю, что еще надо, чтобы задуманное осуществилось — развить новую потенцию, изучить и перенять опыт других и т. д. Результат каждого этапа сверяю с задуманным эталоном — при большом расхождении делаю корректировку.

5. Снова регулярно в театр!

6. No cigarettes and alcohol.

7 …………………….

Что же добавить в седьмой пункт?

И только он подумал о седьмом пункте, как небо озарилось вспышкой, словно разорвалась звезда; словно комета, осколки метеорита ворвались в плотные слои атмосферы огненным дождем. Юноша протянул раскрытые ладони навстречу падающим сгусткам небесного света. Вдруг обе ладони обожгло. Он увидел темное пятно на правой ладони. Словно это и был седьмой пункт, отменяющий первые шесть. Это черная небесная метка точно была послана, чтобы сказать, что он навсегда умер для реальной жизни. Но это не значит, что он самовольно может лишить себя жизни. Это значит, что душа его открылась, чтобы прочитать до конца одну из глав небесной книги мудрости, данную в чудесных ощущениях, чем обогатит себя и своих окружающих.

Наконец, ему стала понятна фраза: «Нам книги вырыли могилу».

Просто, живи и не мучайся своей непохожестью, не подгоняй себя под общие стандарты. Тогда в реальной жизни для счастья будет достаточно глотка свежего воздуха и солнечного лучика — всего этого добра предостаточно. Вслед за этим придет человеческое тепло от самых неожиданных людей.

Ее сто первый мужчина

«Египту угрожало нашествие чужеземцев и, неспособный более отразить их, он готовился достойно погибнуть. Египетские ученые (по крайней мере, так утверждает мой таинственный информатор) собрались вместе, чтобы решить — каким образом сохранить знание, которое до сих пор ограничивалось кругом посвященных людей. Как спасти его от гибели.

Сначала хотели доверить это знание добродетели, выбрать среди посвященных особо добродетельных людей, которые передавали бы его из поколения в поколение.

Но один жрец заметил, что добродетель — самая хрупкая вещь на свете; что ее труднее всего найти; и, чтобы сохранить непрерывность преемства при всех обстоятельствах, предложил доверить знание пороку. «Ибо последний, — сказал он, — никогда не исчезнет, и можно быть уверенным, что порок будет сохранять знание долго и в неизменном виде»…»

из книги «Цыганское Таро». Д-р Папюс

Лариса шла быстро, украдкой бросая короткие взгляды на отдаленные силуэты прохожих, замедляла или наоборот — ускоряла шаги, если вдруг усматривала знакомые черты. Ей совсем было некстати столкнуться лоб в лоб со своим сумасбродным начальником и иже с ними. Великим благом было бы прошмыгнуть мышкой в помпезную дверь с невозмутимым и важным охранником и юркнуть в маленькую каморку в конце коридора служебных помещений, названной гардеробной уборщиков служебно-бытовых помещений. Сама же каморка располагалась в лучшей стоматологической клинике города.

Лариса, разумеется, была здесь уборщиком, что чрезвычайно ее забавляло, словно судьба прикалывалась в очередной раз… Всего их было трое, почти одного возраста, — трое симпатичных молодых женщин только что отметивших свое тридцатилетие или бывшие накануне этого знаменательного события.

Тридцать лет! Магический рубеж. Уже так много позади: уже познана и влюбленность, и любовь, и разлука, и материнство. Испита горечь и сладость измен, мимолетных увлечений. И все под соусом молодой горячности, свежести и веры в свою исключительность. Что еще такого-растакого осталось впереди? Лариса легко могла ответить за других, предугадать чужую судьбу, но о своей узнать не желала. Так гадалка и ведунья, разбирая по косточкам чужую вневременную жизнь, к своей относится с предощущением соприкосновения с великой тайной бытия.

Кажущаяся нелогичность поступков Ларисы была за правило. Вот сейчас она по каким-то своим непонятным соображениям опаздывала на работу, потеряв которую, осталась бы совершенно без денег. Голодная нищенская смерть вряд ли грозила: на худой конец была мама-пенсионерка, друзья-знакомые… Лариса вообще слыла компанейской девчонкой. Даже суровый охранник в ответ на веселый приветственный взмах ее руки расплывался в улыбке. Вторым движением Ларисы часто был недвусмысленный вопросительный жест: свободен ли путь ее, нет ли в холле завхоза, ее непосредственного начальника? Охранник легким кивком головы разрешал сомнения девушки.

Сегодня Лариса действительно опаздывала: обычно приходила на 15–20 минут позже положенного, и выловить и уличить ее было затруднительно; но чуть более этого времени — и она пробиралась по коридорам клиники, как по раскаленным углям. Вот она проскочила охранника, холл, повернула в вестибюль и — е-мое! — услышала вдогонку хриплый бас именно того, из-за кого и шла, крадучись.

Это был завхоз — пятидесятипятилетний дядька с внушительным животом, отвисшими щеками с багровым

оттенком, и маленькими заплывшими глазками. Ладони у него были белые и маленькие, как и сами ручки в целом, отрафинированные длительным, — если не потомственным, бездельем. Так же и в ботинках угадывались ступни ног, удивляющие своей малостью, несоразмерной с куполообразным животом, отяжелевшими щеками, покатым лысым черепом; ножки, созданные преодолевать путь из кабинета в автомобиль, из автомобиля в кресло перед телевизором. Зато голос завхоза гремел и властвовал — это был развитый инструмент власти. Сам завхоз для пущей важности и увесистости еще больше раздувался и ширился в животе и лице. И голос его, подобно рабочему инструменту трудяги, творил словесные опусы, рвал, метал, пиявкой влезал в душу подчиненного или, как боец на ринге, примеривался и так и сяк, меняя тональность, напор, силу, мастерски используя продвинутый сленг, элементы высокой поэтики, чтобы подчинить своей воле ошарашенного слушателя.

Лариса ускоренным шагом дошла до гардеробной и скакнула за дверь. Басистый голос завхоза следовал за ней. Завхоз широко распахнул дверь гардеробной и шагнул в раздевалку.

— Ой! — взвизгнули молодые женщины, отвернулись и постарались спрятаться за дверцы шкафчиков для одежды. — Иван Львович! Почему без стука? Мы переодеваемся.

— Переодеваетесь!? Вы полчаса назад должны были это сделать и двадцать минут с ведрами и тряпками заниматься уборкой… хмм… трусики какие у тебя интересные, Ксюша: цветочки, как на полянке в майские деньки, цвет какой-то необычный.

— Как вам не стыдно, Иван Львович! — ответила возмущенно Ксюша, не зная, куда деться от наглых глаз. Ее шкафчик стоял как раз напротив двери; оставалось разве что залезть внутрь. — Не успели зайти, как разглядели нижнее белье.

— А под трусиками еще интереснее! — со смехом сказала Лариса и вышла навстречу завхозу, точно отдавая себя на заклание. — У вас женщина есть? — живо поинтересовалась Лариса. — Может быть, вам, гражданин начальник, сделать эротический массаж?.. Шваброй по члену! Ха-ха-ха! Можно прямо сейчас. Смелее, господин завхоз. Расстегивайте штанишки!

— Чокнутая, — в замешательстве пробормотал завхоз и попятился.

— Ага! Хотите выйти. Давайте выйдем, чтобы девушек не смущать, — и Лариса с гордо расправленными плечами прошла в вестибюль.

— Вы понимаете, что нарушаете трудовой распорядок дня? — грозно вопросил завхоз, быстро пришедший в себя.

— Слова-то какие: «трудовой распорядок», скажите еще: «Шаг влево, шаг вправо — равнозначен побегу. Расстрелять и растоптать на месте». Не понимаю я «трудовой распорядок». Что в восемь часов начну я мыть полы, что в девять — полы от этого чище не станут.

— У нас не какая-нибудь шарашкина контора, куда приходят, когда хочется и работают, как хочется. Здесь не позволяется работать спустя рукава и систематически нарушать трудовую дисциплину.

— Оеей! Да если бы вы сами не опоздали — и меня не поймали бы.

— Это не ваше дело. У меня свой начальник, которому я обязан давать отчет.

— Понятно. Мы — никто. Нас можно шпынять и гонять, как хочется. Мы — поломойки, которых не отличишь от тряпки в помойном ведре.

— Не переводите стрелки в другую сторону. Вам делают справедливое замечание. Я вижу, одних устных замечаний мало. Пишите объяснительную, почему опоздали, а я, скорее всего, премию вам скорректирую.

— Хорошо, напишу, — спокойно сказала Лариса и поинтересовалась вскользь: — Про ваш комплимент писать?

— Какой еще комплимент?

— Как же! Вы сделали комплимент Ксюше, что у нее красивые трусики! — Лариса хохотнула. — Обязательно отмечу этот интересный факт!

— Почему вы дверь не закрываете на защелку, когда переодеваетесь? — грозно вопросил уязвленный завхоз.

— Стучать надо прежде, как в женскую гардеробную заходить.

— Я буду ходатайствовать за дисциплинарное взыскание с лишением премии за месяц! — кипел от негодования завхоз.

— Давайте, лишайте. С нашей копеечной зарплаты только премии и срезать, — спокойно ответила гордая девушка.

— Не нравится работа — увольняйтесь. Желающих много к нам наняться.

— А это уже мое дело, сама как-нибудь разберусь, — Лариса резко повернулась, быстро зашла в гардеробную и с оглушительным треском закрыла за собой дверь на защелку.

— Объяснительную! — успел гаркнуть вслед завхоз.

— Да пошел ты, дубина толстомордая, — сказала негромко Лариса. Она редко позволяла себе оскорбительные словечки. Если уж получалось само собой, то так, чтобы не касались они ушей, кому адресованы. Сбивать себя на ругань, брань, склоки было не в ее правилах — это сор, издержки, бесполезная трата сил.

— Премии лишит, — доложила она женщинам. — И так жить не на что. Ну, я ему сделаю кое-что. Он меня попомнит. Какую бы гадость ему, девчонки, сделать?..

Тамара — худосочная, бледная, с едва обозначившимися бедрами и грудью и, между тем, большими карими глазами — брякнула:

— В суд подадим. За домогательство!

— Это ты про что? — удивилась Лариса. — Про Ксюшины трусики?

— Нет. Помнишь, как-то он у нас здесь сидел больше часа и спрашивал, допытывался: что такое куннилин-гус… куни захотелось сделать! Ффу!

— Пустое, — махнула рукой Лариса.

В чем-то они были похожи, Лариса и Тамара. Обе хрупкие и легкие, одного роста, тонкие губы, острые черты лица, быстрые движения, — чаще нервные, изломанные. У Тамары чуть больше плавных линий в фигуре, чуть красивее глаза и чуть больше основательного в семейном укладе. У Тамары есть положительный муж, не пьющий и не гулящий, но с невысокой зарплатой. У Ларисы — нет такового. Вернее, был, да сплыл.

Она рано вышла замуж. Уже будучи на сносях, пережила длительное беспробудное пьянство муженька, который был намного старше ее. Когда полупьяный-полупохмельный непотребный муж валялся на диване в забытье и прострации, она искала любовь на стороне. Искала именно любовь, — яркую, острую, раздирающую унылую серость неудачного брака и, как ни странно, примеряющую с опостылевшим мужем. Примерял сам поиск и многочисленные находки, оставлявшие чудесные ощущения и воспоминания… Потом, после пяти лет загулов, муж разом бросил пить, закодировался. И вот он, трезвый и положительный, готовит обед и ужин для юной жены, убирается в квартире, таскает тяжелые сумки из магазина. А Ларисе стало вдруг тошно — она сердцем ощущала, что любви нет.

Когда распрекрасный муженек месяцами и годами был дружен с алкоголем, в сердце жила слабая надежда, что когда-нибудь он очухается, бросит пить и придет время настоящей любви. За все упущенные годы они наверстают в самой яркой огромной любви. Оказывается — нет. Никакого чувства, возвышающего и окрыляющего, в холодеющем сердце не отмечалось. Спать без любви даже с мужем было омерзительно. Лариса вернулась к маме и своей дочке. Мама взяла на воспитание внучку еще при выписке Ларисы из роддома, — та была семнадцатилетней новоиспеченной мамашей, которой было недосуг исполнять трудные обязанности по вскармливанию грудного ребенка, когда в наличии шалый ветер в голове и взрослый муж, срывающийся в затяжные загулы. Лариса устроилась работать реализатором в один из многочисленных продуктовых ларьков, и худо-бедно стали жить они втроем, пока не случилась страшная беда, снова перевернувшая ее жизнь…

Тамара заворожено постигала перипетии судьбы Ларисы, сама же решиться не могла разорвать со скучным мужем ради какой-то призрачной эфемерной любви, каких-то неоднозначных чувств, ощущений. Иногда она призадумывалась: так ли развита ее чувственность, можно ли усилить ощущения? Однако благоразумное чувство медленно укрепляющегося семейного достатка: собственная доля в квартире, верный муж, вкалывающий на двух работах, хорошенькая дочка, подержанная иномарка — остерегали ее от шальных поветрий в голове.

Третий и последний член их маленькой бригады уборщиков — Ксюша. Она лет на чуток постарше своих напарниц. Уже два раза была замужем, у нее двое детей от разных мужей. И теперь готовилась к вступлению в третий брак.

Со вторым мужем она еще не закончила бракоразводный процесс, и пока они жили вместе: Ксюша, двое детей, второй муж официальный и третий муж гражданский. Второго мужа Ксюша искренне презирала и удивлялась, как могла выйти за такого замуж: лентяй, пьяница, тряпка. В своей комнатушке, которую Ксюша ему отвела на период завершения раздела имущества, он либо спал, либо бездельничал, либо с несказанным блаженством тихо пил-запивался, равнодушно наблюдая, как у бывшей жены развивается новый роман. А новый кавалер любвеобильной Ксюши — разведенный молодой мужчина — поселившись у них, заполучил сразу два удовольствия: жгучую ненасытную женщину и удобного не утаиваемого собутыльника под боком. Разумеется, Ксюша судорожно искала варианты обмена квартиры, дабы удалить подальше бывшего и оградить от его пагубного влияния нового, пока еще гражданского мужа.

— Томка, чайник ставь! Я же торт принесла! Совсем из-за этого толстопуза забыла, — спохватилась Лариса.

— Опять на завтрак купила торт? — с легкой укоризной полюбопытствовала Ксюша.

— И на завтрак, и на обед! Ха-ха-ха!

— Ты — безалаберная. Как можно целый день есть один торт? Я, вот, суп принесла. Борщ с галушками.

— Фи! Борщ! Да с утра — не хочу! Вообще не люблю суп.

— В чайнике почти кипяток. Как включу, сразу закипит, — уведомила Тома.

— Замечательно. Схожу-ка я покурю.

— Поела бы сначала, — попробовала урезонить Ксюша.

— Я для аппетита покурю. Потом кофе и торт, потом снова покурю.

— Ну и ну! У тебя здоровья через край, видимо, — удивилась Ксюша.

— А то! Ха-ха-ха!

Для завтраков и обедов в гардеробной стоял обшарпанный письменный стол. Официально (Правилами внутреннего трудового распорядка) запрещалось в гардеробной пользоваться нагревательными приборами. Между тем, в часы, отведенные на обед, отсюда в коридор прорывались дразнящие аппетит запахи разогреваемой пищи. Кроме электроплитки, микроволновки и чайника, случись пожарная инспекция, можно было обнаружить и электробигуди, и наоборот — электрораспрямитель волос, утюг, декоративную лампу собственноручно кем-то и когда-то сделанную невесть из каких не сертифицированных материалов, магнитолу, радиоприемник, ворох зарядных устройств и т. п. и т. д. Ответственным за противопожарное состояние помещений и пожарную безопасность в целом был завхоз.

— Следующий торт куплю с клубникой, — сказала, облизываясь, Лариса. — Или суфле? Нет сначала с клубникой.

— Ты, Тома, чего не ешь? Попробуй юблинчиков. Вчера напекла. Ешь, не стесняйся, — говорила участливо Ксюша худосочной бледной напарнице. — Правда, чуть соды переложила.

— А ты уксус добавляешь? — вдруг живо поинтересовалась Тома.

— Нет. А зачем?

— Я добавляю. Никак не могу понять, почему блины прилипают… Может, и не надо уксус, но меня свекровь этому научила.

— Ты ей уксусу налей! — едко заметила Лариса. — Разбавленного, естественно, лишь бы язычок прижег. Ха-юбха-ха!.. Шутка. Не делай так никогда!

Раздался громкий стук в дверь.

— Блин, влипли, девчонки! Опять завхоз. Опять начнет парить: время десятый час, а вы все чаи распиваете, — не на шутку испугалась Ксюша, да и Тома стала еще бледнее.

— Мне плевать. Я объяснительную пишу, — с редким философским спокойствием нехотя обмолвилась Лариса, смакуя при этом кофе.

— Ты же еще и полслова не написала? Где бумага, ручка? — удивилась Ксюша.

— Я должна обдумать, как правильно написать. Орфографию и синтаксис вспомнить. Я ведь кроме эсэ- мэсок ничего не пишу. Институтов я не заканчивала. Я и запятые не знаю точно — где ставить. Не посоветоваться ли с адвокатом о содержании объяснительной? Вот чего думаю еще… ха-ха-ха!

— Девчонки, давайте быстренько со стола убираем. Скажем: шьем тряпку для пола, — хлопотала Ксюша.

— Шейте, а я буду кофе допивать.

Ксюша вытащила из шкафа полутораметровый в ширину рулон мешковины, положила на пол и быстро отмотала метр-другой. Тома направилась к входной двери. Открыла ее и облегченно вздохнула.

— Иван, это ты! Напугал нас до смерти, — с укоризной сказала Ксюша.

— Ванька! Хрен ты лысый, чего стучишься, как завхоз? — дополнила Лариса.

— Девчонки, чайку бы чашечку. Сушняк во рту и муть в голове… че набросились-то, как бешеные? Закрылись че? — быстрым говором выпалил Иван-Ванька, слесарь-сантехник, он же электрик. Это был среднего роста паренек, широкий в покатых плечах, с крепкими волосатыми руками, с модной татуировкой, аляповатым простецким лицом и лысой, по моде выбритой головой.

— Закрылись, потому что переодеваемся. Так велено нам завхозом! — резюмировала Лариса и пригласила опешившего паренька: — Да ты заходи: переодеться всегда успеем!

— Ты у нас чаю выпил на целую тысячу! Когда в кафешку поведешь? — игриво спросила Ксюша.

— Да хоть сейчас, только я весь поистратился: купил сноуборд, костюм к нему, ботинки и т. д. — на тысячу зеленых потянуло!

— Зачем тебе сноуборд, Ваня? Купил бы санки, да с горы ледяной. Сноуборд?! Полгода на него работать.

— Нет! Сноуборд — это кайф, это шик! На целую неделю ощущений хватает. Хочу теперь горный велосипед на лето купить. Двадцать одна скорость в нем.

— Коробка передач, должно быть, автоматическая? — нарочито серьезно полюбопытствовала Лариса. — Мама, не горюй!

— Не-а! Ручная… Какая еще коробка? Че подкалываешь!? Вот, смотри-ка, — Ваня вытащил сотовый телефон Nokia последней модели. — Кому что загрузить: музыка, картинки, мультики? Налетай, подешевело!

Он стал демонстрировать приколы и прибамбасы своего сотика. Лариса живо придвинулись к Ване, примериваясь, что бы скачать в свой не менее крутой телефон — изящную дорогую раскладушку Моторола. У Томы также загорелись глаза.

— Ксюш, давай и тебе закачаю. Музон есть классный. Как раз для тебя. Трое в лодке, не считая прошлых.

— Ты, Ванек, сам доподкалываешься. Что поделаешь, если мне хронически не везет с мужиками?!.. А телефончик у меня простенький, туда и закачивать некуда.

— А че не купишь как у нас?

— На такой телефон мне два месяца работать. У меня дети, их кормить, обувать, одевать надо.

— В кредит возьми, можно и на два года оформить.

— Я уже плачу целых два кредита: холодильник двухкамерный и мебель брала. Да и для чего мне телефон по цене хорошего телевизора? Звонить он лучше не станет.

— Ну, как знаешь. Тома, смотри, мультяшка какая есть или сигналы: смех прикольный, последний хит убойной группы.

— У меня чего-то телефон глючит. Не пойму ничего, — растерянно сказала Тома.

— Ты не так делаешь, — Лариса в очередной раз стала объяснять, как правильно раскрывать папки и файлы, приемы навигации.

Тома чрезвычайно внимательно слушала. Тем временем Ваня осушил чашку чая размером в пивную кружку и заскреб в затылке.

— Че-то засиделся я у вас, — простодушно отметил он. — Мне главврач сказал установить дожиматель на дверь в коридоре… ну, доводчик двери. Я к завхозу за дожимателем, а он мне говорит: нет у меня его, есть резина; возьми, вырежи полосу и прибей к двери. Я че? Подобрал резину в подсобке. Ну, так и сделал. Так меня сейчас главврач в пух разнес! Про какую-то эстетику баял. Дескать, красивая импортная дверь и на ней резина с рваными краями. Я че?.. Что дали, то и прибил. Наверно, он сейчас завхоза и в глаз, и в бровь тянет. Что, дескать, как в плохом колхозе — пофигизм сплошной. Одному лень подобрать что нужно, другой, не задумываясь, прибивает, что ни попадя. Скажут — и резинку от трусов прибьет. Интересно, о чем тогда завхоз думает?

— В том-то и дело, что ни о чем. Или о том, чтобы ему не мешали спать в кабинете. В понедельник от него перегаром разит за версту. Во вторник — чем-то вроде корвалола-валерьянки. К четвергу, вроде как, в себя приходит. Шастать начинает по этажам, по туалетам. Проверяет качество уборки. В пятницу веселый ходит, зараза, а после обеда уже норовит домой удрать, — толковала Лариса. — Я его повадки изучила!

— Девочки, давайте выходим работать. Время — десять часов. До обеда опять не успеем кабинеты помыть, — урезонила Ксюша, спохватившись при упоминании завхоза.

— Пойдемте, — согласилась Лариса. — Ванька, уматывай за новой цивильной резинкой; от своих трусов резинки не дадим. Ха-ха-ха!.. Переодеться, Ванюша, надо.

— Девочки, а порошок стиральный кончился, что ли? — спросила недоуменно Тома, также засобиравшись на выход. — Ведь на прошлой неделе получали.

— Я домой взяла половину, — призналась Ксюша без тени смущения.

— Как же теперь мыть?! Завхоз всегда заглядывает в ведро, когда проходит мимо, — кладу ли я порошок.

— Вон, в банке еще немного пемолюкса осталось. Ты бросай его по чуть-чуть.

— Пемолюксом я раковины мою.

— Да чего их мыть, водой ополоснула — и так пойдет!

— Нет, Тома права, — вступилась Лариса. — Давайте, если и таскать домой чего-либо, так поровну. Помнишь, осенью ты все почти перчатки унесла в огород свой, картошку что ли копать. А мы потом чуть ли не голыми руками целую неделю пол мыли.

— Ну, бывает, просчиталась: хапнула лишка. Ладненько, я же не против. Просто раньше об этом разговору не было. А я вот считаю, что половину нашего порошка, мыла, туалетной бумаги, что по нормам нам положено, забирает себе завхоз. У него семья еще больше чем у меня, и друзей, говорят, не меряно. У кого бы узнать, сколько вообще нам положено? Может быть, у главврача поинтересоваться? Давайте ему нажалуемся на завхоза. Порошком нас не обеспечивает, тряпки гнилые. Мы их шьем, шьем — он говорит чаи распиваем, лодыря гоняем.

— Точно! Я напишу в объяснительной: опоздала потому, что зашла купить стирального порошка, которым нас не обеспечивает завхоз. А без порошка качественно и производительно сделать уборку затруднительно. Ха- ха-ха!

Чистая прибыль в пересчете на здравый смысл

Игорь Михайлович, главный врач, просматривал прайс-листы на стоматологическое оборудование и прикидывал в уме, какую сумму в долларах следует запросить у единственного инвестора частной клиники и, одновременно, ее незадачливого владельца.

Прикидывал в уме и на пальцах, потому что прежде предстояло убедить хозяина стать действительно хозяином: крепким, основательным, просвещенным. Не гнаться за высокой прибылью, но иметь устойчивый, хорошо налаженный бизнес, иметь лицо, равно репутацию ответственного коммерсанта среднего класса. И потом, концептуально подготовив собственника, предоставить полный расклад: сколько, как и когда.

Пока они, — их бизнес платной медицинской услуги, на плаву, так как расположены на бойком месте: в двух шагах от центра, рядом транспортные и пешеходные развязки, одна из городских площадей, обилие магазинов, выросших разом бок о бок. И любому, кого донимает зубная боль, кто растерял зубы по тем или иным причинам, сплоченная медицинская команда готова реально и конкретно продемонстрировать преимущества платной медицины как своеобразное и надежное капитальное вложение в собственное здоровье.

И что немаловажно, еще в советское время это здание изначально было выстроено как поликлиника. Представляло собой двухэтажное кирпичное сооружение, построенное с немецкой основательностью. Как гласит история города, это одно из зданий, выстроенных немецкими военнопленными — солдатами гитлеровского вермахта, вознамерившимися перестроить мир, — под дулом сталинских чекистов.

Ими был выстроен целый городской квартал, отличавшейся от последующих построек именно немецкой основательностью с элементами готического стиля. По прошествии шестидесяти лет эксплуатации на здании не было ни одной трещинки, словно это был исторический памятник практичного и крепкого немецкого уклада жизни здесь, в уральской глубинке, куда никогда не ступала вражеская нога. Торцом здание выходило на оживленный центральный проспект и метров на сто простиралось в тенистый переулок с высоченными полувековыми рябинами и стройными липами.

В окно кабинета Игоря Михайловича заглядывали ветви рябины. Зеленые листья были похожи на сильно прореженную гроздь винограда сорта «дамские пальчики». Ранней весной, когда солнце мощным потоком встряхивала оцепенение, ветви в строго симметрично порядке выбрасывали точки роста, из которых вытягивались резные листочки. Нежная зелень с приходом полноценного лета темнела, сквозь нее уже просвечивала нежная зелень тугих гроздьев ягод. Калейдоскоп красок рябины менял обрамление окон кабинета в течение всего года и в течение рабочего дня. Осень оставляла на долгую зиму невыразимые ощущения сгорающих листьев, которые порой разом, один за другим, как в сказочном сне, летели вниз, точно желая своей сочной багряной акварелью нарядить напоследок и землю-матушку. На темно-коричневых ветвях оставались рубиновые гроздья сладко-горьких ягод. Вслед за этим, по мере укрепления стужи, из лесов перекочевывали стайки симпатичных снегирей. Эти милые птички долгую зиму радовали глаза. Они — округлые, пушистые, неторопливые — как новогодние шары на праздничной елке, алели на заснеженных рябинах. Быстрыми взмахами маленьких крыльев перелетали с ветки на ветку, изумленно и чуть жалобно попискивая на мягкой приятной ноте.

Есть люди, которые только своим присутствием преображают окружающее к лучшему. И как будто они, на первый взгляд, ничего особенного и не вносят из реальных предметов: все то же самое, но установлено чуть не так, в какой-то неуловимой взаимосвязи с высшей красотой. Неизъяснимое тепло легкой волной плещется вокруг, и каждый входящий в этот, все-таки, особенный мир на мгновение застывает пораженный чем-то новым, чему не находит слов.

Таков был Игорь Михайлович. Его рабочий кабинет, говоря современным языком, мог бы стать пособием по некоему подобию фэншуя, причем ни одной книги по фэншую он не прочитал. Быть может, благодаря этому любой переступивший порог начинал мыслить чуть по-другому. Даже владелец клиники с обостренным вниманием пробовал постигнуть иную реальность, обосновавшуюся в его стенах.

Игорь Михайлович никогда не готовился к встрече фактического хозяина: никаких подтасовок, никакого замыливания глаз — строго по существу и в том виде, как оно есть. Вся его готовность заключалась в надлежащем исполнении своих обязанностей. Строгий самоконтроль. Если хозяин и осаживал, то в другом — в неумном стремлении главврача сделать лучше.

Когда главный врач лицезрел владельца клиники, пытался разрешить некий физиономический казус. А именно: что меняет лица? Дело в том, что он хорошо знал владельца клиники. Мир тесен! Когда-то будущий хозяин был обыкновенным инженером по охране труда крупного предприятия, которое по известной, накатанной схеме успешно разделили на части, перепродали и обогатились. В ряды держателей контрольного пакета акций затесался каким-то образом и инженер по охране труда. Разом оброс деньгами, выгодно продав свой кусок завода, и стал состоятельным бизнесменом, новым русским буржуйчиком.

И враз стройная гибкая фигура шустрого инженера стала матереть. Шея сравнялась с головой, скулы расширились, рельефно обозначив всегда напряженные желваки. Щеки раздулись, как у гигантского хомяка, и голова стала похожа на усеченный конус. Словно напрочь снесло мозги, словно произведена тотальная чистка, усекновение ненужного. В первую очередь коснувшееся лишних секторов мозга, отвечающих за нечто высокое и гуманное… за совесть, что ли. Второе изменение — это прогрессирующее ожирение вследствие ежедневных перееданий и сладкого безделья. Огромный живот — как копилка удовольствия от кулинарных изысков. Вечно приподнятое элитными алкогольными напитками настроение. Платный секс с живыми сексуальными игрушками. В глазах почившего инженера Гоши и обращенного в барчука Георгия Вадимовича появилось дремучее выражение первобытного человекоподобного чудища с огромной физической массой и куцей черепной коробкой.

Как только время перевалило за полдень, массив Георгия Вадимовича живой карикатурой человека-горы ввалился в кабинет Игоря Михайловича. Короткое рукопожатие было более похоже на запрещенный прием в силовой борьбе, осаждающий партнера на место ниже себя, на колени. Но силы в руках Игоря Михайловича было больше, поэтому здесь этот прием не срабатывал.

— Ты че, все еще лыжами занимаешься? Никак не могу до боли сжать твою руку… хоть бы поддался, ведь я твой босс, патрон, — сказал полушутя Георгий Вадимович.

— Точно так. Лыжами, как и прочей физрой [3] , занимаюсь и поныне.

— Ладно, тогда прощаю. Я-то давно на другой спорт перешел, чтобы и физра была в моционе-рационе, — он глянул на вошедшую вслед за ним секретаря Нелю. — Главное, правильную секретаршу подобрать!

Игорь Михайлович скользнул взглядом по длинноногой красавице Неле и выказал на лице заученную любезную улыбку. Не ля ответила тем же. Сколько этих нель-маш-свет у патрона было — не счесть; как, быть может, и у нее — подобных денежных мешков. Но этот тандем шефа и секретарши, чудовища и красавицы, похоже, со временем только крепчает.

— В свое время не просчитался, что взял в помощники секретаршу с двумя высшими образованиями. Магистр! Во как! Такие легко обучаемы.

«Магистр ордена куртизанок?» — хотелось спросить, но сказал механически:

— У тебя хороший вкус.

— Она у меня многофункциональна. И секретарь и пресс-атташе, массажист, диетолог и телохранитель… в смысле — телообожатель.

— Дальше говорить не надо. Короче говоря, универсал… Разрешишь перейти сразу к делу?

— Валяй! — патрон грузно плюхнулся в кресло и закинул ногу за ногу. Неля, как веселая птичка, примостилась рядышком, не преминув сверкнуть красивыми ногами.

— Понимаешь, Георгий Вадимович, конкуренты начинают наступать на пятки. Появляются компактные зубоврачебные кабинеты, оснащенные новейшим оборудованием. Пока у них лечение несколько дороже. Но на таком оборудовании, как у них, услуга должна быть качественнее. Клиент, в настоящее время, начинает предпочитать дешевизне качество.

— Хочешь сказать, не справляешься, теряешь клиентов и пора назначить топ-менеджера. Например, Нелю приставлю здесь коммерческим директором… А что — идея! Только она мне пока нужна. Ты же не один у меня такой исполняшка.

— Я хотел сказать о другом. Мы уже с вами говорили. Необходимо начать техническое переоснащение клиники, кардинальную реконструкцию. У нас есть огромное преимущество — в этом здании испокон была зубоврачебная клиника. Можно создать непотопляемый бренд. Не упустить момент, и все сделать вовремя.

— Это точно, момент упускать нельзя, — Георгий Вадимович на миг задумался и глянул на Нелю, которая тут же поправила прическу, извлекла из сумочки утонченный элегантный нетбук, служивший ей и записной книжкой, и мультиустройством с функциями электронного делопроизводителя.

— В принципе, мне необходимо одно: чтобы вы озвучили решение взяться за техническое переоснащение клиники. Затем предоставлю подробную пояснительную записку с прайсами, с затратами, сроками, условиями. Конечно, на данном этапе необходимо вложить немалые деньги. Потратиться весьма существенно.

— Ты это мне предлагаешь потратится?

— Странный вопрос. Вы — единственный владелец этой клиники. Какие могут быть варианты?

— Вариантов много. От ничего не делать до поиска заинтересованного источника финансирования. И вообще…

— Решать вам. Делать, не делать, и где брать деньги. Чтобы мне не заниматься пустой работой, мне все-таки крайне важно знать ваше конкретное мнение о перспективах клиники. Я полагаю так: вкладывать деньги в реальный проект все-таки гораздо выгоднее, практичнее, целесообразнее, чем сливать деньги в какой-нибудь кипрский банк. Или тратиться на роскошь.

— Ну, это ты так считаешь. Есть и другие мнения.

— Мне нужно ваше мнение конкретно по клинике.

— Я знаю, ты — классный врач. Я бы сказал — супер! Ты бессеребник — это тоже установлено. Ты хочешь в заштатном городке обосновать европейскую клинику… а скажи: где возьмешь людей, персонал? Также выпишешь с оборудованием? И кого будешь лечить масштабно? Это народное быдло? Да им достаточно вышибалы — для бесплатного удаления гнилых зубов.

— Насчет персонала вопрос весьма уместный. Действительно, где взять компетентных и правильно мотивированных работников, с головой вовлеченных в работу?

— Где их возьмешь? Купим оборудование, и кто на нем будет работать? От одного вида наших врачей заболеть можно.

— Организация работы должна также поменяться. Это целая система мотивации и прочего и прочего. Здесь огромный фронт работы.

— Ты представляешь, сколько надо сделать, чтобы все было на цивилизованном уровне? Все у тебя: должно, обязаны, будет…

— Представляю. И скажу вам, что делается в плане работы с персоналом…

— Да ладно меня парить! — оборвал патрон. — Не хочу ни смотреть, ни слушать. В холле грязь: уборку как следует сделать не могут, а ты говоришь — работа ведется. Не вижу! На этот счет я завхоза счас отметелю. Деньги за что ему плачу?!

— Вопрос интересный. По-моему, человеку просто дают доработать до пенсии, — с горьким сарказмом вымолвил Игорь Михайлович и тут же поправил себя: — Скорее, не доработать — досидеть.

— Счас я ему дам выволочку! Досидеть?! У меня что тут, богадельня?! Он не знает, что целью моего предприятия является получение прибыли?!

— Неправильно, — решительно возразил Игорь Михайлович. — Целью должна быть удовлетворенность клиента. На этом все и должно строиться, в том числе — и бизнес. В уставе ни одной западной фирмы не найти подобной формулировки.

— Ты меня учить собрался? Ты живешь как будто не в России.

— Я живу в красивом городе, в котором родился и вырос. Живу среди людей, которых донимают беды и несчастья, дурость и безответственность, боль душевная и физическая. И я не хочу и не могу хоть чем-то усугубить ситуацию, в которой все повернулись задом как друг другу, так и к самому пониманию Человека.

Георгий Вадимович повернулся к Неле и спросил несколько ошарашено:

— Ты что-нибудь поняла?

Неля передернула плечиками, подумала: «Почему у симпатичных мужчин столько непонятной хрени в голове?.. Чего не скажешь про Патрона: гадкий, отвратительный, но прогнозируемый», и сказала:

— Врачи, приступая к самостоятельной работе, дают клятву Гиппократа. В ней что-то и на этот счет есть. Слово еще такое есть… на г начинается…

— Говно? Поменьше говна?

— Нет, этого как раз должно быть больше… гуманизм! Или гуманность! Какое из них правильнее, решать вам, — выдала секретарь с двумя высшими образованиями.

— Офонареть! На передаче «выиграть миллион» такое не загадывают! Короче, Склисофский, кого лечить будем: тебя, меня, обчество?

— Давайте начнем с прикладного варианта. То есть качественно лечить от зубной боли, делать людям белоснежные зубы, чтобы они почаще улыбались и говорили побольше добрых слов. Тогда и глобалистика не повернется задом.

— По мне — так лучше задом, — сострил Патрон и заржал. Неля улыбнулась измученно-смущенно. Игорь Михайлович поморщился. — Ты начинай о своем прикладном варианте. Мы послушаем.

— Хорошо. Постараюсь уложиться в десять минут, чтобы не насиловать ваше внимание. Итак, изначально лечение от зубной боли было сущим кошмаром для любого, пожалуй, человека. Поэтому всячески старались отстрочить визит к стоматологу, пока не распухнет щека и от дикой боли не свернет голову. Вследствие чего зубная полость катастрофически быстро превращается в гнилостную помойку со всеми вытекающими отвратительными последствиями, как-то: вонь изо рта, токсическое отравление, постоянно действующий источник инфекции и первый очаг грядущего истощения и дряхления…

У Георгия Вадимовича и Нели словно непроизвольно заныли зубы и, угадав этот момент, Игорь Михайлович быстро переключился на позитив:

— Современные подходы кардинально меняют ситуацию. Лечение без боли становится сродни визиту в косметический салон, где один только высочайший уровень сервиса добавляет самосознание собственной ценности, соответственно — красоты, обаяния, шарма. Кстати, в современной стоматологии предусматриваются и релаксирующие процедуры… Представляете, мы можем на наших площадях открыть и диагностический центр, собственно, пролечивающий, профилактический, косметический. Все в одном месте! Красота начинается с белоснежной улыбки и основывается на легком ясном сознании, очищенном от пагубы стрессов. И многое из этого можно сделать в этих стенах. Здесь, конечно, не будет сумасшедших дивидендов, но будет репутация долговременного бизнеса, позволяющего как рядовым работникам, врачам, так и владельцу вести достойную жизнь. Жизнь, обеспеченную собственным трудом, материально, и оставляющую время на качественный отдых…

— Во сколько обойдется это удовольствие мне? Какова сумма и доля моего участия? — снова бесцеремонно оборвал Патрон (так за глаза его звали).

— Девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч, — быстро ответил Игорь Михайлович.

— Шуткуешь?!

— Именно столько. Как раз под эту сумму подгонял. Дадите больше — сделаем больше.

— Я разве тебе говорил, что готов потратиться? Ты не думаешь, что элементарно нет бабла в наличии?!

— Разве не вариант — кредит под инвестиционную программу с минимальными процентами? Проценты с лихвой перекроются прибылью!

— Дак ты и бери этот кредит! Сделаю тебя полноценным исполнительным директором с соответствующими правами и полномочиями… Что, боишься рискнуть?

— Как-то не задумывался на этот счет.

— А ты задумайся. Расти будешь во всех отношениях. В командировку езжай, детально изучи вопрос о выборе оборудования. Куда лучше ехать: Германия, Израиль?.. Поедешь не как главврач, но директор. Директор, япона-мать! Думай-думай. Даю два дня. Пошли-ка, Неля, к завхозу зайдем. Я ему счас конец света устрою, ядрена лядь.

Игорь Михайлович остался несколько ошарашенным внезапным предложением Патрона о повышении своего статуса, подразумевающего также дополнительное бремя забот. Быть может, будет больше возможности реализовать задумки по качественному изменению клиники?.. Наконец начнет осуществляться заветная мечта: полностью переоснастить стоматологическую клинику новейшим оборудованием от ведущих производителей, обучить персонал, и таким образом существенно поднять уровень предоставляемых услуг, при этом сделать частную клинику доступной широкому кругу населения, чем и будет обеспечена достойная зарплата всем сотрудникам, в том числе и себе.

Он не рассчитывал, что так скоро удастся убедить Патрона выделить деньги. Поэтому важно начать переоснащение, пусть и небольшими рывками. Разбить техническое переоснащение вверенного хозяйства на несколько этапов, чтобы не прекращать прием нуждающихся в стоматологическом лечении, и каждый отчетный финансовый период заканчивать с установленной прибылью.

Требуемый процент прибыли устанавливал владелец клиники. Патрон не разбирался в тонкостях зубоврачебного мастерства, и бывал в своей клинике изредка, наездами, как только что.

И каждый раз, глядя на пресыщенную физиономию хозяина, Игорь Михайлович пробовал понять: почему хозяин, по сути своей барышник и биржевой игрок, купил именно стоматологическую клинику, а не мясокомбинат или бензоколонку? Может быть, когда-то донимала зубная боль или безалаберные стоматологи, методично искалечившие своим безответственным лечением некогда жемчужно белые, как на подбор, молодые здоровые зубы, так достали, что Патрон, поддавшись редкому благому порыву, вознамерился подтянуть убогую больничку к европейским стандартам?.. Что более вероятно — он купил то, что осталось. Вложил полулегальные чумовые деньги в нечто более реальное, чем в съедаемые скачущей инфляцией денежные знаки.

Прежнее начальство клиники Патрон немедленно уволил по понятным причинам и поставил во главе хорошего специалиста-практика, лучшего врача, добросовестного и ответственного, не пустослова с хорошо подвешенным языком, создающего лишь видимость серьезной работы. Это был Игорь Михайлович, и было это пять лет назад.

Владелец клиники словесно делегировал Игорю Михайловичу многие права исполнительного директора и удалился в далекое графство Люксембург по другим, не связанным с клиникой делам — развивать другое (основное) направление бизнеса и, как повелось у новых русских, кутить и гулять по старушке Европе, шокируя местные нравы роскошью, блудом и пьянством.

Так в одночасье рядовой врач стал единовластным администратором клиники. Надо сказать, что Игорь Михайлович всегда был приверженцем политики постепенных и тщательно обдуманных реформ, принципу постоянных улучшений. Ему физически претил революционный радикализм: сломать до основания, разрушить в пыль, стереть напрочь. Он был уверен, что заблуждения и ошибки иной раз стоят того прозрения, что за ними следует… если, конечно, голова в порядке и совесть не пропита, не продана, не состоит в залоге за сытую жизнь.

Основную ставку Игорь Михайлович сделал на техническое переоснащение клиники. Вместе с новым оборудованием появится новый подход к работе, новые формы ее организации и оплаты в несопоставимо большем размере. Также существенно повысятся требования к квалификации врача, к его умению качественно и производительно работать. Появятся те самые новые люди: прогрессивные, ответственные, грамотные, вовлеченные.

Если работник был крепче баобаба в своих сугубо личных убеждениях, в которых проблемы клиники и близко не стояли, его следовало отпустить на вольные хлеба с выходным пособием. Под эту линию увольнялись бы сами те работники, которые не могут работать в новых условиях, поскольку возрастут требования, — ведь зарплата станет напрямую зависеть от результатов стоматологического обслуживания клиентов. Причем, все это было запущено с первых дней работы Игорем Михайловичем — главврачом. Важно было повысить вовлеченность каждого в общее дело, двигая, развивая которое общими усилиями, двигается, развивается и каждый в отдельности.

Между тем, из года в год клиника стала быстро преображаться, как всегда бывает, когда в доме появляется настоящий хозяин. Росла репутация как медицинского заведения, качественно и недорого оказывающего Услугу по комплексному стоматологическому лечению. Появились очереди — основание и необходимость расширения как базы, так и спектра Услуги.

А тогда, пять лет назад, получив новое назначение, подразумевающее и повышение по службе, и целый комплекс непростых проблем, первым делом совершенно изменился взгляд на существо своей жизни. Игорь Михайлович как раз отметил свой юбилейный сорокалетний рубеж. Впереди, казалось бы, целая жизнь и, быть может, еще столько же лет. И сам он крепкий, здоровый, спортивного вида мужчина, так же, казалось бы, полон нерастраченных сил.

Однако за эти пять лет руководства клиникой его импозантная шевелюра слегка вьющихся русых волос резко посветлела серебром седины. Он вдруг ясно и остро осознал, что будет исход его физическим силам, и не все мечты-задумки сбудутся. И как раз физические силы нужны, чтобы взрастить в себе душевные силы, с помощью которых открывается завеса загадочного собственного бессмертия, причем в данной реальности, здесь и сейчас, — увидеть большее и жить согласно ему.

Поэтому, проще говоря, дабы что-то весомое и ценное состоялось у него, следует быть четче, избирательнее, безжалостно отмести лишнее, невразумительное, поверхностное, наносное. А что осталось — с величайшим усердием двигать вперед, развивать, усовершенствовать, подчинить себя высочайшей самодисциплине, иметь в голове четкий идеал и хранить его как талисман. Такая вот непростая задача!

Заведующий хозяйством Георгий Вадимович, выйдя из кабинета своего «исполняшки», с какой-то новой заинтересованностью прошелся по этажам клиники: развеять сомнения, что здесь все чики-чики (в полном порядке), зуболечебный механизм заведен правильно и гарантирует хоть и небольшую, но устойчивую прибыль. А если и в самом деле порядок, то сделать беспорядок. Потому что есть свои задумки относительно будущего больнички… Испокон веков у людей болели зубы, болят и пусть болят дальше! Но о здоровье начинают беспокоиться, когда его уже нет. Когда здоровые тратятся — сорят деньгами, не задумываясь. Следовательно, есть вариант размещения здесь более прибыльного бизнеса. Он усмехнулся и грозно посмотрел на Нелю. Та мигом вынула блокнотик и приготовилась записывать замечания шефа для дальнейшей проработки.

Шеф усмехнулся повторно и еще кривее. Неля растерялась. Что хочет шеф, было выше ее понимания, хотя непременным условием стабильной работы являлось наличие способности с полуслова угадывать желания хозяина. Памятуя это, она наморщила лобик. Ведь только что хотел разнести в пух завхоза, а зачем-то ходит по коридору, заглядывает в кабинеты и словно никого не видит. Может быть, ищет свободную кушетку, чтобы оттрахать ее. Такое у него бывает! Рассердится, распалится, того и гляди порвет первого встречного. Здесь применим для разрядки грубый секс с элементами садо-мазо. Страшно! Но что делать, в словесном контракте было сказано однозначно: задирать юбку по первому же требованию, и самой научиться получать удовольствие от того, что он получает удовольствие.

Неля вздохнула украдкой: опять придется долго поправлять прическу, а то и покупать новое платье, которое Патрон порой любит рвать пополам, имитируя насилие… И что такое случилось сегодня, чтобы снять возбуждение садо-мазо? Не напомнить ли о завхозе?

— Шеф, мне поискать завхоза? Толстого гадкого завхоза, как вы в прошлый раз его назвали.

— Памяти, смотрю, у тебя прибыло!

— У хорошего хозяина все прибывает! — польстила Неля.

— Растешь, девочка! Сейчас мы завхоза раком поставим! Хочешь позабавиться?

— Еще бы! — весело ответила она и подумала с усмешкой: «Лучше его, чем меня».

А в это самое времечко тот самый злосчастный Иван Львович сидел в полудреме за рабочим столом и вполглаза поглядывал на дверь. Настораживал уши, чтобы упредить входящего и принять подобающий рабочий вид. Для этого на столе было приготовлено три журнала, в котором якобы следует сделать запись: в одном — о техническом состоянии здания, во втором — о движении отходов производства, а в третий… третий журнал он выхватил для весу, еще и не разобрал как называется, да и вряд ли к концу дня ему светило добраться до этого журнала.

«Чердак трещит [4] . Не соображается и не думается». Так бы и написал во всех трех, да и еще тридцати трех журналах: «Пошли вы все на хрен, толстый и вонючий!» Взять бы, да уйти в бессрочный отпуск!

Но тогда клиника задохнется в дерьме и неразберихе. Не привезут вовремя препараты, материалы. Не свезут в стирку спецодежду. Не вывезут на утилизацию отходы. Лопнет батарея системы отопления. Прорвет водопроводную трубу, зальет канализационными стоками подвал. Уборщицы подпалят гардероб. Ванька Дураков, слесарь-электрик, перепутает гаечный ключ с диэлектрическими клещами (что уже было!) замкнет и обесточит всю клинику, и пациенты с недолеченными зубами побегут вышибить зубы кому-нибудь из администрации, и скорее всего — ему, завхозу Ивану Львовичу.

Во, какая важная и ответственная у него работа! А платят сущие гроши, если перевести в доллары. Платили бы вдвое больше, появился бы стимул хорошо работать. А сейчас… Иван Львович глянул по сторонам, и от невообразимого бардака вокруг стала одолевать зевота. Шкафы переполнены отчетами, справками, накладными и прочим канцелярским хламом. В углу стоят коробки с фаянсовыми унитазами, свалены в кучу смесители и еще неизвестно что. Пожалуй, если разобрать наваленное добро, можно и еще что-то полезное обнаружить… а возможно, как раз и дверной доводчик, который потребовали установить пожарные, и вместо которого Ванька прибил эластичный жгут для перевязки. Массивный сейф был наполовину забит запчастями к стоматологическому оборудованию, отчего никогда не закрывался на ключ, да и ключа, честно говоря, не было.

Сонный взгляд завхоза остановился на картонной коробке с унитазом, и наконец-то мелькнула хорошая мысль — пустить унитаз на продажу как некондицию. Соседу по даче за пару бутылок водки обменять. А то и самому может сгодиться: установить такой унитаз в летнем туалете и культурно справлять нужду. Иван Львович решил примерить сантехническое устройство по своему заднему месту. Покряхтывая, встал, вынул унитаз из коробки и сел на него. Удивительно — мыслей в голове прибавилось! Первым делом представил, что было бы неплохо оборудовать кабинет собственным туалетом и рукомойником. Потом…

Дверь резко распахнулась, и шумно ввалился Георгий Вадимович. Вслед влетела Неля. У троих округлились глаза. Завхоз привстал с унитаза, невольно придерживая штаны

— Не понял!? Мы куда зашли: в сортир или кабинет? Ну-ка, Неля, что на двери написано.

Неля мигом исполнила:

Заведующий хозяйством Иван Львович Подкорытов — бойко ответствовала Неля. — Часы приема по личным вопросам каждый четверг с пятнадцати ноль-ноль до семнадцати часов двенадцати минут.

— Ты еще и часы приема установил? Сиди, не вставай! Целых два часа в неделю занимаешься неположенным для твоей должности делом. Лучше бы раз в неделю порядок у себя за столом и вокруг стола наводил. Почему вокруг такой срач!? Сесть у тебя нормальному человеку некуда, — Георгий Вадимович не нашел ничего лучшего, как взять первый попавший под руку стул, стряхнуть наваленную сверху кипу бумаг прямо на пол и сесть посреди комнаты на этот стул, закинув нога за ногу. — У тебя уборщицы вообще чем занимаются? У тебя, командира обслуги, ничего не моется и не убирается!?

— Я их сюда не пускаю.

— Почему?

— Отравят.

Георгий Вадимович переглянулся с Нелей, словно поверяя: не ослышался ли.

— Народ счас злой, работать не хочет… а деньги с их зарплаты попробуй, урежь! Начнут пакости делать. Заразы рассыплют по углам. И потом болезни одна за другой на тебя навалятся.

— Дустом травят? Или палладием?

— Ртутью, — серьезно отвечал завхоз. — В углу находил разлитую ртуть.

— Сам наверное градусники разбил. У тебя не кабинет, а склад. И даже не склад — свалка!

— Храню здесь, чтобы не воровали. Самое ценное здесь, под моим присмотром. Так надежнее.

— Ну и ну! Хреновый ты менеджер, раз народ обозлить только и сумел. Гнать, пожалуй, тебя надо. В качестве выходного пособия этот унитаз получишь. Золотой он у тебя станет! Если прикинуть, сколько потеряешь, лишившись у меня работы.

Бедный завхоз снова привстал с унитаза и, словно рыба, которую вытащили из привычной среды, тяжело задышал, судорожно заглатывая воздух. Сдавленным голосом прохрипел:

— По миру меня пускаешь, хозяин. На моей шее два кредита под залог квартиры. Всего разом лишусь.

— Это твои проблемы.

— Без ножа режешь, а я тебе как собака предан.

— Чего-то не шибко схож на собаку. Ну-ка встать на четыре лапы и погавкай!

Иван Львович мигом встал на четвереньки и гавкнул глухим басом. Раз, другой, третий…

— Опа! Похоже. Побегай здесь, проверь углы комнаты.

Завхоз шустро забегал по комнате, собирая грязь на коленки и ладони.

— Ты нюхай угол, нюхай. Нет запаха чужих кобелей… нет?! Теперь пометь углы-то… как кобели метят? Ножку приподнял и говори «пись-пись».

— Пись-пись, это мой кабинет, — завхоз без колебаний бросился исполнять унизительную клоунаду. — Пись-пись, никого не пущу… пись-пись, это мой кабинет, гав-гав-гав!

Патрон и Неля ухохатывались. Правда, Неля поеживалась от страха: чего еще взбредет на ум Патрону? На ее счастье этим концертом он удовольствовался. Затем послал Ивана Львовича мыть руки, отряхнуться и привести уборщицу, чтобы та сделала уборку.

Пришла Лариса, которую завхоз выхватил, когда она уже собралась уйти на обед в кафешку. На ней были модные джинсы, тоненький джемпер — все это плотно обтягивало ладную тонкую фигуру. На ее лице сияла улыбка избалованной красавицы, знающей свою настоящую цену.

— Что ж ты плохо работаешь, дочка, — укорил Патрон тоном давнего приятеля.

— Я другой участок мою. В эту берлогу он никого не пускает, — ничуть не смущаясь, ответила Лариса.

— Пока, я вижу, ты дефиле устраиваешь. Другой, не другой участок — больничка одна. Раз уборщица, где тряпки, ведра? Где хотя бы рабочий вид, рабочий халат?

— Где? В Караганде! Я на обед собралась. Вы можете в ординаторской посидеть. Там чисто и никого нет. Дверь можно закрыть на замок. После обеда помоем у Ивана Львовича. Тут нам всем троим работы хватит.

— Толковая работница. Старательная… — подошедший завхоз начал было ее расхваливать, но она так насмешливо на него глянула, что тот поперхнулся на полуслове.

— Ладно, идем в эту ординаторскую. Ты шлепай на обед. А ты, — Патрон обернулся к Неле, — сбегай в наш магазинчик. И небольшой фуршет для нас двоих в ординаторской устрой.

Тем временем, пока Неля выполняла указание, Патрон и завхоз уселись в ординаторской друг против друга. Пристальный взгляд хозяина, буровивший подчиненного, тяжелел с каждой секундой. Иван Львович нервно ерзал на стуле. Стал рассказывать анекдот, чтобы как-то отвлечь хозяина. Но тот, не мигая и не меняя выражения лица, молча смотрел в упор.

— Ты когда перестанешь быть шутом? — презрительно вопросил Патрон. — Не надоела тебе эта больничка?

— Надоела… а куда деваться без работы? А я же, сам знаешь, только на руководящих должностях могу работать.

— Прирожденный руководитель! Как о тебе раньше говорили. Где бы ни быть, но только у руля. Сейчас это называется менеджер. Хочешь быть топ-менеджером? Главным менеджером здесь?

— Хочу… но куда Игоря Михайловича деть? Снова в рядовые врачи определить? Достал своими новыми порядками. Меня вздумал учить!

— Сейчас время такое, что деньги надо быстрее делать! А много ли с больнички заработаешь? Помнишь ли, как первый капитал с тобой сколачивали? Открыли цех по розливу водки. Из технического спирта бодяжили водку! Деньжища рекой текли. Народ после сухостоя Горбача истосковался по обилию водки. И никто не проверял: из чего водку делаем. Я на эти деньги, водочные, больничку купил… и еще кое-что. А ты, как водится, прокакал денежку: в какой-то фонд вложил, типа Упер-Хопер-Инвест, а для подстраховки — в Перемудит-МММ… нда! Я сам деньги проворачивал. Больничку напоследок купил, уже не на прямые водочные деньги, и держал, потому что условием покупки было сохранить профиль заведения. Мне и договор на этот счет сделали, на пять лет. Время давно прошло. Теперь эти стены мои. И что разместить в этих стенах — тоже мое дело. Улавливаешь? Со спиртом счас бизнес не сделаешь, нужно что-то другое.

— Закрыть зубную клинику и открыть типа SPA-салон. Косметические услуги, массаж какой-нибудь тайский.

— Офонарел? Какой еще тайский массаж в центре города. Под видом этого массажа бордель устраивают! Кто тебе позволит!?.. Знаешь ли ты, за счет чего живет английская королева? Все земли Лондона — ее собственность, за пользование которыми ей платят ренту. Ничего не делаешь, а только денежки отсчитываешь, что сумел подсуетиться и купить то, что можно сдать в аренду. Улавливаешь?

— Не совсем.

— Что, совсем дубиной стал!? Клинику вымести отсюда к чертовой бабушке. Сделать перепланировку помещений и превратить это здание в торговый центр… офисный центр! Самим ничего не делать, но сдавать помещения в аренду мелким торгашам и ремесленникам.

— Гениальный ход! Если рублей по пятьсот сдавать один квадратный метр площади, получим около двух лимонов ежемесячно. Деньги из воздуха! Никакого штата работников не надо.

— Дошло! Вот тут и будешь топ-менеджером. Для вида будешь внедрять прогрессивную производственную систему — «Лининиг Продакшен» нашего разлива!

— Снова не врубаюсь, однако.

— Это что-то вроде как у нас раньше был НОТ — научная организация труда. В переводе будет звучать, как «бережливое производство».

— Теперь понятно: все приберегать и никому не давать.

— Правильно, врубаешься!

— А с больничкой-то как? Ты хотел закрыть. Нужно основание, чтобы ее закрыть.

— Здесь тебе как раз и поможет «лининг продакшен». Это производственная система создана для устранения издержек производства. Ежели вся больничка — издержки! Значит, всю ее целиком ликвидировать. Где пробуксует «лининг продакшен», там ты со всей своей дури поспособствуешь, чтобы клиника стала убыточной, а стоматологические услуги — хуже некуда. Основание для закрытия они сделают сами. Главный зубник… ну, главврач… только что парил меня какой-то реконструкцией, под которую нужны немалые деньги. Деньги главврач возьмет кредитом, и надо будет сделать так, чтобы ему нечем было гасить кредиты. Привезут оборудование, которое… в общем, надо сделать так… — Патрон придвинул ухо Ивана Львовича и стал нашептывать свой план.

Иван Львович весь превратился в слух. Восторженно охал и ахал, заливался смехом и потирал руки, похлопывал ими от удовольствия, готов был расцеловать Патрону ручки. Наконец, начинается настоящая работа. Ему как киллеру, получившему заказ, сразу стало интересно жить.

— Только смотри: никому ни слова! Сам понимаешь, первым пропадает болтун.

— Заметано, хозяин!

— Будешь здесь корректировать в нужную сторону деятельность главврача. На фига нам эти реформаторы!?

Сейчас в моде проектный менеджмент — твоим проектом будет похоронить больничку.

— Точно, шеф!

— Жить надо проще. Не заморачиваться. Сейчас такой бизнес… как, впрочем, и был: кто кинет первым, тот с баблом и останется!

— Золотые слова!!! Запомню, заучу. Запишу себе на лбу с его обратной стороны, изнутри! — завхоз похлопал себя по лысой башке.

— И ты, смотрю, сметливость не растерял! Умеешь, подлец, правильно понять и точные слова подобрать. Красиво сказал про мой афоризм. Не зря тебя держали двадцать пять лет парторгом.

— Золотые времена были! Ты столько же лет был инженером по охране труда. Помнишь ли, сколько дел провернули, чтобы стать лучшими из лучших?

— Как не помнить! И вот, наконец, стали реально такими! — Патрон самодовольно рассмеялся и, нахмурив брови, глянул на завхоза и поправил себя. — Стал таким я. Ты со своей советской закваской как был пустозвоном, так и продолжаешь хиреть в бардаке… последний шанс даю тебе сделаться настоящим человеком — провернуть хитрое дельце с больничкой! Не дрогнешь — будет у тебя коттедж в заповедном бору вместо квартирки в вонючем спальном районе. Новый огромный джип купишь. Обслугу заведешь. Представь, для начала будет у тебя с пяток людишек: водила, горничная, садовник-подметальщик, управляющий твоим хозяйством и секретарша многоцелевая, как у меня. Могу тебе ее подарить потом, чтобы не закисло у тебя в мудях… На жену-то, поди, смотреть страшно. Болезни и хвори ее, как и тебя, задолбали… Подлечишь ее хотя бы, как полагается.

— Когда это светлое будущее будет? К незапамятному году?

— Для меня оно уже наступило. А перед тобой щель туда открылась. Сочная и мохнатая, куда целиком можно залезть по спинам других…

Пришла Неля с пакетом, и выставила на стол бутылку коньяка «Хеннеси». Из кейса вынула походный набор питейной посуды: серебряные рюмочки, стопочки,

тарелочки, вилочки. Разрезала лимон, откупорила бутылку и разлила по пятьдесят грамм.

— Раньше коньяку предпочитали водку. Помнишь?

— Как не помнить! Зажигали тогда хорошо по поводу и без повода, по распоряжению Партии и по велению народа. Для души! Сейчас — для правильного пищеварения и мировоззрения, — Патрон осклабился собственному каламбуру, хохотнул и продолжил серьезно: — Для водки нужна хорошая закуска, чтобы вкус водки и еды взаимно усилить. Вот тогда полный балдеж получается… А коньячок… его же запахом и закусим!

— Гурман ты, Вадимович. Я-то жахну, чтобы по мозгам проехалось, да поутру, чтобы не шибко чердак трещал.

— Так закоренелым алкашом станешь. А станешь — ни дня у меня не проработаешь. В течение часа уволю!

— Не стану. Болезни не дадут. У меня их столько, что и пить толком некогда… да и нельзя. Вот смотри: гипертония, — давление за двести может скакнуть; простатит, — по десять минут мочусь, не как в молодости, когда против ветра на три метра; остеохандроз, — так боль прихватит в суставах, что и дышать не могу; панкреатит, — не хватает ферментов, чтобы пищу переварить; аритмия, — сердечко пошаливает; полипы в толстой кишке растут, — раз лазером выжигал — растут в другом месте…

Неля поморщилась и судорожно сглотнула воздух. Весь ее вид показывал, что тошно сидеть за одним столом и слушать такие откровения. Но Иван Львович продолжал с молчаливого позволения Патрона:

— У меня в кейсе походная аптечка, — Иван Львович нагнулся и переместил с пола на стол почти такой же кейс, что был в руках Нели, но его был забит таблетками и компактной медтехникой: измерителем кровяного давления, определителем сахара в крови, тепловым прогревателем со сменными насадками, одна из которых напоминала поперечный срез мясистого носа, вторая — силиконовую сосиску. Патрон несколько брезгливо извлек компактные устройства для домашней физиотерапии. Недоуменно посмотрел на смутившегося завхоза.

— Ну, это понимаю — нос греть. Так?

— Так точно! Гайморит временами достает, голова трещит, точно из ушей мозги начинают выпирать. В обеденный перерыв погрею гайморровы пазухи — и боли как не бывало!

— Это для чего? — Патрон потряс силиконовую сосиску. — В нос не засунешь, и в ухо тоже…

— В попку как раз. Правда, маловат для секса. Точно туда засовывает, — со смехом ответствовала Неля.

— Что!? — Патрон с ожесточением швырнул от себя силиконовое изделие. — Где раковина?!

— Простату грею. Удобная штука: сунешь в зад резиновую эту штучку с нагревательным элементом, — он по размеру выбирается, блок питания в карман, и можно ходить, сидеть, так сказать — выполнять служебные обязанности. И в это же время пролечивать простату…

— Где раковина, говорю?! И молчи, не засирай мне мозги!

— В соседней комнате. Там и мыло, и полотенце, — подобострастно заговорил Иван Львович, ошарашенный гневом хозяина.

— Какое мыло!? Неси спирт! — ревел, точно взбесившийся, Патрон.

— Спирта нет. Используем заменитель.

— Тащи бутылку со стола. Коньяком буду руки мыть! Завхоз так и сделал. Поливая Хеннеси на руки

Патрона над фаянсовой раковиной, обреченно прощался с дармовым элитным напитком. Когда содержимое эксклюзивной бутылки после омовения вельможных рук перекочевало в канализацию, Патрон ополоснул ладони холодной водой, хотел было вытереть руки о рубашку завхоза, но побрезговал. Сел за стол с мокрыми руками, протянув их секретарю, как хирург ассистенту. Неля очень бережно и аккуратно осушила салфетками каждый пальчик хозяина.

— Ты на какой ляд сюда чемоданчик с собой приволок, из своего засранного кабинета? Как будто он секретными документами забит!

— Главное: вовремя и в определенной последовательности принять таблетки. Поэтому ношу таблеточки и прочее с собой

— Точно, тебе бабу надо молодую. Чтобы забыл обо всем, кроме этого самого: нужного и полезного, с витаминными и специями… кстати, таблеточки Виагры в твоем чемоданчике имеются?

— Да ну, Патрон, какая Виагра!? Я что потом делать буду? Старуху свою насиловать?

— А вот это мы сейчас посмотрим. Где-то у меня была таблеточка. Таблеточка-конфеточка… девочка-припевочка… точно для тебя припас! Сейчас мы тебя полечим нашими средствами и методами! — Георгий Вадимович вынул из бокового кармана пиджака золотой портсигар, раскрыл. Вместо сигарет в нем поместился джентльменский набор ловеласа: несколько разных видов презервативов, маленькие тюбики с какими-то гелями, серебряный футлярчик, из которого выскочила заветная таблетка. — Вот, на, прими наше лекарство. Я как курить бросил, этот именной портсигар забил более полезным.

Неля рассмеялась. С Патроном явно не умрешь со скуки, а от совершенно другого. Вид глубоко озадаченного завхоза забавлял донельзя.

— Ешь, говорю, пока две не заставил есть! Она, таблеточка, знаешь, сколько стоит? Как твои полчемодана таблеток. По пользе если сравнивать. У меня, сам знаешь, все лучшее, оригинальное… ешь, не артачься! Впрочем, целой таблетки тебе многовато. Сделаем, как в песне: «и хлеба горбушку — и ту пополам». Для тебя хлеб — это таблетки. Ломаем таблетку осторожно на две части… хрупкие эти таблеточки! Одну половину выпиваешь ты, другую — я. Потом закрываем двери на ключ и…

Патрон посмотрел на Нелю. Та поежилась под его взглядом и, как-то быстро представив, как двое старых кобелей, распаленные Виагрой, будут усмирять восставшую плоть ее молодым телом, взмолилась:

— Ой, мальчики, мне не суметь двоих одинаково обслужить. Вы в разных категориях и положениях. Кому- то придется ручками…

— Цыц! — прикрикнул Патрон. Но на всякий случай изменил пропорцию мужского снадобья: две трети таблетки пододвинул к завхозу, одну треть — себе.

— На свою порцию, и ешь, говорю второй раз, не артачься, — приказал Патрон завхозу. — А ты, — Патрон обратился к Неле. — Иди, подмойся что ли… приготовься.

— Я, между прочим, всегда готова. Отмываться потом приходится, — сказала обиженно секретарша.

Иван Львович осторожно проглотил назначенные две трети таблетки и запил двумя большими нервными глотками. И тут же словно отрешился, сосредоточившись на своих ощущениях. Патрон привычным движением отправил свою дозу чудодейственного мужского эликсира в недра большого чрева, нисколько не заботясь, что и как будет потом. Гибкая, стройная Неля хорошо владела своим телом. И можно было бы просто развалиться в кресле. Она сама все сделает в нужном темпе.

— В первый раз принял, — доверительно сообщил завхоз.

— Все когда-то бывает первый раз. И сам понимаешь, хорошо это, когда под присмотром знающих… Через пятнадцать минут действие начнется, — провозгласил Патрон.

— И что мне тогда делать? — обреченно и безвольно поинтересовался подопытный. — Действительно, не могу на твоего секретаря покуситься. Субординацию надо соблюдать!

— Посмотрим. В крайнем случае, отправишься домой к жене на такси.

— Она ж прибаливает по женской части, понимаешь ли…

— Вот и излечишь ее! Придешь, прискачешь, как молодой конь. И прямо с ходу прочистишь дупло.

— В это время она на процедуры ходит.

— Ну вы, блин, залечились! Один в зад термосиликон вставляет и ходит на работу с кейсом, забитым таблетками, другая — поди тоже с чем-то аналогичным. А надо-то — рюмку коньяка и хрен дубовый! Ладно, ты не парься. Ты что говорил — здесь вместо больнички устроить? SPA-салон с экзотическим массажем… понимай — эротическим! Мы тебе щас тут и устроим тест-драйв. В течение пяти минут девочки приедут, и снимут твое напряжение.

— На скользкий путь толкаешь, босс! — театрально взмолился завхоз.

— Ты давно уже на нем. Так давно, что возврата нет. Некуда тебе возвращаться. Если купить еще чемоданчик… эдак метр на два, — Патрон неприятно заржал, — и сыграть в ящик! Туда лишь остается возвращаться, откуда пришел. В небытие.

Патрон встал, походил по комнате взад-вперед, заложив руки за спину, и остановился напротив девушки.

— Неля, — обратился он вполне благочинно. — Расскажи товарищу бывшему парторгу и нынешнему завхозу о препарате Виагра. Просвети, так сказать, недобитую красную сволочь.

Неля, взмахнув наращенными ресницами, кивнула и легко, без запинки стала говорить:

— ОК! Подобные препараты сделали революцию в жизни мужчин. Виагра имеет точную химическую формулу и, соответственно, правильное химическое название ее — силденафил цитрат. Звучит не очень, язык сломаешь… поэтому торговое название короткое, звучное, эротичное: Виагра! Используется препарат для лечения импотенции, а также — чтобы приколоться и оторваться по-полной. Если здоровый парень примет Виагру, то в ночной дискобар его лучше не пускать — он там всех девчонок уделает. Ну, или, если его девчонка оторва, три дня ей крутиться на члене, пока не рухнет без сил…

— Ты давай поближе к измученному болезнями лысому, толстому, простатному дядьке, который вот-вот станет преждевременно немощным стариком, — поправил ее Патрон. — Такие таблеткоманы аннотации к лекарствам читают, как романы. Объясни механизм действия, побочные эффекты.

— ОК! Дело в том, когда мужчина возбужден эротически, нервные импульсы передаются от мозга к члену, к пенису, по-медицински говоря, Эти нервные сигналы мгновенно высвобождают химические вещества, которые расслабляют мышцы пениса… как бы открывают шлюзы. И кровь потоком заполняет вялый пенис-член, отчего он делается тугим и большим, крепко стоящим фаллосом. Когда нет сексуального возбуждения, эти мышцы крепко сжаты, и сморщенный пенис выполняет одну функцию: писалки. Когда пенис напряжен — до отказа заполнен кровью — начинается его стимулирование партнершей, то бишь траханье, до удовлетворения обоих. После происходит обратный процесс: нервными импульсами выбрасывается другое химическое вещество, которое разрушает то химическое вещество, что позволило мышцам расслабиться и впустить кровь — мышцы снова сжимаются, кровоток снижается, пенис становится вялым. И вся любовь! — Неля усмехнулась. И мужчины кивнули ей головой: везде сплошная химия. — Думаешь, для сближения стихами надо романтику нагнать, муси-пуси, серенаду про любовь партнерше спеть… оказывается — химика толкового лучше спросить.

— Ты наглядно изобрази. Нарисуй в разрезе мужской многофункциональный агрегат и покажи где эти мышцы, что разжимают-сжимают кровоток. У меня есть идея! — скомандовал Патрон и грозно посмотрел на завхоза. — Натурщика тебе надо?

— Я и по памяти неплохо нарисую! К тому же вы сказали в разрезе, — Неля поморщилась, хищно усмехнулась, взяла маркер и подошла к магнитно-маркерной доске, которую завхоз неизвестно для чего укрепил у себя в кабинете. Быстрыми наметанными движениями нарисовала мужской ствол с рельефно прорисованной головкой. Сделала поперечный срез, где обозначила вены по центру, по бокам артерии, пещеристое и губчатое тела, гладкую мышцу. Получилась неплохая иллюстрация, выдававшая отличные знания анатомии мужского тела.

— Одни химические вещества, — продолжила она, — раскрывают артерии и сжимают вены, другие — все в точности наоборот. Виагра как раз блокирует то вещество, которое заставляет покинуть кровь…

— Вот тут минуточку, — прервал ее Патрон. — Нельзя ли в эти вены и артерии вживить микротрубочки, наподобие того, как делается сейчас на сердце коронарное шунтирование?.. В микротрубочки установить микроклапаны и с помощью пульта дистанционно управлять кровотоком.

— Гениально, Патрон, — польстил Иван Львович.

— Тогда уже не химия, механика будет. А в механике я не сильна… когда-нибудь и до этого дойдут, — деликатно ответила Неля.

— Дык запатентовать идею сразу! Деньжища потом рекой пойдут! — не отставал завхоз.

— Что-то подобное есть, — парировала Неля. — Из члена извлекают пещеристые и губчатые тела и вживляют силиконовые пазухи с трубочкой, подсоединенной к микрокомпрессору. В нужный момент наш джеймсбонд нажимает кнопочку. Включается микрокомпрессор и нагнетает воздух в силиконовые пазухи — член на глазах становится тугим и толстым, эффектно эрегированным! И насколько хватит физических сил, будет молотить партнерш. Потом также незаметно нажмет кнопочку, и пенис плавно опустится. Если им, глупышкам, не раскрывать секрет — моральное удовлетворение такого джеймсбонда будет полным!

— До чего только буржуи не додумаются, чтобы жизнь сладкая была! — восхищенно воскликнул завхоз.

— Ладно, Неля, давай дальше про химию. С нею, с химией, быстрее и проще.

— ОК! Технологию эрекции я вам рассказала. Теперь о самом главном. Именно то химическое вещество, что заставляет снова сжиматься мышцы, что далее приводит возвращение пениса в вялое состояние, и блокирует Виагра. А значит, стоять будет колом! Пока хватает Виагры…

Неля заострила внимание на некоторых моментах: работает ли Виагра без стимуляции, без сексуального возбуждения, как быстро и сколько действует Виагра…

— Прошло пятнадцать минут, — прервал ее Патрон и обратился к завхозу: — Каков результат? Дернулся? Привстал? Или готов?

Завхоз нервно заерзал. Жалкая улыбка растянула губы.

— Ты чего дыбишься?! А ну, сымай штаны! Глянем просвещенными глазами на твоего героя.

Завхоз замялся, и жалкая улыбка сделалась еще шире.

— Неужели, стесняешься? Тебе целую лекцию прочитали, таблетку сожрал… Неля, между прочим, какое-то время работала с врачом-андрологом. Поэтому в курсе всех секретов мужского здоровья… вставай на стул и сымай скорее штаны! Смотри у меня, стриптиз счас будешь делать!

Иван Львович, постоянный пациент андролога, безропотно забрался на стул и под аплодисменты расстегнул поясной ремень, сдвинул вниз молнию замка ширинки и оголил мужское место.

Патрон хмыкнул. Неля прыснула в ладошку со смеху, кое-как подавив неуместный смешок. Там, где должен возвышаться гордый фаллос, «черной молнии подобный», была закорючка в виде опущенного знака вопроса с подсохшей шелухой яичек.

— Случаем, не ампутировали у тебя? — соболезнуя, поинтересовался Патрон.

— На мой взгляд, произошла обратная реакция. Писуньчик не вытянулся, а втянулся! — авторитетно заявила Неля, словно этим давая шанс завхозу.

— Такое разве бывает?! Он что, сам себя собрался трахнуть? — крайне поразился Патрон.

— Это от недостатка свежих сексуальных впечатлений. Вы когда-нибудь видели такое? — с улыбкой путаны она расстегнула блузку, откуда тут же вывались тугие шары грудей. Волнообразным движением молодого гибкого тела она привела их в движение. Глаза завхоза, хищно сфокусированные на двух розовых остриях скрываемой женской плоти, вращались вслед за ними. Причем, случись, что груди начнут вращаться в разные стороны — с потерей синхронности вращения у завхоза точно зашел бы ум за разум. Он, словно страшась новых ощущений, на миг прикрыл глаза. И тут же услышал сдавленный выкрик, как отзвук отдаленного рева могучего зверя…

И Неля, и завхоз обернулись в одну сторону. С ужасом увидели шагнувшего к ним Патрона с восставшей дубиной промеж ног. Это явно была дубина, а не обращенная в неизвестность вопросительная закорючка в штанах, на которую и самому-то жалко смотреть.

— У меня подперло. Это как понос. Ждать невозможно! — пророкотал Патрон, на ходу расстегивая брюки.

— Только не здесь! — взмолилась Неля. — Десять минут пойдет лишь на пользу… От неимоверного возбуждения размер вашего богатыря всегда становится чуть больше. Десять минут! Умоляю!!!

— Ладно! Убедила, сладкая штучка. Быстрее в машину!

Патрон с Нелей пулей выскочили из кабинета и распаленным метеором понеслись по вестибюлю. По пути им встретился Игорь Михайлович. Он преградил дорогу, протянул папку с документами и сказал:

— Георгий Вадимович, будьте добры, возьмите мой доклад об основных направлениях технического перевооружения клиники. Я постарался достаточно подробно и аргументировано изложить существо проблемы и ход решения… что с вами? У вас странно возбужденный вид. Вам плохо?

Патрон нечленораздельно промычал, дескать, дай дорогу, отойди.

— Может быть, зайдете в ординаторскую? Померяем давление, уровень сахара в крови…

— Мы только что там были, — взревел от неудовольствия Патрон.

— Это не поможет. Нужен свежий воздух после вашего завхоза. С гигиеной завхоз явно не дружит, — с вымученной улыбкой сказала Неля и подхватила хозяина под руку. Тот же, в свою очередь, рукой удерживал прыгающую плоть. — Адью, добрый доктор. Перешлите доклад курьером.

Игорь Михайлович удивленно хмыкнул: не поймешь этих новых русских, что их мучит, что заботит. Скорее всего — понос… в самом деле, похоже на понос. Ситуация анекдотическая.

Игорь Михайлович с некоторым сожалением вернулся в кабинет и взялся перечитать доклад по старой доброй привычке: «семь раз отмерь, один — отрежь».

Завхоз тем временем застегнул штаны и сел в кресло, подумал: «Подожду еще пятнадцать минут. Как эта самая Виагра начнет действовать? Угораздило меня это попробовать…».

Прошло пятнадцать минут, потом еще пятнадцать минут. Завхоз рукою трогал свое естество — как будто навсегда увял его стебелек. По радио зазвучала песня «Одуванчики». И ему так стало жалко себя, что он уже хотел накатить стакан водки, которая всегда была в его сейфе, да вспомнил слова Нели, что нужен, все-таки, сексуальный толчок. Хотя бы обнять женщину взглядом. Он встал и вышел в коридор. Женщин в больничке хватало, но зубных врачих он с детства не любил, вместе с медсестрами. Оставались три его уборщицы. «Пойду-ка взгляну, как они работают. Наверняка, снова в гардеробной прохлаждаются. Тут я их и раскручу на что-нибудь!»

Иван Львович подошел к зеркалу, расчесал оставшиеся волосы, которых с каждым днем становилось все меньше. Застегнул наглухо пиджак, поправил на лацкане нагрудный знак ветерана труда и заслуженного деятеля советского профсоюза. Мысль пронеслась о медалях, которые ему торжественно вручали еще в былом Союзе, в бытность его парторгом серьезного предприятия. Медалей было немного, до ордена не дослужился — помешала перестройка и еще что-то, что он никак не мог понять тогда, а теперь и подавно не понять: в голове туман от алкоголя и таблеток, от новой безумной жизни.

Затем он взял щетку с белой щетиной и очистил пиджак, брюки от предполагаемой пыли. После чего сменил щетку, что была в руках, на щетку с черной щетиной и прошелся ею по черным туфлям, смахнув пыль и придав некий блеск и шик. Толкнул дверь и важно вышел в коридор. На всякий случай левую руку сунул в карман брюк, разыскал строптивое мужское достоинство и крепко сжал его в ладони.

Первой попалась на глаза Тома. Она протирала стены, выложенные кафельной плиткой. Сама худая, на чем свет стоит. Длинные волосы собраны в пучок и затянуты сзади обычной резинкой. Лицо бледное, утомленное и даже измученное. Словно упахалась донельзя. Где только? Силенок, похоже, как у воробья.

Иван Львович громко кашлянул, чтобы обратить внимание. Тома сразу обернулась, устремив большие печальные глаза на своего начальника. Страх пробежал по ее лицу.

— Шла бы отдохнула, — неожиданно предложил он. — Вид у тебя болезненный. Как будто недоедаешь, недосыпаешь, урабатываешься…

— Так оно и есть, — глухо буркнула Тома.

— Отчего так?

— Вам какое дело? — совсем невежливо отшила его хрупкая работница.

— Автомобильные права у тебя есть? — на вопрос ответил вопросом

— Нет, конечно. У мужа есть, мне зачем…

— Оно и видно, — назидательно ответствовал завхоз. — Когда гаишник стоит на посту с полосатым жезлом, думаешь — на что он смотрит?

Тома недоуменно посмотрела на завхоза, выпрямилась, опустив руки. Она знала, что такое водилось за ним: вдруг подобреет, начнет байки рассказывать и глазами зыркать.

— Он смотрит на выражение лица, — спокойно продолжал завхоз. — Смотрит, не пьян ли водитель. Спокоен ли и уверен ли его взгляд. Потому что снижает внимание и способность все правильно делать не токмо чрезмерный алкоголь, но болезнь, усталость, стрессовая возбужденность. Так и я. Смотрю, в каком состоянии работницы у меня, и как это может повлиять на качество их работы.

— А че я? Работаю и работаю… недосыпаю, потому что ребенок приболел. По утрам почти ничего не ем — не хочется. Работы у нас здесь много… сами знаете — не переделать…

За все время разговора рука завхоза не разжимала и слегка поглаживала пенис. Как ни выражалась Неля, он не хотел пробуждаться; напротив — от одного вида Томы сжимался, словно протестуя. Вид бледной Томы скорее внушал сочувствие, чем предполагал сексуальный импульс. Поэтому завхоз настоятельно посоветовал совмещать работу с коротким отдыхом и скорее удалился. Следующим объектом внимания стала Ксюша — крепкая бойкая бабенка с ярко-рыжими крашеными волосами. Все в ее руках, казалось, горело и спорилось. Ксюша мыла раковину для рук, и мыла оригинально: добавила напора воды и крутила гусак крана влево и вправо, пока он наконец не отвалился, и струя воды не хлынула вверх. Ничуть не испугавшись, Ксюша быстро закрыла воду и воткнула гусак на место, после чего с достоинством собралась удалиться.

— Попалась! — схватил ее завхоз правой рукой за локоть, из левой же руки замаскировано не выпуская чуть дрогнувший член.

— Че попалась!? Кран давно сломан. Я всегда так делаю: окачу раковину водой и вставляю на место.

— А вот ежели тебе вставить в одно место без подготовки, без должного внимания и ухода, каково будет?

— Нормально будет. Вставляли и не раз! Вам, мужикам, лишь бы сунуть спьяну! Привыкла к такому.

— Ты это про кран?

— Про что еще! Посмотрите, как наш Ванька ремонт сантехники делает. После такого ремонта или кран не открыть, или наоборот — не закрыть.

— Ты чего заладила: кран, кран… я-то про другое подумал!

Ксюша прищурилась и хохотнула:

— И в этом плане мне эти мужики вот где стоят, — она ребром ладони провела по горлу.

— Да ты что! Смотрю молодая, шустрая, симпатичная. Гуляй да веселись!

— Повеселишься тут, когда деньги нужны на одно, второе, третье?! А денег-то и нет, а мужику лишь бы нажраться до сблеву, до отключки.

— Негативный у тебя образ мужчины, — завхоз скривил губы, не продолжая цепко держать ее за локоть…

…Как вдруг ощутил кисло-сладкий запах густого наваристого борща. Ксюша была точно пропитана запахом домашней еды, дешевого стирального порошка, очистителя раковины и еще чем-то крайне тошнотворным… какой-то смесью женского и мужского пота.

Вместо возбуждения его страдалец в штанах получил точно пощечину. Иван Львович разжал руку и неожиданно для самого себя посетовал:

— Эх, в былые-то времена при советской власти мы бы так пропесочили вас на собрании, в кабинете на ковре, в товарищеском суде, что потом хоть скульптуру с вас лепи, копию Мухиной…. а счас, понимаешь ли, каждый сам по себе.

— Вы нам каждый день проводите свое пропесочивание.

— Провожу, да толку мало.

— Обстановка не дает понять вас. Вы все с ходу да с налета… вы пришли бы к нам в обед. Я бы вас капусткой квашеной угостила. Хорошая в этом году капуста получилась! Белая, сочная, кисло-сладкая! Хрустит, как снег. Во рту тает, как конфета. Заправить такую капустку маслицем первого отжима, еще бы и стопочку пропустить для пущего аппетита — о чем угодно можно договориться! И для здоровья очень пользительно!

— Зайду, раззадорила аппетит, — сказал завхоз сурово, хмыкнул и подумал: «Я ей про Фому, она мне про Ерему! Капусту ли мне сейчас надо!? Неуж у меня с этим делом полный пипец?» — Готовь свою капусту. Мне много надо. Бочку! Здоровье-то, сама понимаешь, подсадил в молодые годы на работе. До сих пор поправить не могу.

Завхоз окинул взглядом Ксюшу. Вроде, ладная девчонка. Грудь третьего размера. Попка пухлая. Лицо румяное. Только и носи на руках из постели в постель! Лицо чуть скуластое. Подбородок какой-то мужской. Удар, что ли, держит пьяного мужа? Слева справа жахнет по симпатичной мордашке, апперкотом форму подправит — она зубы стиснет, и в ответ сковородкой забулдыгу в нокаут отправит. Вот-де и вся любовь!

Иван Львович побрел по коридору дальше. Две попытки мануально-визуального контакта с молодыми представительницами женского пола обернулись ничем, словно ему недвусмысленно дали понять: не по адресу, дядя.

Оставалась Лариса. Этой палец в рот не клади — откусит, не поморщится. С утра завели друг друга: он сделал выволочку за ее хронические опоздания на работу; она сделала его в очередной раз посмешищем. Гадкая, дрянная девчонка! Не в дочки — во внучки мне годится, и говорит: «Не хотите, эротический массаж… шваброй по члену! Никакого уважения к старшим». Остается опрокинуть стопку и повеселить себя квашеной капуст-кой. С Ларисой шуры-муры бесполезно, и главное — небезопасно заводить.

Так размышляя, сетуя и досадуя, Иван Львович прошел-таки мимо Ларисы. Как бы ненароком глянул и точно в рассеянности приостановился. С первого взгляда эта особь женского пола, приносившая ему столько неудобств, была непривлекательна: кожа да кости, прикрытые копной черных жестких волос. Худее Томы и полная противоположность Ксюши, она казалась чужой всему. Какая-то несформировавшаяся девочка, которая приперлась поработать за маму или вместе с ней.

Вместе с тем рассеянный взгляд на нее неосознанно наполнялся другим смыслом, что побуждало к необъяснимым поступкам. Ивану Львовичу это всегда было в диковинку, и он продолжил наблюдать за Ларисой более осмысленно. Точно контролировал, как она сосредоточено подметает пол короткими выверенными движениями.

— Слушай, а зачем подметаешь? Тряпки кончились или вода из крана перестала бежать? А?

— Прежде, чем помыть, нужно убирать пыль и грязь. В этом месте всегда много грязи, пыли, песка. А вы не знали? — спокойно сказала Лариса и насмешливо посмотрела прямо в лицо завхоза. Тот аж отпрянул от ее взгляда и нервно сжал левую руку в кармане брюк. Глаза Ларисы исполнились необъяснимой силой, — так же, как серое пасмурное небо вдруг оживает огнедышащей грозой. Худенькая тщедушная девчоночья фигура представилась завхозу мощным рычагом, способным перевернуть, сдвинуть многие и многие понятия. Она смотрела в лицо, и взгляд ее снова стал другим: стал похож на выползшую из укрытия змею, которая переползала в чужое тело. Переползала в его тело, чтобы… чтобы… ах ты, батюшки! Его дружок в штанах мощно попер вверх, словно проснувшийся богатырь, который тридцать лет и три года лежал на печке, а тут вдруг решил напомнить о свое былой силе, и подымался из небытия, расправляя плечи, заполняя собой все. Завхоз даже испугался, что это действие будет замечено, и попробовал руками удержать твердеющую плоть, рвущуюся наружу. Такой эрекции у него давно не было.

— Проблема?! — с обольстительной улыбкой мягко поинтересовалась Лариса и чуть мотнула головой в причинное место.

— Какой-то гормональный сбой, — повинился завхоз. Этот взгляд со сладкой поволокой он видел у супер-див в фильмах с откровенной эротикой, если не сказать — в легендарных порнофильмах. А здесь, прямо перед ним — носительница той же улыбки, такого же настроя. И ошибиться он не мог — подтверждением тому его член, исполненный шокирующей мужской силы.

— Таблетки перепутал. Лежало в коробочке несколько половинок таблеток… вот и взял, да не ту, — пояснил приятно озабоченный завхоз.

— А-а, понимаю… поздравляю и сочувствую. К таблетке всегда должно быть приложение: жена, любовница, покупная женщина… ха-ха-ха! Может быть, голубой цвет предпочитаете?..

— Жена болеет, любовницы нет… слушай, а где купить такую женщину, знаешь?

— Знаю… но вам могу посоветовать попробовать другой вариант. Хотите — верьте, хотите — нет, но мы, служащие этой больнички, приготовили эротический подарок на день святого Валентина. Оригинальный способ снятия эрекции… сегодня седьмое февраля, а четырнадцатого этот подарок будет ваш.

— До четырнадцатого достоит у меня? — серьезно спросил завхоз.

— Уж не знаю, ха-ха-ха, вряд ли… но может быть и такой вариант: постоит-постоит, да и увянет, как белый цветочек одуванчик. И не встанет больше…

— Опять одуванчик! Все-то ты знаешь! Что за подарок?

— Я сказала — эротический! Так как себя подарить не можем, мы дарим секс-игрушку для очень взрослых и занятых мужчин — улетную вагину на встроенных элементах питания, точную копию сладкого места знаменитой порнозвезды. Несколько программ у нее, в которых зашифрована практически вся камасутра — предельно точная имитация ощущений от всех известных поз и способов. Умеет даже делать минет. Очень удобно. Не надо ухаживать, дарить цветы, исполнять желания любимой. Просто уселись или улеглись поудобнее, нажали кнопочку — и балдейте. Она и стонет, и плачет, и воет от удовольствия! Бывает — рычит и шепчет ласково, как самая продвинутая секси. Шепчет и кричит по-русски… правда, с китайским акцентом. Но это даже забавляет… берете подарок сейчас? Отказываться нельзя.

— Я разберусь сам-то?

— С женщиной как первый раз разобрались? Так и здесь разберетесь! Что, вообще никогда не пробовали подобное? В первый раз?.. Да вы не стесняйтесь, говорите прямо.

— Я в такие магазины, где продают подобные штучки, и ногой не ступал!

— Зря! — Лариса так звонко рассмеялась, что завхоз тревожно огляделся по сторонам.

— Ты потише. У меня раньше жена была, как ваша секс-игрушка. Я ее так построил, что никаких ухаживаний. Ногой топну — ужин несет, два раза топну — одежду снимает… это точно: кнопку нажал — и она делает все, что мне надо.

— Добегалась! Что же сейчас с женой? — осведомилась Лариса.

— Болеет, падла… и этим самым местом в основном.

— Зачем же так о жене неприязненно. С женщинами надо ласково и мягко.

— Во всех мужских болезнях женщины виноваты! Ну, об этом как-нибудь потом поговорим… неси подарок скорее! У меня уже зубы сводит и лицо горит! Столбняк, как у юноши.

— ОК! Ждите здесь.

Лариса отставила в сторону швабру и легко поплыла за подарком. Завхоз смотрел вслед и удивлялся: откуда у этой субтильной девицы столько эмоциональной силы высшей пробы. Утром довела до белого каления. В обед разрулила с Патроном, сейчас — запустила механизм выработки мужских химических веществ, от которых член стал тверже палки.

Через каких-то пять минут Лариса вернулась, веселая и улыбающаяся, и завхозу, ошалевшему от эрекции, от имени всех служащих вручила заветную коробочку, перевязанную розовым бантиком.

* * *

Игорь Михайлович перечитал свою служебную записку о техническом перевооружении клиники. У него появилась идея оформить эту записку в виде презентации с красочными слайдами в формате «было — будет», с колонками красноречивых цифр. Рассмотреть проблемы с точки зрения менеджмента качества по международному стандарту ISO:9001, визуализировать процессы, подпроцессы, обозначить ответственных. Показать, как вообще управление клиникой может и должно строиться с позиций интегрированного менеджмента качества. А не на понятиях дикого раннего капитализма… презентацию выслать шефу, а потом ознакомить и сотрудников клиники.

Обдумывая, как построить презентацию, Игорь Михайлович вышел из кабинета. Не успел он сделать и десятка шагов, как мимо пулей пронесся завхоз с небольшой коробкой, перевязанной розовым бантиком.

— Иван Львович, вы выполнили мое поручение относительно установки доводчиков на двери? Кстати, это требование Госпожарнадзора, — бросил вдогонку Игорь Михайлович. — Да остановитесь же вы, наконец.

— Требование выполнил… тьфу ты, поручение выполнил, — сказал с отдышкой завхоз, пряча глаза, увертываясь от прямого взгляда главврача, который, как ни крути, был его прямым начальником.

— Что с вами со всеми такое?! Георгий Вадимович выскочил из клиники, как чумной. Неля неслась за ним вприпрыжку… теперь вы так же несетесь! У нас что, оборотни завелись? Ваше возбуждение никак не вяжется с реальностью.

— Вы правы, — завхоз приостановился у дверей своего кабинета, прежде чем нырнуть туда, как в омут. — И этот оборотень вон там — моет у окна. Она меня достала, силы на исходе. Мне нужно пятнадцать минут тишины, чтобы прийти в себя.

Завхоз погладил розовый бантик на коробочке и сказал застенчиво:

— Через полчаса я вам позвоню и доложу о проделанной за этот день работе. Если звонка не будет, то… — он замялся, не зная, как сказать, как заручиться помощью начальника в таком скабрезном интимном мероприятии. Дело в том, что у него было сильное опасение: как бы подаренная электровагина не оказалась мини электромясорубкой. Страшно! Но попробовать хочется.

— Что — то? Договаривайте.

— Вызывайте скорую помощью. А то и похоронную команду. Катафалк.

— Точно, у вас всех сегодня крышу сносит. Отдыхайте. Через полчаса жду вашего звонка.

— Однако еще не сказал. Патрон сделал меня ответственным за прогрессивное развитие нашей клиники на основе инструментов какой-то лин… лин… тьфу, ты! Лининг продакшен. Теперь все перспективные планы следует предварительно согласовывать со мной.

— Как вы будете согласовывать, если даже выговорить не можете!

— Да вы не серчайте, как-нибудь по-свойски разберемся и с вами, и с этой самой лининг продакшен.

Завхоз нырнул в свой кабинет и щелкнул замком. «Закрывается еще!» — подумал с неудовольствием Игорь Михайлович. Но, будучи наслышан о болячках завхоза, махнул рукой и переключился на оборотня у окна — на Ларису. Но решил отложить на завтра разбирательство: отчего они все словно очумели.

Игорь Михайлович вернулся в кабинет, и остаток рабочего дня употребил для повседневных текущих дел по управлению клиникой. Завхоз так и не появился.

К завершению рабочего дня Игорь Михайлович ощутил давящую тяжесть в голове. Сказывался напряженный ритм работы, подстегиваемый жесткой самодисциплиной. Сколько раз он ругал себя, что пренебрегает гигиеническим распорядком дня, где есть обязательные короткие перерывы на отдых. Он заставлял себя хотя бы на пять минут отвлечься, послушать музыку, посмотреть в окно что ли…

Кофе и чай в это время были бесполезны. Самым лучшим вариантом, чтобы вернуть ясность и свежесть на остаток дня, — ведь он еще находил время дома посидеть за компом — стильным ноутбуком — и позаниматься некоторыми как служебными задачами, так и подпитать мозги свежей интеллектуальной пищей, — пройтись пешим ходом до дома, где ждет-дожидается милая женушка с приготовленным ужином. Игорь Михайлович подошел к окну и бросил рассеянный взгляд на улицу.

Косые солнечные лучи легкой позолотой тронули обсыпанные снегом ветви рябин с промерзшими насквозь почками, где спрятались зародыши зеленых листочков, и засверкали в белоснежных дланях дерев кристалликами магического света, среди которого с тихим мелодичным жуканьем прыгали с ветку на ветку алые шары. Добрые красавцы-снегири!

Игорь Михайлович глянул на термометр, закрепленный на наружной стороне оконной рамы. Четырнадцать градусов ниже нуля — это тепло. Таким воздухом, выстоянном на легком морозе, дышится легко. Что, если взять лыжи и покататься часок-другой по хорошо проторенной лыжне в лесопарковой окраине города?.. В прошлое воскресенье они так чудесно прошлись на лыжах по заснеженному лесу! Они — это он и его славная женушка Ольга.

С Ольгой они были ровесники, познакомились в институте, в котором учились на разных факультетах. И вот с тех пор они вместе. Как-то все происходило, как само собой разумеющееся. В институте дружили, после окончания поженились, потому что дружба была настолько сильна и прочна, что случившаяся интимная близость стала лишь довеском к чудесной палитре чувств, гармоничным следствием здорового интереса друг к другу.

«Позвоню-ка я домой, — подумал он. — Узнаю, много ли уроков задали на дом сыну, надо ли помочь с уроками: что-то разъяснить, растолковать, или справится сам». Сын заканчивал одиннадцатый класс и готовился к поступлению в высшее учебное заведение. Какое? С выбором медлил.

Игорь Михайлович глянул через окно на улицу, в раздумье о сыне, который никак не может определиться с выбором профессии. В его годы он четко знал, что будет врачом. А сейчас деньги, материальный достаток перевешивают в выборе другие ценности. С чего взяли, что счастье и деньги — это одно и то же…

Он уже собрался отойти от окна к телефону, как что-то заставило внимательнее вглядеться на улицу. Как раз из клиники вышел завхоз и грузно, медлительно и важно понес рыхлое большое тело к своему грязному автомобилю народной бюргерской марки. Вот он сел, включил зажигание — машину чуть тряхнуло, и вдруг из выхлопной трубы показалось нечто наподобие каучуковой дубинки молочно-белого цвета. Это нечто стало стремительно удлиняться, выказывая характерную пипку на конце. Сомнений не оставалось: это вовсе не сдуревшая подушка безопасности, не резиновый шарик, закатившийся под машину и не дубинка полицейского — это приводимый в действие громадный презерватив. Резиновое изделие выросло до неимоверных размеров и в ожидании основного действия покачивалось и подрагивало нервно-возбужденно. Такой чудовищный член привел бы, пожалуй, в ужас любую особь женского пола, будь это действительно таковой, а не распираемая выхлопными газами резиновая оболочка.

Ошарашенные прохожие останавливались, как вкопанные, обалденно выпучив глаза, с разгорающимся любопытством поджидали, что же будет дальше. Завхоз, как ни в чем не бывало, протирал мутные очки и не замечал, что стал центром потешного действия. Через несколько секунд презерватив со свистом вылетел из-под машины, сорвавшись с креплений на выхлопной трубе и, описав дугу, шлепнулся на лобовое стекло. Раздался дружный гомерический хохот. Завхоз как раз надел очки и изумленно вперил мутный взгляд на невесть откуда взявшийся использованный презерватив чрезвычайно внушительных размеров. Включил стеклоочиститель — щетка проскочила по верху резинового изделия, разгладив и припечатав его к стеклу.

Чертыхнувшись, завхоз грузно выбрался из автомобиля и ручной щеткой брезгливо смахнул на землю умопомрачительную резинку. Один из прохожих резво подскочил и вежливо полюбопытствовал:

— Скажите, пожалуйста, это не рекламная акция? Но я не вижу марки, названия продукта… очень прочная резина! Я бы купил у вас пробную партию прямо сейчас.

— Да пошел ты… — завхоз добавил еще крепких словечек хамского содержания и, пыхтя от злости, обвел выпученными покрасневшими глазами улицу и фасад клиники — увидел согнувшихся от колик неодолимого приступа смеха двух своих уборщиц, Ларису и Тамару, погрозил кулаком, спешно ввалился в машину и с ревом мотора удалился.

Игорь Михайлович усмехнулся: он затевает глобальное техническое перевооружение клиники, а работники и в самом деле — дурью маются. Где же то глобальное, что сможет переустроить на высокий лад их мысли и стремления?

Наутро главный врач клиники взялся самолично разобраться, что за оборотень так досаждает завхозу. Вежливо поздоровался с Ларисой, приостановился, озабоченно спросил:

— У вас все в порядке? — и пояснил вопрос в ответ на ее быстрый недоуменный взгляд: — В плане работы.

— Сейчас закончу мыть, и все тут будет в полном порядке, — отчеканила Лариса и улыбнулась.

— Ивану Львовичу мерещатся оборотни со швабрами. Что на это скажете?

— У нас же не психиатрическая клиника… мы что, в психушку будем перепрофилироваться?

— С чего вы взяли?

— Есть подозрения, что в управляющей верхушке у кого-то скоро совсем свихнется голова.

— С чего это вдруг?

— От переизбытка чего-то одного. У одного — от алкоголя, у другого — от денег, у третьего — от работы, что взвалил на себя.

— Интересно рассуждаете! Кстати, веселое шоу вы вчера устроили с машиной завхоза. Надо же додуматься: прикрепить презерватив к выхлопной трубе! Может быть, вы на самом деле рекламный агент какой-нибудь фармацевтической фирмы, производящей эти резиновые изделия?

Лариса выпрямилась, взглянула прямо в глаза Игорю Михайловичу и, продолжая улыбаться, простодушно сказала:

— Нет. Это акция возмездия. Я опоздала на работу совсем на немного, если разобраться — по уважительной причине. А он лишил премии и нахамил еще.

— Некорректность с подчиненными и сотрудниками также наказуема, — нахмурившись, промолвил Игорь Михайлович, разглядывая девушку.

«Какая она хрупкая и тщедушная, — снова подивился он и перевел глаза на ее маленькие оттопыренные сосочки под тонкой футболкой. — Как несформировавшаяся до конца девочка-подросток. А ведь ей, вроде бы, около тридцати».

— Если вас интересует марка презика, я могу узнать у Томы, — прервала его размышления Лариса. — Это ее резинка.

— Почему не ваша? — глупо спросил он.

— У меня нет мужчины. Да и был бы — мне не нравиться с презервативом.

— Да, предметный и содержательный разговор у нас получается, — опешил он. — Вы что, всем рассказываете интимные подробности своей жизни?

— Нет, не всем. Мне стыдиться, впрочем, нечего… у вас в кабинете помыть?

— Помойте, только после обеда, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала Лариса и улыбнулась. — Так узнать марку презика?

— Мне это также не нужно. Но женщина у меня есть.

— Жена? — с плутоватой улыбочкой осторожно и вкрадчиво выспрашивала Лариса.

— Ну, разумеется, — Игорь Михайлович продолжал удивляться и себе, и ей, и крепко ругнул себя, что втянулся в глупый разговор с подчиненной.

— Жена не считается! — решительно резюмировала Лариса и продолжила сосредоточенно мыть пол.

— Что значит: не считается?

— А то и значит, — Лариса выпрямилась и посмотрела глаза в глаза.

Игорь Михайлович ощутил непонятное волнение: холодок ли, пробежавшийся по телу, легкое оцепенение, притормаживающее обычный ход мышления… в конце коридора раздался резкий металлический звук, резанувший по ушам. Игорь Михайлович и Лариса быстро обернулись. Виновницей была Тома, закончившая уборку, и выронившая ведра при виде начальства. Главврача побаивались как-то иначе, без животного страха. Он был немногословен, говорил всегда по делу, не спорил, не ругался. Он был словно представителем и обитателем непонятных высших сфер, у которого хранятся ключи от всего того, что у них есть лишь в скромном варианте, в зачатке.

— Пойду, помогу Томе. Она сегодня, как вареная. Не высыпается.

Игорь Михайлович пожал плечами — дескать, вам решать: помогать или нет. И зашагал в сторону ординаторской. «Эмоционально эта девушка, похоже, очень развита, — подумал он, — кто ж ее так развил? Новая загадка!»

Сколько же тут загадок и загвоздок… недоразумений! Как конкретно в этих стенах обустроить цивилизованное сообщество производителей и потребителей, объединенных общей идеей соблюсти непреложные нравственные законы и обогащать друг друга великой радостью жить, понимать, чувствовать? Не вдаваться в отвлеченные размышления, а реализовать эту идею здесь и сейчас?..

(представлены главы из романа «Ее сто первый мужчина»)

Скороспелый гегемон

«Нам надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т. д., надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятность. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего здесь было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем или на то, что у нас есть сколько-нибудь заслуживающее название социалистического, советского и т. п. Нет такого аппарата, и даже элементов его у нас до смешного мало, и мы должны помнить, что для создания его не надо жалеть времени и надо затратить много, много, много лет… Надо взять за правило: лучше числом поменьше, да качеством повыше. Надо взять за правило: лучше через два года или даже через три года, чем второпях, без всякой надежды получить солидный человеческий материал…»

В. И. Ленин «Лучше меньше, да лучше», 02.03.1923 — последнее произведение Ленина.

1

Давно зарекся Егор Синюхин не говорить о главной любви. Отнюдь не потому, что стыдился или осторожничал. Известно же, как порой вольно толкуют услышанное и увиденное, что не прошло и никогда не пройдет через горнило собственного сердца: круглое запросто становится квадратным, в чистом же усмотрят жирные отвалы грязи.

Не желал он трепать языком — и баста! Однако где-то глубоко-глубоко в самом себе это чувство, преображенное долгим трудом в основной инстинкт, с великой миссией укрепиться в следующем поколении как врожденный, ныне обрело неприкаянность и неприкосновенность, подобно бесценной святыне недалекого прошлого, — улеглось упакованное и за семью замками, улеглось до поры до времени.

Когда-нибудь, — свято верил Егор, — прояснится разум человеческий, и вернется заблудшее стадо к корням и истокам своим, к выпестованному жизненному опыту миллионов людей сгинувшего сообщества строителей светлого будущего. Пусть они возьмут шесть частей, а седьмую отбросят. Даже пусть наоборот: возьмут одну седьмую частичку — уже не напрасен труд его поколения, облагороженного великой мечтой торжества всеобщей гармонии. Труд не для собственного прославления, не во имя толстосума-хозяина…

В самом начале разворота невесть куда, оглашенного как «Перестройка», Егор тут же заподозрил неладное: как можно перестраивать то, что еще и не построили? Потом просто немел от возмущения гнева и обиды: никогда еще, верно, история не знавала такого невероятного количества дегтя, которым вымазали и вымарали все напропалую, размашисто и лихо. Да так напористо и слаженно!

Телевидение, газеты, журналы словно повернулись задом к народу. По команде скинули штаны, не стыдясь сраму. Стали гадить, обгаживать, пукать, вонять, выстреливать спермой — все в искусном формате шоу, аншлага, секретных материалов. Дивящейся трудовой класс упивался запретной информацией, как скороспелой брагой. «Кипел разум возмущенный» и терялся в порыве своего вечного негодования: о чьи головы разбить свои вечные цепи, высвеченные экранами и подтвержденные печатными изданиями в новом взгляде.

Кручинился Егор. А ведь было, было времечко золотое! Что и говорить — эхма! — только растравливать себя. Доводись столкнуться глаз в глаз, бровь в бровь с очередным серийным хулителем стройной системы равноправного общества, отвергшего частную собственность, немедленно был бы дан достойный отпор! Пусть гаденыш этот ядовито прицелится, вперив в Егора цепкий взгляд, пусть задаст подготовленный сакраментальный вопрос, с намерением убить наповал, ловко обстряпать еще одно заказное убийство, — в плане моральном, идеологическом он встретит такой непробиваемый эмоциональный щит, такую отборную русскую речь, что валить ему придется от Егора во всю ивановскую прыть!

Егору плевать на этих лжесвидетелей — он-то знает, зачем жил, где место святое, верил и верит, что это незыблемо на века вечные. Его не сломать и никак не вытравить веру. Он и гордится тем, что, раз во что-то поверив, никогда не сменит ни веры, ни идеала, не поступится принципами.

Так вот с малолетства Егор влюблен в свой завод, хотя и вырос в деревне, и завод в босые годы свои различал с крыши отцовской голубятни смутным силуэтом вблизи горизонта. Высокие кирпичные трубы и серебристые башни дробили лучи заходящего солнца, подчеркивали изысканность марева заката и свою строгую рукотворную красоту, мощь и блеск целенаправленного труда. Не иначе как зов какой услышал неуловимый, колдовской, соединивший детские мечты с чем-то непререкаемо великим, с чем только и стоит связывать свою будущую жизнь. Всем сердцем, какое есть, прилепился Егор к далекому заводу. Ни о чем более не помышлял, как только быстрее закончить школу — ив город!

Разузнал, в каком училище готовят рабочих для завода — туда и махнул с аттестатом о восьмилетнем образовании. Выучился на слесаря-ремонтника. С горящими глазами и жадными до работы руками ступил за проходную завода. С тех пор величает завод свой не иначе как «родной ты мой», «кормилец ты наш».

А когда ранним утром шагает Егор к заводской проходной с тем же радостным чувством, как и десять, двадцать, тридцать лет тому назад — что за праздник творится в душе! Рядом также вышагивают друзья и товарищи, свежие и румяные, бодрые и веселые. Сыплют шутками-прибаутками, дружески подтрунивают друг над другом, чтобы вызвать новые приливы смеха, такого нужного и полезного, растворяющего последние следы всего того, что сейчас именуется стрессом. Егор в эти минуты чувствует что-то сродни очарованию. Уходит груз прожитых лет, ноги снова быстрые, глаза вострые, и душа поет-ликует. Тянутся руки для приветствия.

— Здорово, Егор!

— Егорка, чертяка, чего не пришел в воскресенье?

— Егор, а завод-то наш заждался: слышь, как гудит!

«Эх, правда твоя, братишка, — думал Егор, — заждался нас завод». Гудел завод не ради приветствия — докладывал: где-то в технологической цепи, в аппарате и сосуде произошел сбой, что-то лопнуло, треснуло, дало течь, а им — удалым молодцам, профессионалам, асам ремонтного дела — быстрее засучить рукава и подправить работу стального гиганта. «Заждался!» — повторял Егор и сладко жмурился в лучах весеннего солнца. Два дня выходных — что это? Тьфу, и нет их. Однако к концу воскресенья защемило сердце Егора: он знал, это завод к себе тянет.

В воскресенье у тещи были именины. Чин-чинарем явился к ней Егор: в белейшей рубашке с модным галстуком, в раритетном костюме супер-пупер. Костюм стоит отдельных слов. Вкратце история такая: вдруг Егору была жалована правительственная награда как новатору производства и победителю социалистического соревнования, как лучшему по профессии. Благодаря труду Егора и подобных ему завод перевыполнил все экономические показатели, установленные пятилетним планом социально-экономического развития страны. Для вручения ордена «За трудовую доблесть» I степени. Егор был вызван аж в Кремль! По этому случаю в срочном порядке в скрытом элитном ателье местного Дома мод был сшит по спецзаказу на казенные деньги презентабельный костюм из дорогой дефицитной ткани. Сам Леонид Ильич приколол орден, похлопал по плечу и чуть было не поцеловал троекратно в губы, да икота напала на Егора.

Костюм и орден дополняли друг друга и стали для Егора равнозначными. Достанет Егор из шифоньера костюм, долго смотрит — не налюбуется. Так, эдак повернет, без конца ткань дивную щупает, причмокивает от удовольствия, гладит ласково — хорош! Ай, хорош костюм! Ровно невзначай в глазах слеза блеснет: стариков своих вспомянет, пропахших навозом и потом крестьян, всю жизнь с нуждой в ногу шагавших. Схоронены они давно, а Егор их, семя их, не осрамил маманю с батей — живет так, как, быть может, они в мечтах жили. Да кого им винить, что дорого хлеб доставался: разруху? Войну с фашистом треклятым? Грандиозные планы коммунистического правительства, — как сейчас говорят, — по развитию советской страны и вширь, и вглубь, и ввысь? Так и промыкались они век свой ради малопонятных идей глобального переустройства человека, общества, Земли, Вселенной. Егорку взрастили, сами в землю сгинули.

Повздыхает Егор о стариках… что делать, однако — не вернешь их, не воротишь. Попрыскает на гладко выбритые щеки дорогого французского одеколона, наглянцует ботинки, — тоже, между прочим, шик-модерн ботиночки, ручной работы, и стоят немалые денежки. Обрядится сущим франтом Егор и эдак бочком к зеркалу подвинется, нахмурится и взглянет — хороши костюм, рубашка, галстук; английский лорд, пожалуй, в такое же облачен. Правда, в лице некая несоразмерность: глазки маленькие, оплыли кругами складок кожи; нос большой, мясистый; губы выпячены и сложены трубочкой; кадык на короткой шее вырос, словно второй нос — все это портит вид. Впрочем, на самую малость.

Приосанится Егор у зеркала, подмигнет своему отражению. В ответ живот дружелюбно буркнет. «Ага, животина! Чуешь, куда иду. Пора, говоришь, и начать?.. Погоди еще чуток, уж я тебя ублажу!»

Жена Егора уже у тещи сидела… то есть не у тещи — у матери своей. Путал Егор: жена — теща, теща — жена. Одна помоложе, другая постарше, с одной детей прижили, другая все норовит уму-разуму учить — и вся-то разница. А так, как ни назови — баба есть баба: неведомый мир, куда без строгой необходимости не любил Егор нос совать. Разные там секси-штучки-приморочки, ахи-вздохи-поцелуи — это родимые пятна загнивающего Запада… так и не загнившего, кстати.

Супружеские обязанности выполнялись исключительно с приходом ночной поры, перед отходом ко сну, выполнялись простыми размашистыми возвратно-поступательными движениями, наподобие кривошипно-шатунного механизма, ритмично двигающего поршень в цилиндре, основательно приработавшихся и притесавшихся друг к другу; и без комментариев в виде разных там стонов и любовных словечек. Просто и надежно.

Теще Егор подарок приготовил — отрез на платье. Как пришел к ней, тут же подарок с важностью вручил, как будто входной билет предъявил. Словесно поздравил, сдержанно и серьезно. Вскоре гости собрались. Именинница за стол пригласила: «Прошу, гостюшки дорогие, садитесь, милые, и откушайте, не побрезгуйте!» Гостей было немного, и все свойские, в кровном родстве состоявшие. В особом приглашении и не нуждались, однако же любили этакие старинные церемонии простонародного гостеприимства.

Сели гости за стол — не погнушались, и все, что было на столе выпили и съели. Повеселели разом и плясать кинулись, плясать с русской удалью, под залихватский перебор певучей двухрядной гармони. Редко где сейчас такое увидеть можно. Соседям этажом ниже это стоило очередной люстры.

Что такое люстра и как же быть иначе, если уж такая у Егоркиной семейной кампании кровь заводная? Прибежали соседи, — снова перепуганные, лелея надежду образумить и утишить разгульное веселье. Им в ответ стопку наливают чистейшей и крепчайшей водочки и за стол приглашают. Вняли соседским резонам, отступились от пляски, но кровь-то распаленная покоя не давала, так и буйствовала в жилах, так и зудела, так и подбивала учинить что-нибудь раздольное, лихое и вольное. Раздули они тогда грудные клетки шире, чем меха самой гармони, и грянули спетым хором песню русскую, широкую, могучую, необъятную. Одним словом, погуляли на славу.

Наутро встал Егор с тяжеленькой головушкой. Для просветления пивца хлебнул… тут свояк пришел, с ним продолжили лечение пенно-хмельным солодовым напитком. Потолковали о том, о сем. Баньку затопили.

После божественных горячительных процедур в ароматной жаре, хлесткого и благодатного распаренного веника и жажды, утоленной все тем же свежим пивом, Егор, чистый и приятно утомленный, развалился в кресле на открытой веранде и — задумался. Задумался! Хорошо вот так гулять и веселиться, петь и плясать! Однако суровое время следует по пятам, — его ледяные пальцы явственно ощущал Егор, именно эти пальцы общипали волосы со лба и темени, расшатали зубы, избороздили лицо морщинами, и — мама родная! — очень скоро стукнет 60 лет.

Именно оно, неумолимое течение времени, становившееся высшей ценностью, и вместе с этим текучее, изменчивое, требует ответа: как правильно распорядится окаймленным запасом жизненных сил, чтобы старость пришла умиротворенная, безоблачная, беззаботная. Насколько хватит бодрости в теле и ясности в голове? Лет на десять, пожалуй… после чего он незаметно вступит в сень настоящей старости. Так ли это, и все ли он сделал?

Новые порядки на работе создали Егору ряд Особенностей: так он понимал новую аббревиатуру ООО, прибавившуюся к прежнему наименованию завода. Если допустить к сердцу некоторые особенности, свыкнуться как с неизбежным злом, то с иными особенностями следовало быть постоянно начеку. Иначе последствия могли перерасти в нечто очень скверное. И тогда о благополучной старости придется забыть напрочь. Оттого и думы новые накатывались. Не успеешь одну одолеть, как вторая грозит сбить с ног и уложить на обе лопатки. 2 С самого детства Егор порешил уйти от злой доли предков, нескончаемого и почти рабского труда с лопатой и сохой за грошовую зарплату. Было два пути: либо воровать… ой! чой ляпнул! Либо самому заработать, развив в себе какие-нибудь способности. Но какие?.. В детском саду, будучи пятилетним ребенком, как-то аккурат перед Новым годом он залез в кладовку, где лежали приготовленные подарки для детишек, которые якобы привезет добрый дедушка Мороз, — и наелся Егорка мармелада-шоколада до отвала, до рези в животике. Еле выполз, сытый и довольный, с липкими руками по локоть, с набитыми конфетами и печеньем карманами.

Когда пришла пора вызывать Деда Мороза и заполнить мешок его волшебный подарками, воспитатели хватились, что какой-то малыш здесь нешуточно похозяйничал: фантики вместо конфет, скомканная фольга из-под шоколада, крошки печенья, огрызки фруктов и — улика! — надкусанное яблоко с четким рельефным отпечатком зубов. Строгие, но обескураженные воспитательницы выстроили ребятишек в ряд и выставили на обозрение скабрезное яблоко. Поведали страшную сказку.

Якобы с минуту на минуту появится суровый и справедливый милиционер дядя Степа-великан, уязвленный — пока назовем это беспорядком — одним неразумным малышом, что слопал в кладовке гору шоколада-мармелада, конфет и печенья, и оставил, дуралей, визитную карточку — след зубов на яблоке. По этому следу любой милиционер в два счета вычислит того, чей слепок зубов запечатлен на яблоке. Ну-ка, негодник, выходи сам на два шага вперед, а мы дяде Степе передадим по телефонной связи: разобрались сами, отбой, дядя Степа.

Последовала, по обыкновению в таких случаях, гробовая тишина, с течением времени усугубляющая тяжесть вины. Вот Егорка, размазывая кулачками слезы по лицу, порывисто шагнул из строя и с горчайшими всхлипываниями покаялся и поклялся чужого не брать…

Таким образом уразумел Егор, что воровать нехорошо, что хвалят и любят за способности и умение делать доброе и нужное всем. Как ни странно, но этот случай с ранним покаянием запомнился на всю жизнь. В школе он учился прилежно и старательно, с крестьянской обстоятельностью, но понял, что руками работать умеет лучше, чем мозгами: дорожка в институт ему не рекомендована. Добился исправного свидетельства о восьмилетнем образовании и махнул в город, в ПТУ — профтехучилище — на слесаря-ремонтника. Торопил время, чтобы побыстрее начать работать: мастерство развивать и деньгу заколачивать.

Девку вскоре нашел себе подходящую: рослую краснощекую землячку. Сочетался законным браком. Глядишь — дети пошли, квартиру получили, садовым участком обзавелся. Живи и радуйся простой понятной жизнью. На самые сложные вопросы о существе земного, и только земного бытия ответила Партия и правительство в стройном культовом марксистко-ленинском учении. Оставалось написать письмо куда-нибудь в ЦК со словами сердечной благодарности: «Спасибо родной Партии, товарищам начальникам за нашу счастливую, понятную жизнь!» Да вдруг, весной восемьдесят пятого, газеты почернели и пожелтели, как ровно вместо здорового супа стали в почете зловонные помои. Газеты, журналы, телевидение, радио выплеснули эти помои на миллионы своих граждан: истории, аргументы и факты приводились одни гаже других.

«Мать твою дери! — чертыхался Егор, как и все сотоварищи, затыкал уши и выключал телерадиоприемники. — Правда ваша однобокая». Вскоре и в самом деле караул следовало кричать: водки нет, мяса нет, мануфактуры нет, иссякли деньги платить зарплату. Завод залихорадило. Его завод становился никому не нужным. Завод, которым он любовался каждым утром, начал быстро хиреть и ветшать. Былое бетонно-стальное великолепие крошилось и падало ниц. Опрятные газоны у цехов с аккуратно коротко подстриженной травкой зарастали бурьяном, цветочные клумбы заглушил чертополох. Декоративный кустарник, обрамлявший пешеходные дорожки, был более похож на безобразную щетину на давно небритом лице потерявшего кров бедолаги. Мозаичные панно на административном корпусе осыпалось местами, ровно как распоясавшиеся реформаторы-разбойники-бандиты-риэлтеры для острастки саданули шрапнелью по внешнему виду завода, прежде чем купить за гроши и распродать по частям. В цехах потух свет, в треснувших оконных проемах засвистал ветер. Разруха. Эвакуация на тот свет от масштабного наступления и засилья дури.

До мелочей и тонкостей знал свой завод Егор. И порой, как озарение — так было приятно осознать себя всезнающим и понимающим мастером своего дела, убежденным в своей ценности и значимости равно как делу души, так и рук своих. Была у него и заветная дума, которую он раньше в редкие, дабы не опошлить, минуты откровения пробовал высказывать, являть на слух на профсоюзном ли собрании, в тесном ли кругу друзей-товарищей своих за стаканом чая, кружкой пива, стопкой беленькой.

«Вот кто я таков? Кто мы таковы? Пролетарии! Рабочий человек! Это звание грозней атомной бомбы, оно выше всех званий на свете. Мы — Пролетарии! Люди исключительной истории и стократ исключительным будущим. Кровь дедов наших выжгла оковы самодержавия, кровью отцов наших сметена и уничтожена другая тоталитарная власть, коричневого цвета. Мы своим святым энтузиазмом редкой высоты построили мощную великую страну, буквально в считанные годы. Я родился с одним наследством — корзиной лаптей. Теперь же, по тем давним меркам босоного детства — богатей! Богатей не потому, что имею средний достаток: у меня квартира, дача, шмоток целых два шкафа, дети сытые и здоровые. А потому, что целая страна похожих на меня обеспеченных материально людей на среднем оптимальном уровне без всяких буржуазных прибамбасов отдана в свободное владение каждому гражданину. Земля, вода и воздух созданы не человеком, и не могут быть отданы в частное владения. Либо так называемая сейчас частная собственность ни что иное, как припудренная государственная аренда, как еще один способ выкачивание денег из населения… Эх! мать честна! Где тот паровоз, что летит вперед с остановкой в коммуне?! Дайте мне винтовку — я буду в его команде, отряде, армии защитников. Заржавел паровоз…» Егор умолкал, и сердце начинало тихонечко ныть, — так собачонка подвывает в предчувствии нарастающей неотвратимой беды — расплаты за то, что не так, как должно, был чист и безупречен облик строителя светлого будущего.

Доподлинно известно, что Егор — рационализатор, активист профсоюза, что он неустанно обогащает себя знаниями, повышает свой профессионализм, что он свой в доску. И было бы в диковинку уразуметь, что Егору также ведомы нешуточные страдания той самой совести, о которой взывали с высоких трибун, отсутствие которой клеймила огромнейшая рать пропагандистов победившего социализма, что стояла на страже духовной начинки советского человека. Эта самая совесть воспалилась, ровно огромная заноза, оттого, что Егор давным-давно был занят улучшением одновременно и собственной жизни по своему разумению и личному пятилетнему плану. Причем, крен построить светлое счастливое будущее в отдельно взятой семье возрастал из года в год.

Оказывается, теперь так и должно быть: каждый сам, как может, обустраивает свою частную жизнь, и совокупность счастливых частных жизней образуют общую благополучную позитивную картину. Ура! Однако оставшаяся старая закалка соизмерять свои дела с идеалами стройной системы идейно-политических взглядов, как дамасская сталь — не перекуешь. Соизмерять и ограничивать себя в неподобающих желаниях.

Некогда завод расширился и родил самого себя, клона дубль два, согласно эпохальному пятилетнему плану. Егору посчастливилось попасть в число первостроителей второй очереди завода, стать свидетелем и непосредственным участником того, как на пустыре вбили колышек — место будущего завода. Второй колышек вбить не успели — он, сердешный, был припрятан в кармане расторопного Егора.

На глазах Егора вторая очередь завода росла и крепла, что в точном соответствии отразилось, например, на квартире авангардного строителя. Иногда на Егора нападали воспоминания о светлых незабвенных деньках прошлого. Тогда он ходил по квартире своей, как по залам музея, и с навернувшейся скупой слезой воскрешал в памяти свою молодость, совпавшую со становлением завода.

Зайдет в ванную комнату и видит стены, облицованные розовым кафелем. Этот кафель необычный — это ключ, который открывает дверь в былое. Строили на заводе столовую. Старая-то столовка не справлялась: в обеденный перерыв народу в ней было тьма-тьмущая, оборудована по старинке, да и обветшала порядком. Что же… как только проблема была четко обозначена руководству Главка, были назначены ответственные лица, которые строго по плану проделали всю работу от проекта до пуска. Новая столовая получилась просторная, светлая и уютная; оснащена новейшим оборудованием; в интерьере применены отделочные материалы высшего класса. Замечательная столовая! У Егора также случилась замечательная прибавка в хозяйстве: стены в ванной комнате получили облицовку из розового кафеля. Эту кафельную плитку использовали в интерьере столовой. Егор настолько был поражен красотой и неординарностью, как выяснилось, подлинной итальянской плитки, что частицу ее перебазировал в дом свой. Без спроса, однако, взял.

Если в ванной комнате посмотреть, собственно, на саму ванну — необычная ванна: чуть больше по размерам и с циркуляцией воды, то есть можно на дому принимать лечебно-оздоровительные ванные процедуры. Точно такими ванными оснастили заводской профилакторий. Егор в порядке командировки монтировал сантехническое оборудование. Одну ванну пришлось забраковать и списать, оттого что поступила в некомплектном состоянии и с треснувшей эмалью. Ванну за бесценок купил Егор. Трещины на эмали оказались легкими царапинами, нанесенными Егором в порыве восхищения изделием. Также и затерявшийся гидронасос с системой подводящих и отводящих трубок на самом деле заблаговременно по составным частям был перенесен в личное складское хозяйство. Соответственно, ванну Егор отполировал абразивной пастой, взятой, естественно, на работе. Все положенные к ванне причиндалы установил — стал с тех пор принимать жемчужно-хвойные процедуры на дому как vip-персона.

Как раз в канун перестройки завод развернул строительство нового цеха. Не оплошали строители — точно в срок и в полном соответствии с проектом выстроили цех… не оплошал и Егор — в ванной засияли новенькие импортные унитаз и раковина. Одна ванная комната — и столько информации о заводе! А комнаты, кухня, гараж! Богатый кладезь полудетективных историй! Вот уж вправду — душой и телом сросся с заводом! Случались и курьезы. Вот парочка оных.

Как-то ремонтировали управление завода и навезли добра, что впору дворец строить. Задержался тогда Егор дотемна: все изучал да изучал привезенные стройматериалы; выискивал нечто повесомее и позначительнее, эквивалентно обосновавшемуся здесь начальству. Ведь какую эволюцию разумел Егор! Например, жара стоит невыносимая. Мастер за столом своим газеткой лицо обмахивает, таким образом, освежая себя, а то и просто бегает туда-сюда, чем и освежается. Начальник участка уже у белоснежного вентилятора спасается. У Дениса Сергеевича, директора завода, пара чудодейственных кондиционеров колдуют: воздух охладят до утренней свежести, слегка увлажнят, каких-то ионов целительных напустят, чтобы Денису Сергеевичу лучше дышалось и лучше думалось. Если же мастер в своем кабинете установит кондиционер — что же установят у директора? С дрожью в коленках ликовал Егор: какая, право, удача привалила с ремонтом заводоуправления. «Поди, на мелочи не разменяюсь», — думал-гадал он. И нашел-таки в развалах ремонтных приготовлений удивительную вещь… до того удивительную, что чрезвычайно затруднительно было определить должное ее назначение, нюхом чуял — вещь стоящая, да умом пока что постигнуть не мог. Брови гнулись дугами, глубокие морщины прорезали чело, и за ухом чесал, и в затылке скреб, волосы ерошил и так, и сяк, краснел, бледнел, облился потом — тяжел умственный труд… видно, это не токмо карандашиком махать.

Так и не понял он, для чего вещь. Понял одно — брать, не мешкая, не рассусоливая, не напрягая чело свое думами. Отделил он часть, как от буханки хлеба ломоть отрезал, и припрятал до поры в гараже. Представляла эта вещь рулоны мягкой вспененной не то пластмассы, не то пенополиуретана; на лицевой стороне был выдавлен рисунок, нечто похожее на восточный орнамент, на обратной стороне был обнаружен товарный ярлык на неведомом Егору наречии. Дома, за ужином, он сообщил супруге: «Штуковину одну к рукам прибрал. Занятная вещица! На днях принесу образец. Посмотрим, обмозгуем, куда прилепить». Супруга ответствовала: «Оступился бы ты, ведь схватят сначала за руку, потом за шкирку. Вспомни-ка, как погорел с утками, сколько сраму было».

Этот случай хорошо запомнил Егор. Дело вышло так. Работал он тогда в столовой на монтаже холодильного оборудования. Хорошо работал: премия на досрочное выполнение производственного задания была гарантирована. К этой премии он бонус, конечно же, присовокупил. Глаз его острый мигом приметил, что будет в этот раз бонусом. Так вот, положила повариха как-то в котел десять уток, вынула — восемь. Всплеснула ручонками, — была еще совсем молодая, зеленая, не тертая, — порядком испугалась пропажи. Ищет, ищет двух уток в котле — не может найти. У Егора, который на раздаче настраивал холодильный агрегат, спрашивает: «Не видали вы, Егор Тимофеевич, куда утки делись?» — «Видал, — ухмыльнулся Егор. — Улетели твои уточки, детка, в дальние края. Сразу видно, неопытная ты: поди-ка и не знала, что прежде, чем уток в котел бросать, крылышки надо подрезать. Не подрезала? Нет! Вот и проворонила. Хе-хе-хе!» Далеко утки улететь не успели. Быстро скумекала повариха, кто поохотился в ее котле. Ищейкой побежала по следам шустрого слесаря и поймала своих уточек в каморке Егора, то бишь мастерской, расположенной в складском помещении столовой. В полиэтиленовом пакете почему-то уточки лежали, да одна еще без ноги. Признался потом Егор, что это он утку инвалидом сделал — аппетит раззадорил. Пожалел, что покуражился над девчонкой-поварихой: не будь того — черта с два нашли бы уток. Что утки! — мелочь по нынешним временам. Сама повариха нарушила рабочий обычай: угостила бы той же уткой, с миской сметаны и тарелкой румяных свежеиспеченных булочек-пампушек — как полагается отблагодарить работу мастера, к которому еще не раз за помощью обратиться придется. Нет ведь, комсомолочка горластая, только через кассу в порядке очереди. На самом деле он поучить ее хотел, как должно людям внимание оказывать.

История с утками — дело далекого прошлого. Много чего было с тех пор праведного и слегка неправедного. Многоопытен стал Егор, степенен и важен. И гадкое слово «вор» гонит от себя, как проказу. Он не ворует, но заимствует: берет по собственной инициативе аванс с завода, отплачивает своим более производительным и качественным трудом. Поскольку, во-первых, только таким образом можно избавиться от гнетущего ощущения долга, выразить горячую признательность своему солнышку ясному, заводу-кормильцу, во-вторых, основной постулат будущего совершенного общества гласит: «от каждого по способностям, каждому — по потребностям». Значит, он уже реализовал это: работает изо всех сил, то бишь отдает без остатка по способностям; берет, исходя из потребностей…

На следующий день Егор принес домой рулон искусившего его неведомого материала. Для определения назначения принесенной вещи состоялся семейный совет, — «комиссия» по производственному: теща — председатель, жена — секретарь, сам Егор выступал с челобитной относительно добытого добра. Егор и детей подключил к обстоятельному анализу чудного материала: старшому Димке велел перевести на русский язык надпись на ярлыке. Сынок Димка оказался ни в зуб ногой в иностранной грамоте, а ведь по школьной-то программе должен уже калякать по-заморскому! Ан нет, хотя и школа-то вроде как с уклоном на углубленное изучение иностранных языков. За нерадивую учебу грозился Егор ужесточить жизнь сынуле, лоботрясу и бездельнику. Дочка Лена только и разобрала, что надпись на финском языке. Деткам не было сказано об истинном происхождении этой вещицы. Купили списанный неликвид, дескать…Толковали Егор, жена и теща, толковали и порешили — это линолеум. Раз так, устлали им пол в квартире, сначала для пробы в спальных покоях хозяина и хозяйки.

— Красота! — радовался Егор, любуясь чудесно преображенным полом.

— Красота! — вторила жена, — и она знала толк в прикладном искусстве.

— Прелесть! — умилилась теща, когда ее пригласили на смотрины.

Одни детки не радовались: не доросли до таких особенных чувств, в редкой смеси возросшей собственной значимости, удальства, ловкости и предприимчивости. Пострелу Димке все бы бегать днями напролет по двору за футбольным мячом, в перерывах из рогатки пулять по воробьям, голубям и дворовым псинам, да тройки и четверки, с колами и двойками вперемешку, из школы таскать. Меньшой же дочке, непоседе Ленке, из-за кустов шпионить за братцем и нестись во весь опор домой, чтобы донести до мамки и папки безрадостные вести: Димка-де окно разбил, соседскую девчонку за косы надергал, через форточку на кухне подбросил дохлую крысу прямиком в кастрюлю с супом, которым Октябрина Спартаковна собралась попотчевать Тимура Гамлетовича. Страшной ябедой росла Ленка, лучший командир лучшей октябрятской звездочки в школе, и доставалась ей порядком от пострела Димки, но с характером была девчонка — от дела своего общественно-воспитательного не отступала. Отчаянно и храбро билась за моральный облик братца, которого и в комсомол могут не принять, а значит — пятно несоответствия марксистко-ленинского мировоззрения плюхнется и на нее. В школе она училась хорошо: четверки да пятерки алели в дневнике, за что Егор ее хвалил, а сынка, балбеса, оплеухой награждал.

После того, как пол в спальне Егора стал диковиннее декораций к арабским сказкам, довелось ему побывать

на приеме у директора завода. Как зашел Егор в кабинет — обомлел, прямо-таки оторопь взяла: со стен глаз не отрывает. Денис Сергеевич прекрасно знал Егора, причисленного к авангарду завода, постоянного победителя соцсоревнования, потому спросил слегка удивленно: — Плохо выглядишь, Егор Тимофеевич. Нездоровится?

«Хуже!» — сказал про себя Егор…

С работы пришел, с порога бранить жену стал. Изрядно поругал: «Столько живешь, дуреха, а обои от линолеума отличить не можешь! Еще фыркаешь, ходишь: я, мол, такая уж молодчина, не тебе ровня. Сама-то ну точно как засранка. Эх, и глупые же вы бабы! Как это из-за вас некоторые чудаки голову кладут на плаху, стреляются, из окон выпрыгивают!? Драть вас надо, как Сидорову козу березовым веником! Да почаще! Одно расстройство с вами. Знаешь ли ты, что у Дениса Сергеевича то, что у нас стало линолеумом, на стены наклеено?» Жена, было, вякнула в оправдание… Егор сердито топнул ногой и пригрозил пока пальцем.

Обидно Егору, что вещь не по назначению использовал, ровно простофиля какой. Одно утишило горе несказанное: немного «линолеума» осталось. Этими остатками обклеили гостиную и спальню.

Вышел Егор из квартиры и зашел вновь эдаким сиятельным гостем. Глянул на стены, пол — похвалил хозяев, — себя то есть, за тонкий вкус, за радение об уюте родного очага. И уже сам Егор, какой есть, пустился в пляс от неуемной радости. «Хе-хе-хе! Ха-ха-ха! — потешался Егор. — У меня апартаменты почище директорских! Хе-хе! Меня голыми руками не возьмешь!»

Как-то пригласил Егор в дом свой товарищей по работе, в великий праздник ПЯТНИЦА, питница и блудница. Пришли они, внимательно рассмотрели убранство квартиры, с уважением сказали: «Ну, могешь ты, Егорша, красоту делать! Обои где такие министерские достал?» Уклонился Егор от прямого ответа, говорил вскользь, дескать, за большие деньги куплены при содействии козырных знакомых.

Приятна Егору похвала товарищей, и не важничал он перед ними, не хвастал — делился простой житейской радостью, добрые слова любил послушать, совета спросить. Вот затеял он садово-дачный участок покупать, где кой-какой домишко, пожалуй, потребно слепить, эдак этажа в два, с верандой на каждом этаже: верхняя веранда будет служить для пития чая и созерцания родных просторов, нижняя — для более прозаических дел. Пару штук теплиц соорудить не мешало бы на прочном бетонном фундаменте. «Поможем, Тимофеевич! Поможем!» — горячо заверяли товарищи, догадываясь, что неспроста были званы. «Скажешь, придем, выстроим хоромы выше неба!» — твердо обещали они.

Здесь Егор делал жене незаметный недвусмысленный жест. Женушка проворно перемещалась на кухню и спустя мгновение выплывала хлебосольной хозяйкой, с низким поклоном приглашала любезных гостей за праздничный стол. На столе огурчики, грибочки, куски обжаренной свинины с отварным картофелем белоснежным, рассыпчатым, дымящимся, приправленным ароматной зеленью; красная рыба холодного копчения свесила с блюда толстый хвост и толкает вон со стола местного озерного леща-красавца, подрумяненного в печи. Царицей стола восседала запотевшая неупиваемая бутыль сорокоградусной русской чародейки-злодейки. При виде сего убранства товарищи Егора умильно улыбались и готовы были горы своротить.

Купил Егор садовый участок, и не один, а два смежных: отважился и покусился как всегда на большее. Походил с женой по приобретенному отрезу пустыря, наметили, где домик-домище, где теплицу поставить, как грядки правильней разбить, сколько ягодных кустов и фруктовых деревьев смогут посадить. Вдохнул напоследок полную грудь влажного запаха земли-матушки, обвел просветлевшими глазами пустырь, и руки зачесались по хорошей работе. В близлежащем поселке арендовал Егор за пол-литра горькой мастодонтоподобный трактор К-700. Играючи исполинский трактор вырвал с корнями стену лесной разновеликой поросли, из года в год захватывающей пустырь, содрал и раскромсал вековой целинный дерн, обнажив где-то россыпь черной земли, где-то пласт песка, где-то каменную гряду. За трактором загромыхали по ухабам грунтовой дороги тяжеловесные грузовики КрАзы и МАЗы, спеша доставить Егору стройматериалы, чернозем, органические удобрения с местной фермы. Невиданный темп освоения залежных земель установил Егор. Хозяева соседних участков разевали рты, пораженные и уязвленные размахом и сноровкой, отрядили ходоков на прием к расторопному и ухватистому Егору, чтобы пособил, чтобы взялся за председательство в организуемом садово-дачном кооперативе.

Это же диво: два дня — и с земли слетело дикое разнотравье и разнолесье; месяц — выстроен аккуратный светлый домик в два этажа с верандами, мансардой, мезонином; еще месяц — заблестели под летним солнцем две просторные стеклянные теплицы. Потом земля подобралась и похорошела несказанно, как ухоженная, лелеемая и обожаемая красавица. Егор и супруга его заботливыми руками вызвали к жизни здесь, на своих шесть плюс шесть сотокк, всякий овощ и фрукт, как произрастающий в местном климате, так и не желающий произрастать. Недостаток тепла и солнца они компенсировали невероятным трудолюбием.

Однако Егор не переставал думать-кумекать, как оптимизировать свой добровольно каторжный труд в зоне рискованного земледелия. Одним из таких направлений было сокращать долю ручного труда за счет изменения технологии работ и механизации. Чтобы не бегать с лейкой по саду, он сделал оросительную систему всего участка, организовал водосбор атмосферных осадков в шестикубовую стальную емкость, откуда под собственным напором, вследствие природной силы тяжести, вода растекалась по трубам к калиброванным точкам полива — практическая импровизация идеи вечного двигателя.

У теплиц была смонтирована ветряная силовая установка, которая преобразовывала силу ветра в тепло, необходимое тепличной рассаде в суровые дни весенние дни холодостояния, сопровождающиеся как раз усилением ветра, вплоть до шквалистого, а стало быть — одна энергия (ветра) у рачительного хозяина попусту не будет проноситься по участку, а преобразуется в другую энергию (тепло); именно то, что гонит холод, само и становится теплом! Здесь Егору Тимофеевичу впору было оформить патент на изобретение, поскольку техническое решение способа реализации давней идеи ветряков было оригинальным. Далее была построена мастерская, удивляющая всех продуманностью и практичностью. О самодеятельном техническом творчестве Егора можно было написать отдельную повесть…

3

Но летят года, все созданное прежде неминуемо стареет и ветшает, хотя и закладывался как будто вековой запас прочности, но что-то, какая-нибудь деталюшка, какое-нибудь свойство материала, учтенное недостаточно, ровно червоточина на яблоке, становится очагом разрушения. Так трубы оросительной системы заржавели изнутри, у ветряка на лопасти трещина, подпорная бетонная стенка растрескивается… и так далее. А годов-то уже скоро стукнет и в самом деле много — 60! Как внести завершающий штрих в то, что сделано, чтобы в преклонном возрасте созданное твоими руками преклонялось тебе, а не ты ему, и еще долго служило потомкам?

Почему бы, например, трубы оросительной системы, сделанные из черной стали, подверженной ржавчине, заменить трубами из нержавеющей легированной стали. Резервуар, — шестикубовая емкость, — заменить на бассейн шесть на шесть метров и глубиной в метра два, чтобы и поплавать можно и добрый запас воды иметь.

Итак, удосужилось Егору увидеть на заводе штабель труб из нержавеющей стали, диаметром как раз подходящим для устройства оросительной системы в саду, тут же залежи арматурной сетки для бетонного резервуара-бассейна. Ахнул Егор, глянув на трубы и прутки, ударил в ладоши и конем ретивым помчался к диспетчерской, где обычно приостанавливались грузовые машины. Нашел шофера, друга закадычного, упросил и посулил: помоги дружище, делов тебе на копейку, а магарыч от меня будет знатный, с надбавкой северной. Ну, по старой памяти друган отказать не мог. Подкатил грузовик к задворкам цеха, и трубы с прутками перекочевали в кузов. Что было частью народного достояния, стало достоянием лучшего представителя народа, то бишь Егора. «Завод богатый, — по привычке успокаивал себя Егор. — Эти трубы ему, что слону дробина. Завод — это золотая жила, что никогда не оскудеет. Вон, какой шикарный профилакторий на свои деньги завод отгрохал, в наше-то кризисное время! Отдыхают там за полцены. Я же буду в собственном профилактории отдыхать и сэкономлю деньги, которые бы завод потратил на мое пролечивание в санатории… как раз равные стоимости этих труб». Другие аргументы находил Егор для обоснования своего как будто нечестного поступка, но поди ты — не мог, ничем и никак, утишить и прогнать поселившуюся тревогу с того самого момента, как увез трубы в сад. Случалось ли приметить милицейско-полицейскую форму — со страхом отмечал, как предательски екает сердце. Что-то он не учел. Что же?.. Кто-то на работе сказанул, что в цех и в самом деле зачастили сыщики, как будто из уголовного розыска. Чуть кондрашка Егора не хватила! Ночи бессонные пошли, если и спал, видел исключительно два сна: в первом он всем на зависть и славу, убеленный благородной сединой, сидит за кнопочным пультом, перед ним — большущий ЖК-монитор. Егор набирает код доступа — на экране появляется его сад. Смотрит Егор телеглазом на грядки с викторией — нет, не созрели. Заглядывает в теплицу, там лампочки сигналят. Это помидоры воду просят. Егор другую кнопочку жмет. Приводится в действие оросительная система, изготовленная из дорогостоящей нержавейки. Смотрит Егор снова на грядки — эх, напасть! Сорняки глушат овощи! Тогда он сигналом тревоги вызывает Кузьмича, — он же Ибрагим-оглы, — наемного работника, объявляет ему замечание, что грядки не прополол, в бассейне воду не заменил, и выписывает штраф в размере полумесячной зарплаты. Вот какой сон пленял ночами Егора.

И это не утопия — это было вполне достижимо. Уже есть земля, дом, теплицы, баня, — помывочно-оздоровительный комплекс, — оросительная система в стадии монтажа… недостает электроники, компьютера с первичными датчиками и системой беспроводной передачи данных, телеметрической оснастки. Это поправимо. Егор уже наведывался в вычислительный центр завода. Кулибины и Эйнштейны его пошиба нашлись и там, остается наладить кооперацию баш на баш.

Однако другой сон являлся ему: остриженный наголо, в темном хлопчатобумажном костюме притулился на колченогом стуле у тюремного окна с массивной решеткой понурый зэк, вот он поворачивает изможденное лицо… батюшки! Лицо его, Егора. В толстых решетках дробится солнечный свет и добирается сквозь немытые стекла мутным грязным потоком, чтобы подсветить горючие слезы узника, которому предстоит собрать в кулак остаток душевных сил и поковылять строем в столовую, где каждый день — постные щи и разваренная в воде крупа-сечка. Вскоре сон второй уже не сном стал казаться — явью грозил стать, будущим Егора.

Тяжелы душевные терзания! Явился он к начальнику участка с повинной, сказал убитым голосом: «Так, мол, и так, спер я эти проклятые трубы, с арматурной сеткой в придачу. Отбой ментам из уголовки. Сегодня, как стемнеет, привезу их обратно».

— Как же так, Егор Тимофеевич, — наигранно огорчался начальник участка Икс Иксович и щурил хитрый глаз. — Ты наш передовик, по прежним годам — наше знамя. Человек ты неплохой, трудяга, работаешь всегда отлично, настоящий мастер своего дела, ветеран завода, имеешь правительственные награды, бригадир. Или, как сейчас говорят — лидер! Твоя бригада, или рабочая группа, неоднократно признавалась лучшей. И это на самом деле так: сложнейшие ремонты аварийного оборудования выполняли именно вы, всегда качественно, всегда в срок. Снова вот учудил… припоминаю, был и есть за тобой грешок такой: спереть, что плохо лежит, — а лежит у нас многое, что плохо. Молодец, что сам пришел. Иначе, по нынешним временам, дело твое — однозначно подсудное.

— Я и сам не понимаю, почему такое со мной случается… Инстинкт древний хватательный? Затмение какое-то находит? Минута слабости? Магнитные бури, поди, бушуют… Я готов понести самое суровое наказание, только прошу: не разлучайте с заводом, иначе хана мне, хандра заест. Хоть и не наш, не народный теперь завод. Этот хозяин-барин, которого и не видели вживую, задарма завод скупил. Помните, акционировались, выдали акции… Потом два года почти не платили зарплату. Зачем хозяину-барину нам платить? Он ее, зарплату-то нашу, в банк клал, под сто восемьдесят процентов годовых. Ничего делать не надо: рубль в банк отнес, через год три забрал. А что работягам не на что жить — ему по барабану! Мы, конечно, пункты по приему металлолома переполняли… что скрывать! Затем, когда завод был на грани банкротства, этот барин за бесценок скупил акции и стал единственным владельцем. А был-то кем, рыжий пентюх?! Спал в кабинете, гнида… Затем цена полезла на химические удобрения. И мы снова как будто на плаву. Поэтому перед барином моей вины нет, а вот перед тобой повинюсь. Любое наказание вынесу.

— Допустим, наказание тебе найду, — потер обширную лысину Икс Иксович и чихнул в платок: весной его мучила аллергия. — Промежуточный холодильник на пятой турбокомпрессорной машине забился органикой. Что-то опять поднесло с охлаждающей водой. Светиться нам с этой аварийной остановкой не гоже: новый хозяин разнос нам такой устроит, что мало не покажется. Потребует расследование причин аварии, посчитает убытки. Тут еще пропажа труб… Вот же в чем особенность теперь наша: над нами ХОЗЯИН-БАРИН! И это все его: здания, сооружения, технические устройства, прибыль. Прежняя словесная мишура о том, что производство ради человека, ушло в прошлое. Вторая особенность заключается в том, что наш труд, квалификация, умение — это наш товар, который мы предлагаем хозяину, чтобы он с нами заключил договор в участии процесса производства прибыли за согласованную плату. Вот и надлежит нам стараться, а где-то аккуратно и бороться, чтобы в этой плате была заложена возможность приобретения тобой, другим ли подобного этим злосчастным трубам. Не будем соблюдать эти две основные особенности — найдут негативную особенность в тебе, чтобы моментально, без всяких проволочек уволить. Понимаешь ли ты это? Создадут такие условия работы, что либо сам уйдешь, либо силком выведут. Мы с тобой на эту тему как будто толковали… Давай уж, чтобы в последний раз. Посуди, Тимофеевич, мне, как и тебе, два-три года здесь продержаться, чтобы тебе достроить, что не достроил, и детей в институте доучить; мне — квартиру по ипотеке дочке выплатить… там немного и осталось. Да и дом на даче достроить. После — свалить отсюда, от всех этих новых и старых головняков, на заслуженный покой. Так что давай, как и прежде, продолжать хранить наше стародавнее, проверенное временем товарищество, поддержку и соблюдение обоюдных интересов. Заключим свой негласный трудовой договор на три года. После — спокойненько уйдем на пенсию… По рукам! Замечательно!.. Теперь ближе к делу. По устному распоряжению пойдешь на все выходные чистить холодильник. Работа левая, значит, никакой тебе оплаты пока что не будет.

— Пойду в любом случае, если надо производству, ведь не впервой авралы у нас.

— Хорошо и правильно сказал. За это ценим. Еще про трубы в последний раз заикнемся… так сказать, с другого бока, с другой стороны на это дело посмотрим. Поясни мне, как с трубами так прокололся?

— Трубы мне в сад позарез нужны.

— Если тебе дверь также понадобится в сад, получается, ты возьмешь, здесь у меня снимешь дверь и отволочешь к себе в сад, так?

— Нет, не так.

— Разве у меня плохая дверь?

— Дверь хорошая, но вы-то как без двери здесь будете?

— Вот этом и суть! Сколько раз раньше на эту тему говорил! Знаешь сам, что на турбокомпрессорной станции теплообменники из черной стали быстро обрастают толстой коркой из ржавчины и органики, что в проточной воде имеется, охлаждение в них существенно ухудшается, а то и вовсе отсутствует: то и дело мы эти агрегаты останавливаем, чистим, латаем. Поэтому было принято техническое решение о замене существующих тепло-обменных труб из чернушки на трубы из нержавейки. Затраты на ремонт уменьшатся, и работы грязной у вас поубавится. Ты это великолепно и сам знаешь.

— Да, конечно, понимаю. Так ведь трубы я взял не все! Как раз столько взял, сколько останется после замены. Привезенные трубы я измерил, посчитал, прикинул, сколько останется, и этот остаток заранее взял. Труб завезено больше.

— Ух ты, какой расчетливый! Все ли учел?

— Не новичок я.

— В чем не новичок?

Тут Егора догадка озарила, что трубы заказаны и получены с заведомым остатком, который уже был кому-то предназначен, обещан. Хоть владеет заводом неведомый ХОЗЯИН-БАРИН, а мы, работяги всех ранжиров, тоже не лыком шиты. Не раз и не два Егору еще прежде приходилось выполнять секретные, не афишируемые поручения начальства: одному за литр неучтенного спирта расточить блок цилиндров автомобиля, другому — за машину керамзита подобрать также неучтенный швеллер для гаража и т. п. и т. д. А что сейчас изменилось? Ничего. Значит, вляпался я: у них, у начальников, тоже почти у всех дачи. Помнится, сидели мы в курилке и гадали: куда это столько неучтенного железа вывозит Иксович? Вот бы дачу его глянуть… говорят: вся из железа.

— Популярно объяснил. Виноват. Признаюсь. Раскаиваюсь. Нужда заставила… Получается, впредь надо спрашивать? Спрашивать, значится, нельзя ли неликвид какой вывезти за наличный расчет, что-нибудь из б/у, что идет на списание. Интересовался я как- то у нашего механика на этот счет, просил даже его, чтобы разрешил выписать трубы, бывшие в употреблении, которые никак в металлолом сдать не можем. «Нельзя, — говорит, — план по металлолому выполнять нужно». Присовокупить к этому плану то, что я бы выписал, нельзя разве? Так и не ответил, ухмыльнулся только.

— Подошел бы ко мне, и решили бы вопрос положительно.

— Не осмелился беспокоить, отрывать по пустякам.

— Ладно, порешаем как-нибудь. Разъясни-ка мне ситуацию с третьим агрегатом. Сдается мне, что механик на ежедневном докладе мне что-то не договаривает.

— На коренных подшипниках турбины зазоры подогнали. Не удается пока отцентровать валы турбины и двигателя. Механик приво… принес лазерный центровщик, чтобы по нему центровали. Делаем центровку по этому прибору, собираем турбину, включаем — трясет, да еще как! Я хочу свою приспособу попробовать, чтобы поискать, откуда дисбаланс идет.

— Попробуй. Электроника — прогрессивная штука, но надежней нашей механики еще ничего не придумано… когда же механики становятся электронщиками — пиши пропало. Я поинтересуюсь у механика, когда он в проверку лазерный центровщик сдавал, и кому еще сдавал. Спасибо, Тимофеевич, за подсказку.

— Потом еще маслонасос будем перебирать: низкое давление в работе выдавал.

— Поторапливайтесь, Егор Тимофеевич. Времени у нас в обрез… да! Чуть не забыл. Вынуждают нас заниматься так называемой стандартизированной работой. Чтобы мы новой поросли, новому типу работника передали свой опыт в виде стандартов качественной работы. Ни в каких маркетинговых пособиях не найти наш бесценный технический опыт. Тебе в бригаду… тьфу ты, в рабочую группу! — дали Скворцова. Придется и ему помочь в плане составления стандартов работы.

Выйдя из кабинета, закурил Егор едкою папиросину и задумался. Разговор с начальником оставил некоторую смуту: подозрительно спокоен был он, не шумел, не кричал, не возмущался с искренним пафосом. Не оттого ли, что он заранее знал, кто упер треклятые эти трубы… возможно, кто-то доложил ему. Уж не новичок ли Скворцов в плане зачета для дальнейшего роста и повышения квалификации, с которым мне теперь придется переносить на бумагу какие-то стандарты. «Вот дают, извращенцы! — кумекал Егор. — По нормальному отдрючить не могут, что ли? Прямо как садомазохисты… Растяпой все-таки я вышел! Видимо, теряю квалификацию. Хотят меня выпнуть, да так сразу не могут: я тут каждую гайку как подружку знаю, по слуху любую неисправность определю. Пусть поработают сами, коли такие умные. Так нет, сначала вытянуть из меня, из нас все полезное, выжать и оформить это в стандарты, по которым якобы любой сможет так же на высоком уровне работать. А меня, нас — в утиль, то есть на пенсию. Скворцов толковый, конечно, паренек, к работе интерес живой есть, выпытывает у меня обо всем: как клапан комбинированный отрегулировать, как дифференциальный поршень в компрессоре подрезать, чтобы в мертвое пространство вписаться, как промеры цилиндров правильно сделать; ходит прямо по пятам. Вызнает у меня все секреты мастерства… и в самом деле — скажет: иди-ка на хрен, пень старый, тепереча я буду бригадиром… тьфу ты, лидером! А ты у меня будешь на посылках. Вот срамота будет на старости лет — у пацана в подчинении оказаться! И потом, всю нашу работу хочет застандартизировать. Как!? Как напишет стандарт на тот душевный подъем, с которым вершат великие дела. Как раз с которым и была построена могучая держава, которой гордились одни и боялись другие. Горлопаны! Скворцы-скворцовы — вестники новой весны. Зовут на самом деле в пропасть, где сгинет великий народ, вымрет, как мамонты, и на огромные просторы обезлюдевшей родины придут янки из-за бугра-океяна. Не думают ли новые гегемоны, что как только рухнет православная Русь, начнется великий беспредел на земном шарике, кровавая война на самоуничтожение… Все же было у нас: огромная могучая страна, великие победы, замечательная научно-философская теория, разрешившая все вечные и все больные вопросы бытия. А как мы жили!

Нам не надо было думать, где и как раздобыть денег на серьезное лечение, потому что оно было бесплатным; не надо было изворачиваться, чтобы обучить детей, потому что образование было бесплатным; не надо было каторжно вкалывать, чтобы купить квартиру, машину и прочие жизненные блага, потому что это приходило само собой, по выслуге лет. Я и не помышлял что-то существенное спереть — достаточно кирпичика, коробки-другой кафельной плитки, обоев рулончик завалявшийся. И это мое несоответствие облику строителя светлого будущего заставляло меня работать производительнее, точно окупить взятое. Что было плохого в Советском Союзе — то и вырастает теперича с большей силой. А что было хорошего — то высмеяли, оболгали и обкакали… Нет, мы жили правильнее! Мы жили беспечно и просто, занимались тем, что нравится, к чему влекло, а не тем, за что платят большие деньги. Какой коллектив у нас был замечательный! Без хохмы не жили! Смеха было больше, чем вина! Вот здесь, в курилке, в домино как резались — стены дрожали! Помнится, в доминошной игре такого знатного генерала влепил Саньке, токарю нашему, и так, можно сказать, виртуозно, что на весь завод прославился. Месяц в героях ходил. А Санька от стыда на больничный ушел. Придет начальник, скажет: «Ребята, надо сделать то-то и то-то срочно и на высшем уровне».

И мы делали! За троих работали, и не ныли. Наоборот, с огромным воодушевлением работали, потому что это было надо огромной стране… Вот жизнь была!..

Пойду, спрошу Скворцова — напишет ли стандарт, как работать с огоньком? С тем огоньком, с которым удесятеряются силы, и без которого захиреет русская душа…»

Бегом к бессмертию

Вовек не загнивает

Вода в дающих колодцах.

Чет больше от сердца отрываешь,

Тем больше в нем остается.

…Бессмертие, милый Фауст,

Простое до идиотства —

Чем больше от сердца отрываешь,

Тем больше жить остаешься.

А. Вознесенский

В городе N на одно из ленивых воскресных дней была объявлена презентация нового реалити-шоу «Трасса здоровья». Предполагалось, что несколько сотен, а то и тысяч добропорядочных граждан прибудут в анонсированное место, где им прилюдно, всенародно раскроется еще одна правда жизни.

Главный кормчий шоу — Юлий Долговидцев, пробудился в это утро чуть только начал синеть черный сумрак ночи, и пробудился преисполненный брызжущей радости наступившего праздника.

Хорошо и приятно, благостно и велеречиво, когда то, о чем мечталось, о чем думалось, куда щедро и беззаветно положены собственные силы, предстанет вдруг перед страждущим взором как несомненно существующее, избавляя, очищая от тягостного сомнения и гнетущего недовольство собой. Так и сегодня — заброшенный уголок городской окраины, прежде захламленный мусором и буреломом, в результате немалых трудов, щедро приложенных сил и средств откроет озадаченным горожанам основание позитива в их будущей жизни. Того ценного и положительного, что было скрыто мраком непросвещенности, и что развили, приспособили к местному бытовому колориту и укрепили, — пока что примером собственного подвижнического опыта, — Юлик и его друзья-соратники.

Что и говорить, Юлий в самом деле испытывал особое ликующее счастье, от которого, утверждают знатоки человеческих душ, растут крылья, и потому помпезное открытие трассы здоровья — это больше, чем обычное открытие вновь выстроенного сооружения, и не то, чтобы шире и грандиознее… нет. Это — открытие в первоначальном смысле слова, возможно и сродни открытию закона природы.

Раньше-то — что умалчивать! — зубоскалов не счесть было, что язвили и ерничали над Юлием и иже с ним. Как им, смехачам пузатым, уразуметь, что такое эдакое может выманить спозаранку из постели, когда сон более всего сладок, нежен и пленителен.

Выскочить на улицу, где со всех сторон сквозит промозглым холодом, уныло мочит хмурый дождь, и бегать кругами по сумеречному стадиону, пока сердце учащенным стуком не напомнит: «Хватит, братец, ты свои километры здоровья на сегодня набегал».

Общество любителей бега, основанное Юлием, в силу неведомых доселе причин сразу стало соперничать с другим обществом — обществом любителей теплого и холодного пива. Девиз Юлия: «Километры здоровья — в годы долголетия!» был немедленно переиначен неприятельским пивным обществом в другой лозунг: «Километры жизни — в годы и горы удовольствий».

Два лагеря схлестнулись не на шутку. Крепчали ряды и в том, и в другом обществе. Пока перевес был у любителей пива, потому что когда еще намотаешь эти километры здоровья, а с бутылкой в руках ты уже счастлив, уже состоялся. Юлию еще бегать и бегать, как шаману трястись над своим бубном, чтобы войти в желаемый астрал, а тут три движения: откупорил, поднял, открыл рот — и вот она, нирвана, — облекла блаженством и живот, и голову.

Безусловно, пройдут десятилетия, и придет черед Юлию ухмыляться над тем, что осталось от шумного противника: нестройная рать полуживых гнойных развалин, сопящих и пыхтящих, обрюзгших и оплывших протухающим жиром и, разумеется, растерявшим всякий здоровый жизненный интерес. Хилые и чахлые, они будут жить лишь благодаря ежедневной пригоршне таблеток и пилюль в одной руке, и неупиваемого стакана алкоголя в другой.

Физическая культура. Радость. Здоровье.

Извечный вопрос, что такое счастье, приведет в замешательство не одного смельчака, объявившегося ответить на такой простой и сложный вопрос. Соискатель точного ответа с превеликим трудом облечет требуемое в некую алхимическую формулу, а скорее — попросту запутается в иносказательных категориях тонких духовных материй. Что-то будет мямлить, растягивая слова, заикаться и кашлять, пошло, нудно и уныло талдычить, пересыпать и переливать из пустого в порожнее, блуждать с непонятными словесами, как со слабым фитильком в темной чащобе заповедного леса. Наконец растерянный, взъерошенный и жалкий, с глазами, полными отчаяния и, отчасти, безумия, затопает ногами и закричит исступленно: «Пусть прошибет понос первого, кто вякнул о счастье! Для меня счастье, когда я перестану думать о нем!»

Быть может, так оно и есть, однако гомерический хохот обуревает Юлия. Вдосталь потешив себя смехом, он, многоопытный Юлий, важно объявляет: «Счастье — это только здоровье!»

Быть здоровым — быть счастливым.

Здоровье — это бодрость, это ясная свежая голова, это простые естественные желания, это хорошее настроение и прекрасное пищеварение.

Иметь здоровье — значит не иметь ничего, что омрачает, угнетает, страшит, раздражает. Найдется ли безумец, который отважится это оспорить, отринуть и заклеймить?

В свои годы, когда Юлию довелось служить в армии, он бегал в составе взвода многокилометровые кроссы. Бывало, что и в противогазах бегали, и в химзащитных костюмах из толстой прорезиненной ткани… Бежит взвод без отдыха три, четыре километра, пять, шесть, семь: глаза на лоб уже вылезли, в глазах и вокруг плывет, туманятся очертания дороги и взводного; легкие с громадным усилием расширяют грудную клетку и пропускают через себя в десятки раз больше воздуха, отнимая кислород и отдавая его разгоряченной крови, бешено мчащейся по вздувшимся жилам. Пот струями стекает по лицу и закрывает клапаны в противогазе. Одной силой воли поддерживаются мускульные силы, чуток расслабишься — и рухнешь оземь бездыханным.

Но звучит команда: «Снять противогазы!» Рывком Юлий освобождает лицо. Сноп солнечных лучей и ароматного воздуха обдает благодатной свежестью. «А теперь раскройте шире глаза и смотрите, как хорошо на Руси нашей древней!» В самом деле, чего раньше не замечалось, открылось вдруг в чистой первозданной красе: нежный солнечный свет щедро ласкает раздольные луга с тучным плодородным черноземом, травы росные искрятся, целебный воздух бесподобен своим ароматом. С небесной выси, из чудесной голубизны — пристанища добрых волшебников — разливаются переливчатые трели жаворонков и коноплянок. Все мысли и все чувства проясняются, промываются, очищаются и полнятся естественной радостью.

Такого же состояния легкости и свежести Юлий всегда добивался физическими тренировками уже будучи дома, сменив военную форму на гражданскую одежду. Знакомые Юлия недвусмысленно крутили пальцем у виска, не находя привычной житейской логики в странном увлечении энергичного соседа спортивными занятиями. Он не ставит цели достичь рекордных результатов в беге, прыжках, плавании, в поднятии тяжестей и т. п. — чудак! — он отрицает ее.

Цель была иная — здоровье. И рекорд, которого Юлий жаждал добиться, был иного склада: не допустить на века вечные физическую дряхлость, а то и саму смерть. Вне всякого сомнения, это дерзко фантастически, с легким шизофреническим душком. Однако почему бы и нет? Учеными не найден ген смерти. По Священному писанию Бог создал человека бессмертным. Разве не странная жизнь: человек живет полноценно 50–60 лет, затем из года в год слабеет, чахнет, умирает. Семьдесят лет — это вершина. Много это или мало? Оставляя для отдельного разбора содержание прожитых лет, попросту механически соотнести с миллиардами лет, которые живет Земля, с непостижимой вечностью Вселенной — сразу начнет жечь адским огнем бескомпромиссная мысль: не насмешка ли это, не злорадство ли столь мизерный срок человеческой жизни? Или же ум в плену иллюзий, ложных правил и ошибочных взглядов?

Как-то Юлий основательно задумался над столь сакраментальными вопросами, посетил библиотеку, полистал подборку книг по означенной теме и кое-что нашел. Тут же порешил в собственной драгоценной жизни сделать нечто такое, что позволит раздвинуть обычный срок жизни, вырваться вперед, пробить брешь в стыдливом смирении перед умопомрачительным концом, именуемым смертью. Для чего сначала исключить из своего обихода все глупое, вредное, лишнее, оставив лишь что достойно и ценно. А достойно и ценно — редкий сплав физической и духовной культуры, где во главу угла поставлено всегда быть в тонусе, в активном позитиве. Так что никакой микроб, бактерия и инфузория не сможет пробить оборону защитных сил крепчайшего организма Юлия, увлеченного оздоровительным физическими движениями. Никакой приверженец любителей теплого и холодного пива не сможет доказать, что есть напиток, уже содержащий порцию счастья, что есть дым, который несет в себе нирвану.

Обществом Юлия готовится мощный удар по пивному сообществу: в означенное время исчезнут сигареты и алкоголь, чудовищная развлекаловка с экранов и страниц. Достаточно будет недели, чтобы противник был деморализован: обрюзгшие и неповоротливые, с водянисто-студенистым телом, жеваным лицом, на котором тупо и сонно хлопают в недоумении два глупых глаза, они приковыляют хрюкающей толпой — живые ходячие тухлятины с набитым гнилью животом на полметра, чтобы поклониться ему в ножки, и он взял их на перевоспитание.

Ему уже не надо будет растолковывать, что в сигаретном дыме нет удовольствия, что вдыхать в себя гадость и отраву из 4000 вредных веществ — потерять кусочек свободы. Пристраститься к пенному, шипучему, беленькому и красненькому — потерять еще один кусок свободы. На работе теряется третий… четвертый, пятый — и уже раб! РАБ! ТЫ — РАБ!

А нам же, чтобы быть в тонусе, нужна ледяная вода, которой мы совершаем ежедневное утреннее омовение, комплекс тщательно подобранных физических упражнений, который включает мой славный мозг, искрящейся, упругий, думающий, деятельный. Нужен бег трусцой, чтобы закрепить свой позитив.

Итак, сегодня праздник. Юлий облачился в лучший парадно-выходной спортивный костюм, обулся в шикарные кроссовки, легко и живо выбежал на улицу.

Прелесть, что за день! Везде чистота, ухоженность, каждый листочек и травинка омыт и словно причесан. Ясное солнышко растеклось по голубому небосводу, как румяный блин по сковородке, пышет жаром и ароматом. Бесконечные клумбы цветов разрастаются на глазах. Народ тусуется приветливый, веселый, лица их украшены улыбками, как блистательными изящными звездами, рождающими ауру благоденствия и благодарения.

Народ между тем прибывает, и становится удивительным, что нашлось еще одно объединяющее всех дело, и отозвалось множество людей, вознамерившихся жить долго, а лучше бы вечно. Если поспрашивать старожилов, подобные столпотворения бывали крайне редко. По сему поводу местные органы печати и телерадиовещания командировали разом всех сотрудников: мастистых и начинающих, творческих и не творческих, чтобы они совокупно постарались и явили оставшемуся сонму лежебок и лентяев, хмурому и бесшабашно-веселому обществу любителей теплого и холодного пива грандиозное празднество здорового духа, тела, мыслей и желаний. Увековечить этот прорыв для грядущих поколений пером и кистью. Из веб-камер ноутбуков вылезла тьма-тьмущая инетовских писателей и поэтов с картонными наградами и электронными знаками отличия, и сразу вцепились друг в друга во всепоглощающей борьбе за рейтинг.

Дворец культуры эпохи развитого социализма в усиленном составе отправил духовой оркестр. Музыканты загодя, проникнувшись выпавшей честью и важностью события, изнурили себя репетициями и разогрели докрасна трубы: страсть желания воплотилась в ощутимый жар, опаливший пальцы и введший во вдохновенный настрой. В таком нереально зажигательном порыве музыканты вызвонили мощный автомобиль с широкой грузовой платформой, лихо прыгнули в кузов и, сотрясая лес и дол бравурными звуками, примчались и попытались пробиться в эпицентр эпохального праздника.

Народ теплыми овациями поприветствовал рьяных музыкантов, но потесниться никто не пожелал. Как же быть? Они же музыканты! Поклонники и служители древней и вечно юной Музы, чья великая тень и длань во все века облагораживает жизнь. Музыканты не иначе как представители высшего начала должны быть в почетном месте, в центре и на высоте. Находчивый дирижер с блеском вышел из скабрезной ситуации: не мешкая, взобрался на крону сосны, красноречивым жестом пригласил коллег занять места на близлежащих соснах. Оркестр проворно возвысился и комфортно расселся, подобно лихим разбойничкам из русской сказки, вспугнув вдобавок стаю любопытных галок и ворон, также прилетевших поглазеть на неординарный людской праздник. С высоты полилась бодрая веселая музыка, выдуваемая вдохновенными музыкантами из сверкающих солнцем, горящих от усердия разновеликих труб.

Толпа шумела и горячилась, торопя начало праздника. Наконец пронесся вздох облегчения: на деревянную трибуну вышел почетный гражданин города. Бьют литавры, громовое «Ура!» сотрясает округу.

Почетный гражданин города, представительный пожилой мужчина с импозантной шевелюрой седых волос, с красивым суровым лицом и неторопливыми спокойными движениями, исполненными достоинства и ответственности, поднял над головой сцепленные в рукопожатие руки и энергично потряс ими. Вероятно, таким образом он пожал всем руки и призвал публику утихомириться. Затем заговорил, как всегда неспешно и веско, с обстоятельностью мудрого человека.

Он говорил, что отрадно видеть людей здоровыми и жизнерадостными, что здоровье людей — это наш золотой резерв и наша главная сила и, может быть, наша новая национальная идея. Отметил, что культура человека в значительной мере проявляется в том, как он отдыхает. Призвал отринуть разом лень и расхлябанность, прекратить отлеживать бока в постели, просиживать часами у телевизора, у монитора и т. д. и т. п.

В противовес убийственной пассивности создано место, где в полной мере раскроется как будто бы избитый постулат «движение — это жизнь». И место это назовем трассой здоровья, у отправной точки которой мы сейчас и стоим. Давайте сделаем трассу самым многолюдным и любимым местом, где будем и заниматься новым спортом, и встречаться, и общаться! Давайте возродим, разовьем и укрепим традиции здорового образа жизни! В путь, друзья, смелей раздвинем горизонты жизни!

Вновь раздались литавры, и на общее обозрение выбежала группа молодых людей в спортивных костюмах — это энтузиасты, начинатели, первопроходцы. Возглавлял стройную колонну бегунов уже известный Юлий. Именно ему, как лучшему из лучших, выпала честь первому опробовать совершеннейшую в техническом отношении беговую дорожку. Юлий явно захотел блеснуть перед многотысячной толпой своими отточенными легкими движениями, вобравшими в себя благородную грацию древних эллинов, запечатленную во фресках храма, и рваную нервную экспрессивность современности. И Юлию удалось поразить толпу. Тысячи глаз залюбовались им, и тысячи ртов возопили: «Браво! Браво! Ура! Виват! Виват!»

Юлий был дьявольски доволен и несравненно рад. Гордая и самолюбивая мысль очаровывала и завораживала. Он бежал легче ветра, желая сказать своими движениями: «Смотрите и завидуйте! Я лучше всех! Где вам, несчастным, узреть такого супермена, как я? Шире раскрывайте глаза, запоминайте, гордитесь, что удалось увидеть. Расскажите всем, разнесите по всему свету, что узрели-таки чудо. И чудо это — я!»

Вдруг — о злой рок! — Юлий носом протаранил беговую дорожку: он споткнулся и рухнул. Бежавшие за ним друзья-соратники, также ослепленные своим величием, налетели на распростертого Юлия, ухнули оземь под изумленные возгласы взволнованной толпы, образовав потешную кучу шевелящихся, копошащихся, барахтающихся ног, голов, рук, туловищ. Раздался сложный звук гибнущих титанов: вой и скрежет, хула и проклятия, визг и стоны.

Зрители опешили и, озадаченные, хмуро взирали на случившееся безобразие, недоумевая, что самим-то делать: бежать ли на помощь, стоически ли выждать. Быть может, падение в кучу мала есть гвоздь праздника, эпатажный ход в театре абсурда?.. Однако, вряд ли. Устроителей праздника закидать бы сейчас гнилыми помидорами. Батюшки мои! Нашлись среди зрителей предусмотрительные типы с пивными животами и саквояжами гнилых овощей. Точно по команде полетел кучный боезаряд отборного гнилья в распростертых в прострации бегунов, чтобы убить остатки достоинства. Громовой хохот потряс округу.

Юлий, между тем, спасаясь от позорной буро-красной метки, забурился неистово в землю подобно кроту, улепетывающему от грозной напасти. Бугорок вздыбленной земли протянулся на несколько метров. В мгновение ока пласт земли взлетел вверх и гулко ухнул комьями вниз, являя миру восставшего из плена и праха Юлия — он с бледной и торжественной улыбкой огласил округ победным кликом, от которого содрогнулись пивные животы, и земля, и воздух, всколыхнулись деревья и редкие души людей. Юлий снова доказал, что он — The Best!

Он первым освободился из оков безобразной сумятицы. Он по славной русской традиции стал неубиваемым ванькой-встанькой. Он снова проворный, гибкий, мускулистый. Он — яркий пример для других, распластавшихся на сырой земле, стонущих и грязных, безвольных и бессильных… и для глумящихся активистов пивного общества. Между тем дикая боль пронизывала ноги, словно голыми ступнями бежал по разбитому стеклу: так долго не выдержать. Второе падение уже от болевого шока будет окончательным. Что это: вечное коварство судьбы? Слепота счастья? Козни недругов? Или он где-то ошибся? Что-то не рассчитал и не учел, чем-то безосновательно пренебрег, чем-то безрассудно увлекся?..

Юлий оживился, надежда прибавила силы. Надежда, что его конфуз, его падение — не следствие загадочной роковой силы, но следствие допущенной ошибки. Раз так, ошибку отыскать, определить, в чем она состоит, уяснить причину и исправить. Юлий с феноменальной скоростью вспомнил, пропустил в воображении прожитую часть дня с первых минут пробуждения. Перебирал минуту за минутой, выискивая ту единственную и злосчастную, как червяка в спелом яблоке. Как будто все было правильно: ни к чему не придраться, некого и нечего и нечего обвинить, упрекнуть. Разве что мгновенное отвлечение за доли секунды до падения.

«Да-да, — еще больше оживился Юлий. — Точно-точно! Я взглянул налево, что-то как будто увидел — и тут же упал, рухнул кем-то или чем-то ушибленный. Что же это было? Что отвлекло?.. Был лес. Деревья стояли плотно друг к другу. Темно в лесу. Неожиданно вырывается сноп солнечного света и ослепляет. Я инстинктивно отвожу глаза. В поле зрения ненароком попадает небольшая лесная полянка: колодец в лесу, доверху наполненный солнечным светом. В плотном кольце высоких деревьев свет плескался и выливался через край. Этот необычный солнечный водопад и поразил меня. Я закрыл глаза, снова открыл и вдруг увидел в солнечном сверкании гранитное изваяние, как будто бы памятник. И вот здесь последовал удар: глаза застили радужные круги. Я продолжал бежать слепой и безумный, пока мне ровно поддали пинка сзади — и тут же позорно распластался. Что же это за неведомая поляна и странный памятник в глухом нехоженом лесу?.. Помнится, читал где-то или слышал, что в нашей округе существуют с древних времен культовые памятники: каменные глыбы, отесанные в языческие идолы, в который порою снисходит древний верховный дух, осеняя и освещая свое каменное подобие, а равно и служителей, и паству… Чушь это, скорее всего, но до поляны доберусь».

Юлий скакнул в сторону и резко повернул назад. Краешком глаза он видел, что праздный люд, было собравшийся на так и не состоявшийся праздник, с раздражением убирался восвояси, оставляя за собой помятую траву, поломанные кусты, пивные банки и бутылки, окурки, упаковку от пиццы, обертку от печенья и конфет и прочего, которого становилось больше, чем листьев на деревьях. Это производило впечатление покинутого города.

Впрочем, Юлия это не заботило, важно было отыскать поляну и убедиться, что памятник в сгустке солнца — не мираж. Он бежал на проблеск света между деревьями, и выбежал на вылизанный небесным светилом пятачок земли. С первого взгляда это была обыкновенная лесная поляна, поросшая густой высокой травой. Посредине поляны возвышался гранитный памятник внушительных размеров. Казалось странным: зачем он здесь? Для кого? Кто его соорудил?

Памятник представлял собой словно приземлившуюся и окаменевшую комету, тело ее состояло из сплоченных человеческих фигур. «Матушка родная! — ахнул Юлий. — Лица их известны каждому, когда-то жившему и живущему!» Целая когорта знаменитых людей всех времен и народов от Аристотеля, Гомера, Евклида до Эйнштейна, академиков Капицы, Королева — узнаваемые и редкие величайшие политические деятели. В этой славной упряжи самых совестливых сынов и дочерей рода человеческого однозначно различался и гордый облик Спартака, и несгибаемый Коперник, вдохновенный Пушкин, прозорливый Достоевский, бесподобная Мария Кюри, бесстрашный Александр Матросов и даже рвущийся из оков и сухожилий с оголенными нервами и брызжущей алой кровью гитарой Высоцкий. Все они словно шли в светлую даль, неведомую другим, и шли, точно по пятам друг за другом, сцепляя столетия и бережно удерживая в раскрытых ладонях то доброе, истинное, вечное, что прорастает в грешной среде, пропитанной злостью и завистью только через их плоть и кровь, через их сердца и нервы.

Они шли торжественно и просто, и путь их был вечен, вслед тянулся нескончаемый гранитный шлейф, из которого высекались новые продолжатели, последователи святого предзнаменования. Земля под ногами священных проводников высшего начала мироздания преображалась дивными цветами, необыкновенные очертания которых бросали ослепительные загадочные лучи на окружающее, и оттого ли, что этот свет сливался с солнечным светом, и рождался новый свет, завораживающий, живой и осмысленный, как воплощение изначального духа.

Юлий осматривался, прищурившись и невольно склонив голову. Вдруг его осенила мысль: здесь явно не хватает его. Почему бы ему не принять эстафету и тут? В самом деле, он — Юлий Долговидцев — разве не сможет показать примером собственной жизни, как 130–150 лет жить и сохранять бодрость в теле и ясность в мыслях?! Что сто пятьдесят лет! Гораздо и гораздо больше! И вдруг он трагически погибает. «Это будет романтическая впечатляющая концовка замечательной подвижнической жизни, — размышлял Юлий. — Смерть поразит воображение сограждан. И все поймут, что смерти нет, что смерть — случайность, несоблюдение всеохватывающей техники безопасности. Обо мне, быть может, сложат песни, поэмы, легенды. Я стану исторической личностью. Любовь сограждан будет безграничной. В моей судьбе узрят указующий перст ищущие и страждущие. Умиленные и взволнованные сограждане пустят шапку по кругу и соберут достаточно денег, на которые наймут скульптора, купят глыбу гранита. Из трех ипостасей: я, гранит и скульптор, родится впечатляющий шедевр. Я бежал и как будто бы окаменел: вдаль уходит мой жизненный путь — беговая дорожка, на ней метки: граничные столбики, на которых две цифры: одна цифра указывает преодоленный отрезок пути, вторая — соответствующий год моей жизни. Жизнь — это бег, бег — это жизнь. Неожиданно столбики обрываются, и следует композиция, воссоздающую мою архидраматическую

гибель. Моя трагическая тень будет вечно витать здесь, знаменуя великие и непреходящие ценности, служению которым была без остатка отдана жизнь… Что ж совсем неплохо. Кстати, еще один момент: здесь, в этом многоликом памятнике я замечаю: как бы ни были различны люди, гранит выказывает их некую общую объединяющую связь. Она мне не очень понятна, черт побери! Сквозит идея, идущая вразрез с краеугольным камнем человеческой мудрости, хозяйственности, практичности. То бишь, не брать, не тащить, многоумно и многохитро, в свои закрома серебро и злато, сладости и славу — но отдавать, отдавать щедро, без остатка, напрягаясь в этом желании… Такое ощущение, что окажусь лишним родимым пятном на здоровом теле. Если попробовать изменить компоновку моего памятника. Допустим, я тот же атлет, но не бегу — стою… гм! Опять что-то не то. Попробуй, остановись в толпе или строю — нагрубят сию минуту, какого хрена, дескать, пнем стоишь. Не лучше ли так: я гордо шествую со счастливой улыбкой, а впереди эти знаменитости, Эйнштейны и наполеоны, своею грудью прокладывают мне дорогу, телами своими устилают каждую рытвину, чтобы мне и иже со мной не споткнуться, не набить шишек, не мозолить в кровь ладони.

Им выпала честь и предназначение думать, как бы мне комфортнее жилось, как удобнее одеться, мягче поспать, отвязнее развлечься. Гм! Опять памятник раздваивается: на тех, которые впереди и меня — как чужеродное тело, нелюбимое дитя. Попробую с другой позиции взглянуть. У китайцев, как известно, три религии, к одной из которых они периодически обращаются в зависимости от складывающихся обстоятельств. Так вот, почему здесь одни гомеры, ньютоны, Марксы и деминги? Почему нет рабочего с молотом, крестьянина с серпом, интеллигента в очках и с логарифмической линейкой, олигарха с нефтяной трубой? Что за чудовищное прославление интеллектуального индивидуализма?…

Ужас отчаяния объял Юлия, и в этот же момент вернулась невыносимая боль, огненным буром прошла по ноге, по жилам и нервам, и вышла через темя, обагрив кровью лицо. Мысли снова обратились к ноге. Какая степень травмы? Что повреждено? Сможет ли он бегать? А если — нет?.. Это же смерть! Это начало тления, постепенное угасание и отмирание частей тела. Юлий глянул рассеянно на памятник, на первое попавшееся гранитное мужественное лицо — мороз пошел по коже: явственно он узрел усмешку с толикой жалости и презрения. Значит, вот какое начало своего нового качества: он тронулся рассудком. Однако на всякий случай Юлий посмотрел на небо — оно ясное, голубое, всмотрелся в лес — стройные разлапистые деревья, глянул на свои руки и ноги — обычные человеческие ноги и руки, не клешни и не когти. Тогда он тихонько, исподволь, перевел глаза на гранитную голову — она усмехается! Юлий лбом несколько раз стукнулся оземь, закусил губу до крови, — гранитная голова уже готова была разразиться гомерическим хохотом.

Юлий сел и уткнул лицо в колени. И так сидел долго, целую вечность, промчались годы и столетия в одном невозможном мгновении. Легкое веяние чего-то непонятного коснулось и пробудило. Юлий поднял лицо, словно как пробудился после глубочайшего сна, и осмотрелся, с натугой вспоминая, что было с ним. Неясные тени и невнятные ощущения никли и растворялись в редком просветленном спокойствии. Почему-то сразу всплыло одно конкретное воспоминание о том тяжелом инциденте, перевернувшем судьбу.

Он, недавний выпускник солидного вуза, в странном еще качестве бакалавра, прибыл по запросу в крепкий полугосударственный завод, где еще цвела, как в заповеднике, пресловутая административно-командная система. Юлия спросили, кто он таков по образованию.

— Бакалавр, — ответствовал он.

— Ни хрена себе! А че это такое? Медицинский работник, что ли? У нас вроде как техника, механизмы, гайки, шурупы…

— Нет. Я специалист по таким-то машинам.

— Что знаешь?

— Всего понемногу. Возможно, продолжу обучение. Еще два года учебы, и стану магистром.

— Е-мое, вааще каким-то средневековьем попахивает.

Будущий магистр вопреки насмешкам коллег не прибыл для того, чтобы устроить шабаш потусторонней силы в стенах заслуженного предприятия, увенчанного правительственными наградами за огромный вклад в индустриализацию страны… с молодым азартом он включился в работу и предложил администрации несколько смелых проектов. Например, один из них заключал в себе оригинальное техническое решение водородно-кислородных топливных элементов. Это то, что спасет мир от экологической катастрофы. Известно, что смесь водорода и кислорода представляет собой жуткую гремучую смесь, и следует разделить эти среды перегородкой, которая должна строго дозировать взаимодействие электродов водорода и кислорода. Перегородка и есть суть изобретения. Это новый материал, матрица, не названная еще субстанция, похожая на мокрую промокашку толщиной в десятые доли миллиметра. Эта несерьезная с виду «промокашка-перегородка» выдерживает давление в десять атмосфер и гарантирует отсутствие аварии! Для большей очевидности это давление можно представить грузом в десять килограмм, поставленным на ноготь мизинца. Проведены лабораторные испытания: все подтверждается! Но изготовить техническую документацию на новое изделие и запустить его в серию оказалось делом совершенно неподъемным. Чтобы реализовать новшество потребовалось создать ряд распорядительных, проектных документов, локальных нормативных актов, — все это потом должно согласовываться с рядом придирчивых вышестоящих инстанций, где, прежде чем поставить визу, предлагают выполнить невыполнимые требования.

Даже если я побелею и почернею, сменю пол и национальность в угоду этим требованиям — заполучу желанные визы, то попаду в новый виток злоключений: согласованное и утвержденное техзадание должно пройти экспертизу в независимой организации. Пусть, смогу и там соблюсти все строжайшие требования замысловатых федеральных законов. А потом мне просто не дадут денег на это новшество, не дадут те, которые согласовывали и утверждали, так нудно и кропотливо вчитываясь, вникая, соглашаясь. Подлинный театр абсурда! Мой запал кончился, я хожу теперь, как винтик, как шестеренка в отлаженном крючкотворами механизме, как сверчок, который знает свой шесток. Тогда спасло юношеское увлечение легкой атлетикой, из которого вычленил бег и отдался ему с нерастраченным жаром души. А что, если сегодняшнее падение снова поставит точку и в этом?

В эти мгновения у памятника его давняя идея о новой конструкции водородно-кислородных топливных элементов оживила мысли. Он явственно увидел с закрытыми глазами свои прежние расчеты, формулы, обоснования. Тот год, заполненный радостным творчеством, был самый светлый. Теперь редко возвращалась та легкость и свобода. Именно в эти минуты он почувствовал веяние тех счастливых дней. Экологический двигатель актуален теперь еще более. А те технологические новшества, что разработал Юлий, смогут сделать двигатель лидером на рынке продаж, особенно в аспекте ужесточения экологического законодательства. Юлий встал и пошел, не чувствуя боли.

Предстал в новом свете изначальный постулат, что смерть — результат неустроенности человеческой жизни, сопряженной с постоянной блуждающей ошибкой. Эта ошибка рождает грех, рождает мирскую злобу, что преждевременно обрывает жизнь. Сгинет ли когда-нибудь в черное небытие последний грешник, унося с собой первопричину творящегося веками безумия, отступничества от истинного предназначения?

Безусловно, это произойдет… но произойдет нескоро. С телесною дрожью Юлий понял, что объединяет увенчанных славой людей в граните… благой порыв! Служить благому делу без остатка на что-то другое, служить трепетно и бескорыстно. И он, Юлий, может и должен послужить благородной миссии очеловечивания, внесения высшего в суету сует… Начать с нового экологического двигателя, добиться воплощения его в реальность и взяться за другие задумки…

Как будто неведомый груз рухнул с плеч, треснули и оборвались путы — Юлий, сияя светлой радостной улыбкой, побежал вперед как раньше, упруго и быстро. С каждым метром бега крепла уверенность в себе, разгоревшийся новыми идеями мозг получил крепкую опору в здоровой, пружинистой мускульной силе.

Юлий бежал, едва касаясь земли.

Он летел!

Он парил над поверхностью земли!

Он был счастлив!

Он понял главное!

И в унисон с бегом неслись строки А. Вознесенского:

«Бессмертие, милый Фауст,

Простое до идиотства —

Чем больше от сердца отрываешь,

Тем больше жить остаешься».

Алкоголь

Посвящается памяти Александра Пастухова

Вино всей жизни ходу поддает.

Сам для себя обуза, кто не пьет.

А дай вина горе — гора запляшет.

Вино и старым юности прильет!

Омар Хайям

Алкоголь приносит радость и горе.

Радость мнимую, горе настоящее.

А. В. Мельников

Пропажа, как и неудача, имеет странно-непостигаемое свойство обнаруживаться неожиданно. Вроде бы и в ус не дуешь, живешь-поживаешь в неведении о неких важных событиях, что растут и зреют по своим тайным законам внутри и окружении того, с чем соприкасаешься. Исходящих, впрочем, из того, что где-то что-то недоделал, ослабил внимание, обидел ли кого невзначай, посулил по недомыслию, поддался смутному влечению, допустил неосторожное движение, бравурный демарш… Потом — бац! — хлобыстнет удар судьбы, и выкручивайся из скабрезной ситуации, как можешь.

Не сможешь — полетит все в тартарары, следом кувырком и сам. Не примется во внимание, не простится, откажут в мандате доверия, выпрут, выпнут, выставят за порог чемодан, скрутит ужасная болезнь… а причина, оказывается, в вышеперечисленном недомыслии и незавершении. Вовремя, господа и дамы, не остановишься, не приметишь червоточину, поддашься искушению…

«Офигел, хмыренок?! Много хочется, да не все можется!» — так проще мы говаривали в далеком детстве, когда хотелки наши ни в какую не сочетались с возможностями, и обрывались просто и однозначно, без вызревания всепоглощающей беды… Детство — это первый рай на земле, от которого остаются воспоминания в помощь, дойти до своего и всеобщего края обетованного. Потому и драгоценны те редкие люди из мальчишек и девчонок, подтянувшиеся до респектабельных (и не очень) дяденек и тетенек, с которыми был изведан первый терпкий вкус жизни.

В том братстве детства мы все были равны в своих желаниях, произрастающих из понятного идеала, из общих ценностей и четких способов добиваться авторитета. Мы были разные с виду и одинаковые внутри. Ребята и девчонки семидесятых годов прошлого столетия, когда одновременно с советскими песнями слушали нарождающийся хард-рок.

Вот оно, наше золотое слово! Вот наш пароль и наш невольный бунт против лицемерия как будто правильной жизни! И что примечательно, как раз в течение каких-то двух лет, с 1973 год по 1975, вышли легендарные альбомы, которые никогда не канут в реку времени: Nazareth «Hair of the dog», Sweet «Funny Adams», Slade «Slade in flame», Status Quo «Rockin\' all over the world»… Deep Purple, Alex Harvey, UFO…и конечно, Led Zeppelin! — об этом отдельно когда-нибудь.

С Павлом сдружились позднее, когда отслужили в армии, и задумались о чем-то более существенном и обстоятельном, чем дворовые тусовки. Не иначе, как любимая работа была как у меня, так и у него, — правда, разного рода: я химик, он приборист-электроник; требовалось продолжение: семья, дети и так далее.

Павел был ростом чуть ниже среднего, коренастый, с крепким тренированным телом и умным взглядом близоруких глаз. Позднее он сделал операцию по исправлению близорукости и выбросил очки. Я с той же самой степенью искажения зрения не решился или не собрался предоставить глаза к лазерной коррекции…

Из увлечения хард-роком нами была вынесена страсть слушать музыку посредством высококачественной аппаратуры, которой тогда было еще маловато среди отечественных образцов. Китай еще не проснулся, чтобы завалить мир продукцией именитых брендов, которые и сейчас не отличаются демократичностью цен.

Павел сам собирал усилители и акустику, которые звучали получше импортных образцов. Низкочастотный диапазон музыки усиливался как раз в нужном спектре: барабаны Garry Glitter\' звучали через полусамодельную аппаратуру бесподобно!

Вечерами я отправлялся к нему. В его комнате курился дым канифоли, как фимиам, как дух некоего священнодействия с проводками и деталюшками, собираемыми в единое целое по мудреной схеме из журнала. Сам процесс самостоятельного изготовления лампового усилителя или чего-то подобного был непостижимой абракадаброй. Для меня был важен результат — сочная живая палитра звука — и я терпеливо выслушивал увлеченные комментарии Павла о тиристорах-транзисторах, и полной грудью дышал ядовитыми, кстати, парами канифоли, дожидаясь момента опробования. Вот тогда я вынимал сногсшибательный диск. Приводилась в действие звуковоспроизводящее устройство — и фантастическая музыка наполняла комнату. Приходила моя очередь, и я с оживлением комментировал тот или иной музыкальный адепт. Павел потом дарил мне свой суперусилитель. Я, радостный, утаскивал это драгоценное любительское ноу-хау домой, через некоторое время случалась поломка — усилитель возвращался на доработку…

Наконец я купил дорогую стереосистему, да и вообще пошло вторжение доступного импорта. Шквал товаров, услуг, предложений на отдых, путешествия… дело встало за деньгами. Как мне, так и ему пришлось поменять работу на более оплачиваемую. С этого времени встречаться стали реже, из месяца в месяц реже, из года в год реже, встречаться периодически по знаменательным датам… а годы летели и летели.

Случилось, что у моей матушки сломался телевизор. А для семидесятипятилетней пенсионерки лишиться возможности смотреть телевизор с его бесконечными сериалами то же, что и напрочь лишиться зрения.

Я, понятное дело, звякнул Паше — молчок. Назавтра снова звоню и не раз — снова молчок. Лишь поздним вечером недовольный незнакомый мужской голос заявил, что такой и такие здесь не проживают, выехали в неизвестном направлении, причем давно. «Что-то не похоже, — думаю, — чтобы Паша поменял место жительства, не сообщив мне. Странно, очень странно…»

Итак, он пропал. Сломанный телевизор отошел на второй план, словно сам телевизор — это мистический привет друга, которого отдалила текучка жизни. Звонок на работу также оказался безуспешным: три месяца, как уволился. Впрочем, это было единственной зацепкой — и я уговорил незнакомого собеседника по телефону на встречу.

Мы оба появились в назначенном месте на заводской проходной минута в минуту. Я безошибочно двинул к нему, по ходу разглядывая нового знакомца. Здоровенный малый с рыжей стилизованной бородкой и курчавой ржавой порослью на голове, аккуратно окантовавшей мясистое белое лицо. Одет в синий джинсовый костюм и коричневые мокасины. Ха! Да он и вправду знакомец: как раз у Павла мимоходом общались. Он лениво подал мне белую пухлую руку для традиционного рукопожатия. Я предложил ему по банке пива за мой счет в аляповатом ларечном заведении, находящемся в пяти минутах ходьбы.

— Ты разве ничего не знаешь? — спросил Николай, потягивая пиво и неспешно поглощая поджаренные и присыпанные тонко помолотой солью орешки кешью.

— Не-ет. Абсолютно ничего. Честно говоря, полгода не виделись, ровно со дня моего дня рождения. Он тогда меня удивил и заставил призадуматься…

— Чем же? — Николай сделал маленький глоток.

— Сидели мы с ним за разговорами и пили потихоньку водочку. Жена накрыла нам на стол и слушала краем уха, о чем мы там балакаем. А мы, конечно, как давненько не видавшие друг друга проговорить могли и вечер, и ночь. О том, о сем о пятом, десятом… Приговорили бутылочку. Я чувствую, мне лишковато… и время позднее… вроде бы не помешало и спать завалиться. Он же не уходит и говорит, что порой не хватает каких-то тридцати-пятидесяти грамм для полного комплекта. И только когда опрокинули эти недостающие пятьдесят грамм, он ушел.

— Я тебе другое расскажу… когда работали мы с Пашей по обслуживанию и утилизации приборов с радиоактивными датчиками и, соответственно, в этих средах работавших, в качестве превентивных мер безопасности покупали ящик водки и каждый вечер после работы — по сто пятьдесят грамм. Шикарно! Водку запивали молоком или сливками. Молоко тонким слоем жира смачивает стенки желудка, и водка идет в тело мягко, не ударяя по мозгам сразу. Мы всегда с ним так делали, когда по графику предстояла такая работа. Я, когда заканчивалась эта работа, заканчивал и с ежедневным принятием полуторной сотки. Чтобы ни говорили, но спирт связывает и выводит радиацию из тела. Опасность в другом: когда вот так после месячных ежедневных доз садишься за стол ужинать, без привычной сотки на душе тяжеловато и муторно. Я-то справлялся, а Пашка, похоже, и дальше продолжал. Тут Любка подхватывала.

— Опять Любка! Мне он говорил, что разбежались давно с ней…

— Куда разбежишься!? В одном доме живут. Она подъехать умеет: и посулит и поплачется…

Паше почему-то не везло с женщинами. Есть некоторые, — скажем мы, попивающие сейчас пиво, — кто, женившись раз, десятилетиями живут и не помышляют о повторной женитьбе: зачем одни проблемы менять на другие?.. Он же хотел эксклюзивное, свою единственную, непохожую, неповторимую, свою половинку, данную свыше. Получалось наоборот: с одной поживет, с другой, с третьей… с рыжей, с брюнеткой, блондинкой… на пятнадцать лет младше, затем на десять лет старше.

Любка была его старше лет на десять. В прошлом — красавица и телом, и лицом. Чего-то и ей не хватило для счастливой жизни. Муж запил и повесился. Оставил ее с четырьмя детьми. Две дочери стали взрослыми девицами, временно-постоянно безработными. Одна из них не так давно выпала из окна и разбилась насмерть. Перепутала дверь с окном? Оба выхода показались равноценными выходами в Ад? Нетрезвая безалаберность при мытье окон? Никто не стал серьезно разбираться в причинах смерти, и сочли несчастным случаем… Семья Любки съежилась до троих, и вскоре четвертым стал Паша.

К слову сказать, все детишки были красивыми: сынок-первоклассник, так и не пошедший вовремя в первый класс, двенадцатилетняя девочка-школьница, девятнадцатилетняя девушка, уставшая в ленивых поисках работы и четвертая, самая старшая, первенец, ушедшая вслед за отцом, — всех их природа не обделила телесным здоровьем и красотой. И это «что-то», что внесло свою коррективу в их жизнь — есть ВОДКА. Водка была главным членом семьи; она безвременно отнимала родных и близких без боли и печали, и незамедлительно восполняла растворившихся в ней новыми алкалами незатейливой веселости.

— Любка зачем-то уехала из деревни. Жила бы там, где у нее мать и отец. Работала бы на ферме: коров доила, бычков на мясо растила, — продолжал философствовать Николай. — Дом — рубленый пятистенок, земли немеряно. Сади картошку, моркошку, капустку. Кругом леса, где грибов полно, и зверюги не вывелись. Рай! Чего их всех в город тянет?..

— Мужиков в деревнях нет. Спились трактористы и комбайнеры. Контроля нет. Раньше, в незапамятные времена, Партия боролось с пьянством… теперь кому? Некому! Бабье царство какое-то там. Матриархат. Браться за фермерство — работать же надо от зари до зари! А так работать разучились. В городе как-нибудь, да прокормишься.

— Верно глаголешь! Впридачу таких, как Пашка — неустроенных идеалистов — запросто можно подцепить на водке да на сочной мохнушке… жизненка снова в кайф!

— Водка водкой, а порывался он завязать с этим делом окончательно… Слышал я от него байки про эту деревню. Собирался ведь уехать и зажить там на вольном воздухе. Действительно — рыбалка, охота, парное молоко.

— Тогда для чего ему паяльник нужен будет? Коровам бородавки прижигать? Здесь и зарплата не в пример больше; специалист он знатный и вдумчивый — таких еще поискать! Хрен бы он слинял с завода, если бы не попросили.

— Что? Попросили?!

— Естественно. Запашок, смурное настроение, фляжку со спиртом стал таскать с собой. Когда-то приложится — и не заметят, когда-то переберет: веселый, жизнь ключом бьет. Видно сразу, когда человек пьет изо дня в день по-нарастающей.

— Так вот и мы с тобой пьем…

— Это разве пьем? — Николай с недоумением посмотрел на опустошенную банку пива. — Вот бы сотке водочки хватануть и снова по баночке пива, а? Не слабо тебе будет? После трудного рабочего дня привести себя в порядок народным коктейлем не возбраняется.

— А что… — скорчил я лицо в такой же недоумевающей гримасе, глядя на пустую банку пива: алкоголь лишь начинал заигрывать со мной, — чтобы начал играть с моим телом по-настоящему, безусловно нужна дополнительная порция. Рука потянулась в карман за деньгами и наткнулась на твердую и гибкую пластиковую карту увеличенного размера, которую с неудовольствием извлек из кармана, предполагая, что это такое, и вручил Николаю.

Тот взыскующим взглядом уперся в карточку, хмыкнул, осклабился и стал медленно и выразительно читать вслух следующее:

«Знаешь ли ты, каков физиологический механизм алкогольного опьянения? Под действием алкоголя рушится в первую очередь нервная и сердечно-сосудистая система. Слабые мышцы, тромбы в сосудах, диабет, усохший головной мозг, раздутая печень, ослабленные почки, импотенция, депрессия, язва желудка — вот чем ты поплатишься даже за бутылку пива по выходным. Тебе еще хочется выпить? Читай дальше.

Любая порция алкоголя — это удар по интеллекту, по здоровью, по будущему. Какая у нас получится страна, каков будет уровень развития населения, если каждый второй — потомок алкоголика? Впрочем, какое тебе дело до страны?

Тогда конкретно о тебе. Бутылка водки, выпитая за час, может тебя убить на месте, в прямом смысле. В следующий раз, когда ты придешь на вечеринку, и тебе нальют штрафную, представь свой организм, медленно умирающий под воздействием алкоголя, в то время, как ты, чумовой, балдеешь в безумном пьяном веселье.

Представь, что твои клетки медленно задыхаются, что мозг, спасаясь, блокирует множество мозговых центров,  — бессвязная речь, нарушение пространственного ощущения, нарушенная координация движений, провалы в памяти.

Представь, как сгущается твоя кровь, образуя смертельно опасные тромбы, как зашкаливает уровень сахара в крови, как гибнут структуры мозга, отвечающие за интеллект и сообразительность, как алкоголь прожигает стенки желудка, образуя незаживающие язвы.

Представил? А теперь скажи, все это стоит того, чтобы пару часов провести в легком веселом забытье?..

Колеблешься? Продолжим!

Алкоголь относится к группе ядов общетоксического действия, вызывающих судороги, отек мозга, параличи, кому. С медицинской точки зрения алкогольное опьянение — это острое отравление этиловым спиртом.

Алкоголь — тяжелый наркотик! По сравнению с другими наркотиками,  — героин, кокаин, марихуана и др.,  — молекула этилового спирта имеет столь простое строение, что специалисты называют ее «тупой молекулой». Проще некуда, проще лишь молекула метилового спирта. Вместе с тем, эта тупая молекула способна производить такой эффект на организм человека, что многие даже очень умные и высокоодаренные люди ничего не могут противопоставить алкоголю и легко попадают в наркотическую ловушку, не говоря о простом народе. Все наркотики имеют общий механизм действия, различия заключаются в нюансах. Алкоголь вызывает дисбаланс между стимулирующими и тормозными системами, поэтому алкоголь относят к наркотикам — депрессантам, подавляющим психику.

Наркотический эффект алкоголя настолько нравится части людей, включая тебя, что они готовы идти на любые жертвы ради употребления очередной дозы, изо всех сил оттягивают момент расставания со спиртным.

Хотя алкоголь и относится к наркотикам избирательного действия, по последствиям употребления и силе зависимости он является тяжелым наркотиком. Не менее тяжелым, чем героин. Показателем тяжести физической зависимости от наркотика является выраженность синдрома отмены.

Хорошо известно, что физическая зависимость резко обостряется и достигает своего максимума, когда концентрация наркотика в крови падает, и он полностью выводится из организма. Как бы ни жаловались героиновые наркоманы на тяжелые ломки, они в этом состоянии не гибнут, а умирают от сопутствующих заболеваний или передозировки. А алкоголики погибают прежде всего именно в ломках на пике физической зависимости.

Погибают смертью, которую врагу не пожелаешь.

Ты все еще считаешь алкоголь верным способом получения удовольствия и привычным проверенным способом решения проблем?

Запомни: «удовольствие» это наркотическое, а проблемы с помощью алкоголя еще никто не решил.

АЛКОГОЛЬ — ЭТО ТЯЖЕЛОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, за которое ты платит непомерную цену.

Поверь: талые дозы алкоголя — это сыр в мышеловке.

Пойти: чтобы не стать жертвой алкоголя, его нужно просто изгнать из своего жилища, изгнать из головы».

— Это что за хрень?! Ты, случаем, не тайный член общества трезвости? Только мы в раж входим на пивных дрожжах, ты мне прокламацию суешь… написано складно. На этот счет сказано… э-э-э… Гете! «Суха теория, мой друг! А древо жизни пышно зеленеет!»

— Допустим, сказано не прямо про алкоголь у того Гете… одно верно: сколько ни твердится о вреде пьянства, а его становится больше. Теперь нищета переходит в область духовного.

— Ты загнул! Выбрось на фиг эту писанину. По сотке накатим и домой. А лучше давай сожжем. Кто-нибудь подберет — и пойдет эта зараза по свету гулять.

Николай с насмешливой пытливостью глянул мне в лицо и, к своему удовольствию обнаружив молчаливое согласие, вынул из кармана зажигалку и привел ее в действие. Синий язычок пламени коснулся пластиковой карточки с вредоносными, как нам показалась, письменами. Пламя обнимало со всех сторон уголок карточки — и ни в какую не бралось за нее самое. На карточке оставалась копоть, сняв которую салфеткой, нам являлась ее первозданная белизна с четкими рядами букв. Чертыхнувшись, Николай попробовал разорвать в клочки, но силы его пальцев не хватило. Недоумевая, он вернул неуничтожаемое творение моей супруги.

— Из стеклопластика, что ли, сделано?.. С термостойким покрытием… такой же краской, похоже, и текст нанесен. Чего это такое?! — раздражался Николай с каждым словом. — Никогда такого не видывал: ни разорвать, ни сжечь, ни стереть, ногами не растоптать!

— Возьми себе, — предложил с оттенком неуместного великодушия.

— Не-е-е-ет! — отпрянул он от протянутой руки со щедрым подарком — расправиться самому с высокотехнологичной прокламацией, поколебавшей жизненный устой.

— Ладно, — сказал я равнодушно, пряча в карман взбудоражившую карточку. — Давай по существу, ради чего встретились. Что еще скажешь о Паше?

— Короче, так. Ему дали по социальной линии однокомнатную квартирку. Хреновая квартира: прихожая, комната и туалет. С родительской он выписался, и мать его тут же квартиру-двушку разменяла на однокомнатную. Полученная доплата ушла на долги. Что интересно, куда Паша переместился, в этом же доме и Любка живет. Она, конечно, прибрала его полностью к своим рукам, зажила на две квартиры. В одной — дети с старшой во главе, ну а сама у Паши обосновалась. Разбогатела на мужика и хату. Порешили они эти квартиры продать и на вырученные деньги купить дом в той деревне, откуда Любка. Вроде как и дом подыскали по сходной цене родственнички Любки… но, понимаешь ли, нет денег, чтобы приватизировать квартиры. Пашку-то выперли с завода, а Любка не поймешь где и работает, да и семья у нее детки-малолетки, и барышня на выданье — с деньжатами туговато. Чего-нибудь не придумаешь, как раздобыть денег на переезд — век в дерьме и нищете проживать. Я как-то раз заходил к нему, он мне отчебучил «скоро на «Мерседесе» буду ездить»… на полном сурьезе сказанул. А в комнате грязища, вонища, пьяная Любка, пьяный он, под градусом старшая дочка, и малолетки с пробками от пивных бутылок играют. Я усомнился, дескать, со всем семейством на мерсе поедешь? Так он меня за грудки взял. Любка подскочила, подначивать стала, на дочку старшую якобы поглядываю, в коридоре будто лапал ее. Вот стерва! Я быстрее оттуда смотался и больше ни ногой… иди один, адресочек скажу. Ну, а потом мне, если что, звякни: как там Паша? Жив ли, здоров ли? А впрочем, как баба бывает на передок слаба — и ничего ты с ней не поделаешь, так и мужик — если на водку слаб, до гробовой доски ему с этим жить… ничего тут не попишешь и не исправишь! — Речь не об этом. Найти хотя бы его…

С Николаем распростились хорошими приятелями, с крепким рукопожатием. Я с ходу заскочил в подъехавший автобус и плюхнулся на потертое сидение, машинально сунул руку в карман и… вытаскиваю снова псевдопластиковую карточку. «Да что это такое! — воскликнул теперь я, как будто у меня прихватило сердце. — Откуда у меня столько непонятных мне вещей?! Разве супружеская жизнь предполагает тотальный контроль за содержимым кошелька, журнала звонков сотового телефона, настроений, влечений, устремлений? Хорошо хоть так мягко, вкрадчиво, осторожными шажками… что же в этот раз?» Я принялся за чтение, вдумываясь и проверяя читаемое по своим меркам. Вот что там было:

«Хочешь узнать о пользе алкоголя? Давай попробует ее найти.

Праотец современной медицины Гиппократ поставил лечение вином на научную основу. «Вино — вещь, удивительно соответствующая человеку как в здоровье, так и в хворях. Его предписывают по необходимости и в определенных количествах в соответствии с индивидуальным телосложением»,  — писал великий врач. Но при этом предупреждал: «Многие вещи оказываются целительными, только если их используют своевременно. Вино, данное больному вовремя, служит лекарством. И наоборот — выпитое некстати, оно может вызвать буйство, горячку, а значит — превратиться не в лекарство, а в причину болезни».

Множество исследований показали, что продолжительность жизни значительно выше в тех регионах, где традиционно занимаются виноделием — в Греции, Франции, Италии, Испании. Именно в этих странах люди меньше всего подвержены сердечно-сосудистым заболеваниям. Хуже всего дело с сердечно-сосудистыми заболеваниями обстояло у финнов и американцев, лучше всего — на греческом острове Крит. Американцы, помешанные на здоровом образе жизни, принялись обезжиривать всю еду. Но… ситуации это не изменило.

Тогда заговорили о французском феномене. Французы и американцы потребляли почти одинаковое количество жиров, и при одинаковом уровне холестерина в крови уровень смертности от коронарной недостаточности у французов был в 2,5 раза меньше!

Феномен объяснялся просто. Французы традиционно пили вино, которое является прекрасным средством профилактики сердечно-сосудистых заболеваний. Нить вино нужно, как советуют диетологи, регулярно, а не от случая к случаю. Иначе профилактический эффект не будет достигнут. Более того, обильные возлияния только по выходным, пусть даже самым полезным красным вином, дают прямо противоположный результат. Вино, как микстуру, следует принимать каждый день — один бокальчик за ужином.

Когда ученые и диетологи говорят о профилактическом употреблении спиртного, то имеют в виду только здоровых людей. Рекомендации пропустить бокальчик хорошего легкого вина за ужином относятся только к тем, кто не имеет дурной наследственности. Если ваш дедушка, отец или кто-нибудь из близких любили «заложить за воротник», то это лечение будет пагубным.

Для русского человека с закоренелыми традициями непомерного алкогольного возлияния эта метода не годится! Мы пьем литрами и сутками из поколения в поколение!

Даже русские врачи утверждают, что нет ни одного органа в человеческом теле, который бы не подвергался разрушительному действию спиртного. Алкоголь не обладает ни одним таким действием, которое не могло бы быть достигнуто другим лечебным средством, действующим полезнее, безопаснее и надежнее. Нет такого болезненного состояния, при котором необходимо назначать алкоголь на сколько-нибудь продолжительное время.

Потребность в алкоголе не входит в число естественных жизненных потребностей человека,  — таких, например, как потребность в кислороде, воде или пище,  — и потому сам по себе алкоголь не имеет здоровой побудительной силы для человека.

АЛКОГОЛЬ — ЭТО ТЯЖЕЛОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, за которое мы платим непомерную цену».

Неожиданно мой чуткий нос уловил отчетливый алкогольный душок. Я перевел глаза на веяние спиртного. Ага, встать сбоку сидения приноравливался кряжистый дед с допотопным рюкзаком, один из дальних соседей по гаражному кооперативу. Не узнает, что ли?

— Степаныч, присаживайся, уважаемый, — сказал я с радостным оживлением. — Давай поближе, дорогой человек. Ты садись. Хочешь, тебе и твоему рюкзаку место уступлю?

— Много почести рюкзаку! Но… — он призадумался. — Очень даже заслуженно тому, что в рюкзаке. Полтора ведра здесь топинамбура. Знаешь такой овощ?

— Чуточку. Самые общие сведения.

— Вот и плохо, что чуточку! А это овощ, где собраны самые нужные микроэлементы. Каждый день в нашем теле умирает миллиарды клеток и столько же возрождается. А скажи, что нужно клетке, чтобы правильно организоваться?..

Я пожал плечами.

— Нужны микроэлементы и чистая вода. В топинамбуре — полный комплект. У меня дома он всегда на столе в свежем, маринованном, высушенном и растертом в порошок виде. Мед на столе вместо сахара. Когда ученые сравнили химический состав по микроэлементам меда и крови — оказалось, что по составу микроэлементов кровь и мед одинаковы! Каждый день по одной-две столовых ложки меда — недостатка для новых кровяных клеток не будет!.. Водичку пью, пропустив через фильтр с шунгитом… Знаешь такой?

— Слышал как будто…

— Эх, все у вас как будто и около того! Ты всегда в точку, в сердцевину попадай, ни минуты времени не теряй!

— Понимаю: чтобы не сказать «поздно пить боржоми, когда почки отказали»

— Вот-вот… мне было под сорок, когда нежданная болезнь попыталась с этого света спихнуть. С тех пор, молодой человек, непрерывно совершенствую свою методику оздоровления. Книжку написал даже. Разошлась мигом. Последние экземпляры остались. Заходи, коли надобно знать тебе, как дожить в полном здравии до моих лет. А мне восемьдесят пять годков!

— Мне не дожить, дед… каждый месяц конец света прогнозируют. Самые лучшие люди уходят, исчезают, тонут. Одно дерьмо всплывает. Какашки захватывают реку жизни.

— Говно всплывает, хлопчик, потому что разлагается. Разлагается оно! Умный строит свой корабль и плывет по реке. Первым залогом успеха — здоровье. Здоровье!!!

Я приготовился было услышать лекцию о лечебных свойствах натуральных продуктов, о правильном питании, о спасительных физических упражнениях — Степаныч имел-таки репутации целителя — но слушать не хотелось, поскольку я со здоровым недоверием относился к так называемым целителям, поэтому съязвил:

— Откуда-то водочкой тянет… не из рюкзака? Просвети, как алкоголь и здоровье сочетаются. Да и сочетаются ли?..

— Сочетаются! — ответил дед-молодец. — По сто пятьдесят грамм каждые две недели для встряски организма требуется. И ни капли больше! Это своего рода гомеопатия, то есть лечение ядом. Удержатся не могешь? Значит — ни капли не пей! Ни капли, если упиться тянет… хотя, бывает, и я лишка хватану. Редко, но бывает.

— Жаль, не договорили. Парадоксальная у тебя концепция! Мне выходить.

— Дак ты заходи ко мне!

— Зайду, коль жив останусь.

«С чего ляпнул, что жив останусь? — подумалось, когда вышагивал по щербатому тротуару. — Никому не успел крепко насолить, с законом лады… не с Пашкой ли что-то?»

С некоторой опаской надавил на полусломанную кнопку звонка входной двери… Второй раз нажал увереннее. Третий — с нетерпением. Кнопка отзывалась противным осипшим дребезгом. Тогда я осторожно тронул дверь — и она подалась внутрь жилого пространства; поскрипывая, чуть приоткрылась. Из темного нутра щели дверного проема пахнуло застарелой вонью, и показалась усатая морда, словно поджидающая меня. Тонкий нос, подрагивая усами, вылавливал запахи и тянулся навстречу. Я с отвращением смотрел на локаторы усов, на удлиненную морду и два мощных резца в пасти — крыса! Здоровенная крыса приветствовала меня, и сзади поджимали и подталкивали ее еще три-четыре безобразные особи. Я невольно отступил назад и топнул со всей силы. Первая крыса подпрыгнула вертикально вверх на полметра и скрылась во мраке квартиры.

— Хозяева! Эй, хозяева! — заколошматил по двери кулаком и услышал испуганные детские вскрики.

— Кто там? Чего тебе? — в дверном проеме показался стройный девичий силуэт в накинутой на голое тело простыне.

— Мать где?

— Спроси полегче.

— Меня узнаешь? Она мотнула головой.

— Иди, Ольга, оденься и впусти в квартиру. Разговор есть.

В квартире стоял невообразимый беспорядок: какие-то сумки, свертки, чемоданы, гора бутылок в углу, немытая посуда. Под ногами шныряли крысы. Крысы были белые, с длинными розовыми хвостами. В одной кровати виднелись очертание двух прижавшихся друг к другу детских тел.

— Откуда столько крыс? — спросил, морщась от брезгливости, и сел на табуретку посредине комнаты.

— Ванька с Ленкой упросили подержать пару крыс… ну, они и размножились, заразы. Продавать они потом крыс хотели, бизнесмены недоделанные! Да попробуй — сыщи покупателя… вон их сколько! Есть и крысята… бегают, жрать хотят, сволочи! Где-то полбулки хлеба еще есть. Так ведь и самим жрать нечего… разве на крыс перейти. Крысы съедобные? — спросила серьезно Ольга.

— Не знаю, не пробовал. Начнешь убивать и свежевать по одной — озвереют и вас быстрее самих сожрут. Они, крысы, умные. Понимают, откуда беда на них идет.

— Что же делать? Не на точку же мне идти, клиентов искать! Денег ни копейки. Мать куда-то свалила. Третий день нет. Паша еще раньше пропал… с месяц, наверное. Пива третий день не пила.

— Причем тут пиво!?

— Как причем! Я каждый день по две бутылки выпиваю.

— Это что, доза такая?

— Доза не доза, а выпить хочется. Мамка иногда спиртику наливает — его противно пить. Она Пашу спиртяшкой как на привязи держала. Он только глаза утром откроет — она с рюмочкой подбегает, в руки ему сует, и тут же квашеной капустки дает покушать. Он сразу довольный, сидит, уминает, хрустит, глаза ото сна не отодрал — сразу в кайф. Во лафа какая! Нам даже также хочется.

— Хорошая побудка! В смысле — отвратительная. И часто так?

— Каждый день. В последнее время, правда, чего-то Паша удумал… не велел говорить.

— Давай говори, мне можно сказать.

— Ну, не знаю… не знаю… ну ладно, скажу… в общем, он два месяца сидел что-то паял, паял. И сделал металлоискатель. У нас тут под деревней драга ходила прошлым летом, золото мыли. Паша решил в отвалах самородки поискать. Какие-то книги он читал мамке. У нас тут, оказывается, в округе и платиновые заброшенные рудники, и шахты есть. Изумруды не перевелись. Урал ведь! Народ и ходит, промышляет потихоньку. Паша решился попытать счастья. Нам немного и надо: купить свой дом, мне бы приодеться, чтобы жениха найти. А там стала бы рожать, как мамка: ребенок за ребенком — и работать не надо. Сейчас еще и материнский капитал дают… ну, и нашла бы работу, прежде чем в декрет уйти. Лет через десять-пятнадцать чего-нибудь бы образовалось путное.

— Думаешь, с пивом и спиртом образуется путное? Дети — хорошее дело, но не в такой обстановке. Ты бы взяла, да порядок навела: отмыла, отскребла, оттерла. Крыс извести. Купи отравы. На худой конец в санэпидемстанцию позвони. Крысы гадят прямо на пол. Как в хлеву у вас. Вы этой заразой и дышите! А в заразе этой патогенных микробов полно. Смотри, не сможешь после этой грязи забеременеть!

— Че, правда?

— А ты думала, что все тебе в руку придет, о чем помышляешь? Самое элементарное хотя бы сделать нужно: дом свой прибрать.

— Мать придет — свой порядок наведет… курить есть? А, ты же не куришь… зачем ты такой правильный: не куришь, не пьешь, жене, наверное, не изменяешь, живешь без проблем… скучно так жить! Ну, да зато машина у тебя красивая — прокатил бы хоть, а?

— Есть и получше машины… проблемы, допустим, имеются. И немалые.

— Расскажи — какие, — Ольга нашла недокуренную сигарету в железной банке из-под томатной пасты, служившей пепельницей, и запыхтела дымом.

— У тебя и своих проблем хватает… ты лучше скажи: куда Пашина мать переехала после размена квартиры. Знаешь?

— Знаю. Записывай или запоминай. Мы ей переезжать и помогали! — Она назвала адрес, и личико у нее мгновенно скривилось жалостью в предчувствии унылого ожидания мамки и Паши в темной квартире, кишащей голодными крысами, с голодными братцем и сестренкой.

Я вынул бумажник: в нем было лишь несколько тысячерублевых купюр. Вытащил одну из них, подал Ольге, нахмурившись и со словами:

— Сделай то, что я сказал. Деньги вернешь Паше.

Ольга с радостью, просиявшей в лице, поцеловала денежку.

«Уральская земля до сих пор полна загадок. Лишь столетие назад здесь вовсю добывали золото, платину, изумруды, аметисты…» — размышлял я о новой попытке Паши взять реванш у своей недоброй судьбы, где, скорее, алкоголь призрачным галлюциногенным огнем уводил по зыбкой почве к смутным призракам заплутавшего счастья. Тема золота частенько поднималась в наших с Пашей разговорах. Я удивлялся его осведомленности и какой-то целенаправленной проработке этого вопроса. Вдобавок Паша был заядлым грибником, исходил всю округу. Помню, как он мне показывал, как искать подосиновики: надо подняться на южный склон лесистой горы и по легким размывам ручьев от дождей спускаться вниз: наткнувшись наверху хотя бы на один гриб, — у подножия горы корзинка порядком наполняется. Некоторые разговоры помнятся чуть ли не наизусть… именно на Урале нашли первую русскую залежь самородного золота.

По одной из легенд скифы брали золото в уральских горах, где было его видимо-невидимо, поскольку оно ежегодно прорастало там из глубин земли обильными пшеничными стрелами и затем, подобно зернам с перезревшего колоса, осыпалось на землю драгоценными крупинками. В этой легенде не опровергнутая гипотеза о происхождении многих золотых залежей. Из раскаленных недр к поверхности, по пронизывающим земную кору разломам и трещинам поднимались струи золотоносных горячих растворов. Проникая в верхние, уже охладившееся пласты горных пород, они остывали и становились сгустками и ниточками драгоценного металла в кварцевых жилах. Примерно так и формируются многие так называемые «коренные» месторождения золота. Горы с годами разрушаются. Многие ветви кварцевых жил появляются на поверхности, и здесь, под действием воды, льда и солнца, раскалываются, дробятся, высвобождая, рассыпая вокруг кусочки, крупицы драгоценного металла. Ручьями, речками, вешними потоками эти кусочки сносятся в речные долины, где они, будучи намного тяжелее по удельному весу всех обычных песчинок, скапливаются на дне, образуя золотые россыпи.

Простой кержак Ерофей Марков в 1745 году стал первооткрывателем российского самородного золота. В месте находки заложили шахту и добыли сотни пудов золота. Постепенно выяснилось, что Марков открыл месторождение мирового класса — уникальное Березовское месторождение, что близ Екатеринбурга, вошедшее в геологические учебники всех стран мира. В наше время на одной из шахт этого месторождения устраивают экскурсии с погружением под землю на глубину 500 метров и дают возможность попытать судьбу в добыче золота. Кажется, в 1814 году на Урале было сделано эпохальное открытие — впервые в России обнаружено россыпное золото. Вскоре после начала разработок россыпного золота Россия стала ведущей золотодобывающей страной. Нашел на Урале первую россыпь золота Лев Иванович Брусницын. По форме золотинок определил, что они не из коренных пород и, приложив немало трудов, добрался до богатых золотоносных песков. Открытие Брусницыным нового типа золоторудных месторождений — легкообогатимого, доступного для отработки самыми примитивными способами даже и одному человеку — положило начало волне русской золотой лихорадки. В короткое время стихия искательства явила миру беспримерные золотые клады Урала, Алтая, Сибири. Даже царствовавший тогда Александр I не мог устоять и попытал себя в старательском «фарте». Прикатил сам император на один из уральских приисков. Потребовал старательский инструмент, чтобы лично попытать счастья. Около тонны песка перелопатил «государь Всея Руси», и был по-царски вознагражден его пот — в той груде песка обнаружился более чем трехкилограммовый самородок золота. А в советское время знаменитый геолог — академик Обручев — написал, что целый ряд опытов, выполненных в разное время и на разных приисках страны, выявили с полной убежденностью, что в отходах промывки золотоносных россыпей содержится золото в количестве, часто в несколько раз превышающее количество, добываемое при промывке, и могущее быть извлечено. Ни одну россыпь нельзя считать окончательно выработанной, и в общем запасы золота в россыпях страны очень велики…»

«Убили!» ворвался истошный крик в мое сердце и в мгновение развеялся дурман, которым проникся, листая мысленно летопись родного края.

— Кого убили? — спросил я растерянно.

— Пашу. Пашу убили… — передо мной стояла его мать, Зинаида Аркадьевна, с воспаленным от горя лицом, с конвульсивно подрагивающим от плача телом.

Она была миниатюрная — мне по плечо — высохшая от горя старушка. Я непроизвольно прижал ее к себе, как родную мать, и она зашлась от плача еще сильнее.

— Утром был следователь. Расспрашивал про Пашу. Сказал, что его вчера обнаружили на обочине проселочной дороги. Мертвого! В крови — алкоголь. В сердце обширный инфаркт, но рядом большой кровоподтек от удара и надломлена грудина… — рассказывала она мне сквозь слезы и всхлипывания. — Следователь говорит, что это несчастный случай. Стоял Пашенька на обочине дороги, голосовал машинам остановиться… может быть, чувствовал, что плохо ему. И рухнул грудью на камень… но не верю я этому, не верю! Это Любка его убила, со своей пьяной сворой собутыльников. Убили за то, что хотел уйти от них, порвать с ними. У него в кармане нашли платочек, а нем несколько грамм золота.

— Золото?! Надо же, все-таки золото… Отчего золото не забрали? Мотив грабежа понятнее и реальнее…

— В том то и дело, что забрали больше! Забрали больше, а этой мелочи не заметили! Он незадолго мне говорил, что наткнулся на заброшенную штольню, металлоискатель сам сделал. Такой, что на самородки реагирует. Походить с таким прибором по отвалам, золотоносные пески, породы не вымывать водой — металлоискателем проверять. При хорошем умении можно найти, что хочешь. И Пашенька нашел! Нашел, миленький мой сыночек. Мы бы смогли все изменить! Я бы закодировала Пашу от алкоголя. Снова купили бы хорошую квартиру. Паша вернулся бы на завод. Он такой умница! У него руки золотые… он один на прежней хорошей работе делал, что другие не могли! В последний раз он принес мне деньги. Сорок тысяч!

— Немало! Пожалуй, смог он что-то в земле-матушке найти…

— Смерть нашел! Теперь эти деньги уйдут на похороны. Мужа схоронила, теперь сын… это Любка! Она совсем башку ему свернула… — И новый приступ плача парализовал ее.

— Это не Любка разум вышибла. Это алкоголь вел за руку целоваться с бедой. Последний поцелуй оказался смертельным….

— Зачем он по оврагам и штольням стал лазить? Один! В лесу неделями пропадал…

Она меня не слышала. Слова теряют смысл, когда бесцеремонно вторгается в твой пошатнувшийся уклад жизни новая сила разрушения, которая довершает и усугубляет собственные промашки и просчеты. У Беды есть свои знаки, по которым она безошибочно выбирает новую жертву.

Хоронили Пашу хмурым ноябрьским днем. В стылом небе кружились редкие снежинки. Ледяной ветер подгонял огромные тучи, приготовившиеся стать снегом. Провожающих в последний путь было немного: Зинаида Аркадьевна с сестрой — тетей Клавой, я со своей верной и заботливой женой и Любка с дочерью Ольгой и четырьмя испитыми личностями с коричневыми опухшими лицами, расцвеченными синяками и ссадинами.

Любка прятала глаза и жестко управляла четырьмя краснолицыми пропойцами, которые оказались добровольной похоронной командой. Все у них как-то не срасталось: могилу выкопали узковатую, веревки, чтобы опустить гроб не оказалось.

Любка уговорила маму Паши похоронить его на деревенском кладбище, на своем фамильном месте. Здесь как будто и дешевле обойдутся похороны, и удобнее за могилой присматривать. Деревня имела примечательное название — Мурзинка. Когда-то Мурзинка была самоцветной чашей Урала, затмившей мировые месторождения. Здесь из недр окрестных земель компактно извлечено несметное количество драгоценных камней: вишневые аметисты, великолепные изумруды, превосходящие изумруды, бывшие в короне Юлия Цезаря, знаменитые голубые топазы, изумительные рубины и сапфиры, редкие турмалины, бериллы, аквамарины… многие мурзинковские копи теперь разрушены, но история их не закончена.

Пока бегали за лопатами и веревкой, я осмотрел это родовое место погребения — ряд могил с одной фамилией. Здесь были кровные родственники Любки: первый муж, старшая дочь, продолжением будет могила Паши, второго гражданского мужа… кто следующий? Я глянул на Ольгу. Она улыбнулась краешком губ. Красивая девушка, но уже повязанная алкоголем.

Зинаида Аркадьевна побелела от холода и горя. Жена моя взяла ее под руку и не оставляла без внимания. Тетя Клава вполголоса поносила Любку за безалаберное устройство похорон, и зачем Зина согласилась здесь предать земле сына… Необходимый инструмент и приспособления вскоре были принесены. Застучала о крышку гроба мерзлая земля, и вскоре вырос свежий могильный холмик. Мать обеими руками обняла памятник, гладила коченеющими ладонью холодную фотографию сыны и плакала, плакала… всплакнула Любка и Ольга. Утерла платочком покрасневшие глаза жена и кусала губы тетя Клава…

* * *

Прощай, друг Саня. Пусть пухом тебе будет земля. Прими, Господи, душу усопшего раба Твоего Александра в руки Свои.

Удрученный безвременной кончиной друга, на поминках твердо вознамерился объявить бессрочный личный мораторий на алкоголь, а вечером дома, на своем письменном столе рядом с монитором, увидел вышитые на холсте слова, заключенные в позолоченную рамку:

...

ЧЕЛОВЕК, ПЕРЕСТАВШИЙ ПИТЬ И КУРИТЬ, ПРИОБРЕТАЕТ ТУ УМСТВЕННУЮ ЯСНОСТЬ И СПОКОЙСТВИЕ ВЗГЛЯДА, КОТОРЫЕ С НОВОЙ СТОРОНЫ ОСВЕЩАЮТ ДЛЯ НЕГО ВСЕ ЯВЛЕНИЯ ЖИЗНИ. Л. Н. ТОЛСТОЙ

Два рассказы из книги «Пирамида преступных желаний»

Воровской десант

Наш век — амбар ростовщика,

Где все прогнило, изветшало,

Но чья-то добрая рука

Остатки в кучу пеструю собрала.

Какой там с виду сложен хлам!

Добро и зло лежат в обнимку.

То тут валяется, то там

Кусок стыда, кусочек чести,

Остаток дружбы роковой,

Кусман отрадного раздолья,

Частица удали былой,

Любовь, изъеденная молью…

На самом дне, в сыром углу —

Искрится правда на полу,

И та с обманом как будто бы в ладу…

из тетради осужденного (Свердловская обл., п. Сан-Донато, колония строгого режима)

Компост времени перемен

Крепко сбитый брюнет в безупречном сером костюме и эксклюзивных ботинках от знаменитой фирмы, вольготно развалившись в исполинском кожаном кресле, с наслаждением курил толстую кубинскую сигару и потягивал светлое шотландское виски. Он любил ароматный дым сигар за внезапную бодрость ума, приходящую вместе с легкими клубами горящего элитного табака. Как будто так же горела его жизнь, оставляя тонкое внезапное удовольствие. А малые порции превосходного виски позволяли сгладить острые рифы бесконечных проблем.

Между тем, брюнет конкретно размышлял, где последняя грань терпения, и какая боль рушит гордое Я, устанавливая тотальную власть. Казалось бы, какой резон утруждать себя подобными изысками? Не оттого ли, что стенания корчившегося на дыбе человечища-человечка вызывали досаду?.. Досаду от чужого упрямства и от напрасно теряемого времени.

Боль, как многоглавый дракон или стая хищных птиц, так или иначе растерзает беззащитное тело. С каждым кусочком плоти, беспощадно отрываемым или умерщвляемым, так называемой душе будет теснее и теснее. Настанет миг, и она возопиет необыкновенно жутким голосом. Этот вопль смерти брюнет слышал не раз. Он благоговел перед ним и считал — этот особый гортанный звук и есть отчаянный рывок между небытием и вечной жизнью.

Бывает, что иные в последний миг напрягаются безгласно и легко — этих уже ждут там, в другой жизни, ждут черти или ангелы. Брюнету остается труп, с которого взять нечего. Поэтому и требовалось умно и тонко направлять работу громилы-палача, чтобы несчастный, растянутый на дыбе, стал шелковым, податливым, как глина, из которой Бог слепил прачеловека.

На этот раз лепить человекообразное существо будет он — элегантный господин с бокалом виски, поймавший в узду частицу животворящего духа. Впрочем, многого он и не потребует от своего приобретенного в результате психофизической обработки терпилы: пусть живет по своим понятиям и напрягает предприимчивую голову, как обеспечить себе прирост капитала, своему господину, — князю тьмы и кинжала, — неиссякаемый бокал виски, а также обеспечить регулярный платеж по фиксированной ставке в подпольный банк реконструкции и развития древней страны Зазеркалья — страны ортодоксальных воров.

Жестокое воинство элегантного господина построено по старым нерушимым правилам: разведка (наводчики) выявляет возможных клиентов (терпил), натренированные молодчики (братки) склоняют клиента к сотрудничеству, мобильная ударная группа собирает подать.

Изредка, для особо значимых персон, сам господин проводит вразумление (пытку). По любимому городу господин перемещается в супермощном бронированном внедорожнике, где из вдруг приспущенного черного стекла, как из амбразуры дота, того и гляди появится закопченное дуло гранатомета.

Однако, гранатомет, автомат — это поветрие времени; иного оружия, кроме как искусно сделанной воровской финки, господин никогда и не держал при себе. Его главное оружие — непререкаемый авторитет, изощренный ум и громадный опыт. Говорил он внушительно и медленно, словно давая время осознать завершенность и значимость изрекаемых волеизъявляющих слов. Тем, кому было мало простых и ясных доводов, помогал уразуметь Минееч, — еще более простым и внятным способом.

Минееч, огромный и толстый детина, когда-то был непревзойденным рубщиком мяса на колхозном рынке. Одним махом топора он кроил мороженную говяжью тушу на аккуратные кусочки. Также хорошо получалось забить и освежевать взращенное животное. Труд его в советское время ценился очень высоко, денег — как в карманах, так и сберкнижке — было не меряно. Неожиданно грянувшая перестройка превратила в нули его пухлый сберегательный счет. Немалая семья Минееча, привыкшая к сытости и почету, однозначно требовала продолжения сладкой жизни.

Жизненное пространство превратилось в сплошной рынок. Первыми людьми на рынке стали коммерсанты, значит, в эту масть и следует перейти. На последние сбережения Минееч купил ларек, кой-какой товар — и продолжил бедствовать. Чего он никак не мог понять. Порой ему просто хотелось отдубасить разборчивого покупателя, обходящего стороной его торговую точку, или для облегчения сердца со всего маху въехать по физиономии любому, кто начинал копаться, прицениваться, выискивать недостатки в его товаре.

Торговля шла плохо. Баснословных барышей и в помине не было. Как-то наехали на него братки-рэкетиры. Вот тут Минееч себя показал: копившаяся ярость нашла, наконец, выход. Он бы забил братков до смерти, освежевал тут же на месте и продал бы мясо по народной цене в харчевню на плов, если бы не появившейся внезапно брюнет на черном бронированном джипе. Ему Минееч так и объяснил, просто, без тени смущения, раскаяния и раболепства.

Брюнет усмехнулся и предложил делать то же самое, но в его команде. По существу — предложил работать по специальности мясника, однако шинковать пришлось бы человеческие тела.

Огромные руки Минееча быстро научились вызывать нестерпимую боль, так, что по коже его бежал приятный озноб, и маленькие глазки на заплывшем лице оживлялись дьявольским огнем и, казалось, на лысом черепе растут характерные роговые наросты сатаны. Перед тем, как пустить в ход какой-нибудь затейливый инструмент пытки, он разглядывал его внимательно, поворачивая и так и сяк, любуясь качественно изготовленной вещью из прочной высоколегированной стали и примеряя в своем заскорузлом воображении этот прибор к телу несчастного…

Брюнет щелкнул двумя пальцами в воздухе — Минееч устремил преданный взгляд на хозяина и увидел поднятый вверх большой палец, что означало увеличить болевой шок. На что уповать связанному по рукам и ногам в застенках поклонника Сатаны, чтобы не умереть и не превратиться в гадкого урода? На гражданский закон и неминуемое возмездие? Только на милость истязающих и согласие подчиниться. Этого и только этого добивался брюнет и слегка досадовал отчасти и на себя: не хватает правильных слов втолковать самоуверенному идиоту, что для его же блага надлежало ежемесячно платить ему, воровскому авторитету, всего-то, скажем, тринадцать процентов от своих доходов. Это с налоговой инспекцией можно играть в прятки, хитрить и ловчить, — воровские правила короткие и беспощадные.

— Минееч! — прервал палача брюнет. — Сделай так, чтобы он не кричал так громко. Горло, что ли, прижги… кипятильник затолкай ему пасть и включи, чтобы дымок из ноздрей пошел. Что-то у меня голова начинает побаливать.

— Будь сделано! — пробасил Минееч и своим пудовым кулаком сплющил живот клиента, грубо ухватил поникшую голову за волосы, впихнул поглубже в рот нагревательный прибор и подал электрический ток. Повалил едкий дым и смрад горелого мяса.

— Витамин! — прорычал Минееч. — Он кончился! Капец ему… от страха, видать. Обоссался и обосрался вдобавок.

Брюнет, недовольно морщась, подошел с бокалом в руке к распятому человеку и выплеснул остатки виски в остекленевшие глаза на окровавленном лице.

— Может быть, надо было начать с жены и детей, — в оправдание вякнул Минееч.

— Почему ток через реостат не пустил? Начал бы постепенно его увеличивать: пятьдесят, сто, двести вольт. А ты сразу напрямую двести двадцать подал. Эх, лениться гляжу, начал.

— Да он упертый, гад такой! Я посчитал, что его и триста восемьдьюсятью вольтами не проймешь. А вишь, скопытился.

— Ну, да ладно, не переживай, — Витамин похлопал Минееча по плечу. — Теперь запакуй отходы в сумку. Наверное, на три части лучше разъединить — смотри сам, как лучше сделать. Отвези на кострище наше. Пепел не забудь развеять. Можешь над огородом своим. Ох, и знатная картошка когда-нибудь у тебя уродится! Потом тащи его жену сюда. Пусть эта телка нам заплатит, или передаст его дела в наши руки. У меня есть пара толковых ребятишек: одна бухгалтер, в студентках ее приметил, в бумагах всегда у нее порядок… такую отчетную документацию готовит, никто не придерется, не найдет, где наши деньги, где чистые. Второй пацаненок — Сима, такой же был лавочник, как и ты… знаешь, поди, соседствовали когда-то.

— Знаю, ушлый и верткий.

— Давай действуй. Свяжешься с Круглым: он организует доставку телки. Да смотри, чтобы все аккуратно было. Чтобы она живой осталась, а дела нам передала.

Отдав распоряжение, Витамин вновь развалился в кресле, чтобы докурить сигару и допить виски, но странная усталость смеживала веки. Витамин взглянул на часы и допустил к себе короткий десятиминутный сон…

В гостях у закона

…Внезапно Витамин пробудился и резко расширил глаза, словно хотел воочию узреть ускользающий сон. Обрывочные видения были слишком яркими, чтобы посчитать их за сон, и слишком необычными, чтобы быть реальностью. Стоило прикрыть глаза и уступить место как будто бы благодатному сну, как из неведомых тайников уставшего мозга вылезали дремучие химеры, ширились и проказили, стирая грани времени и переводя кошмар в реальное измерение. Когда это им удавалась, Витамин вскакивал с неистовым желанием запомнить и связать воедино живые картины, где только что был, уяснить суть замысловатого действия и отчетливо понять: он-то тут причем, что вообще это значит? И, путаясь в мыслях, снова забывался коротким лихорадочным сном.

Витамин подумывал: в самом деле, не болезнь ли это?.. Чудная, непонятная, изымающая радость из жизни болезнь, которая вселяет усиливающуюся тревогу, скуку и злость… страх перед сном! И вся эта хмурая команда негатива будто призвана поочередно терзать чернеющую душу и смыкать гибельный круг удавкой на горле. Ему не вырваться еще потому, что здесь само слово свобода взято под запрет.

Колония строгого режима. Сибирь. Тайга. Крохотный клочок земли охраняется ротой откормленных солдат полевой жандармерии и огражден прочным бетонным забором. Электронная система охраны, размещенная по обе стороны бетонного забора или иначе — основного ограждения, делает невозможным преодолеть рубежи охраны незамеченным.

По обе стороны от основного ограждения одинаковые широкие контрольно-следовые полосы: внутренняя и внешняя. Внутренняя контрольно-следовая полоса заполнена сплошным объемным потоком радиоволн, которые испускают и принимают радиолучевые датчики. Если червяком проползти к основному ограждению, то там караулят еще пара хитроумных технических устройств. Первое — инфракрасный тонкий, словно растяжка, луч, который невозможно не прервать, влезая на забор. Второе — козырек забора, сделанный из нескольких рядов натянутой проволоки, или точнее — оголенных проводов, с низким строго установленным напряжением. При касании проводов козырька меняется их электрическая емкость и срабатывает сигнал тревоги, так же, как и при прерывании радиолучевых и инфракрасных датчиков. По громкой связи объявляется тревога. Настораживается охранник на вышке и готовит автомат к бою. Как только беглец преодолеет основное ограждение и попадет на внешнюю контрольно-следовую полосу, охранник обязан открыть огонь на поражение.

Пусть у солдатика заклинит автомат Калашникова или беглецу удастся, как в затяжном прыжке с батутом, перелететь внутреннюю контрольно-следовую полосу с основным ограждением и перескочить внешнюю контрольно-следовую полосу — здесь неприступным бастионом стоят еще два изощренных инженерных сооружения: первое мило наречено «Кактус»; второе — «Шиповник». Тот, который «Кактус» — колючка в человеческий рост, по его ощетинившейся проволоке пропущен особый импульсный электрический ток — он не убивает, но отшвыривает назад при приближении к колючке на малое расстояние. Если подкупить часового-оператора инженерно-технических средств охраны, и он отключит на несколько минут электропитание «Кактуса», перемахнуть эту колючку можно в два счета. Останется «Шиповник» — это пяти-(а местами и семи!) метровое в высоту заграждение из металлоконструкций, по которому в несколько рядов по всей высоте развешаны мотки тонкой проволоки — в них беглец запутывается, как муха в паутине, с каждым движением он будет стягивать к себе новые и новые витки проволоки.

Потом вразвалочку подойдут солдаты. Хохоча и гогоча, баграми сдвинут проволоку, клещами срежут ее, извлекут бедолагу-беглеца и пинками водворят на место.

Есть соблазн сделать подкоп под основное ограждение, как в известном фильме «Побег из Шоушенка». Ширина всей полосы заградительных сооружений — пятнадцать метров, плюс добавить сюда метров двести-триста от начала подкопа. Получится немного, учитывая срок заключения в десять лет. Однако по всему периметру основного ограждения установлены акустические датчики подслушивающей охранной системы. Головной прибор поочередно включает датчики и проверяет наличие акустических сигналов, — опрашивает! Сооружая подземный ход, заключенный, безусловно, выйдет в прослушиваемую зону. Прибор выдаст сигнал тревоги и укажет на подозрительный участок. Часовой-оператор надевает наушники и прослушивает сигналы с тревожного датчика, установленного на периметре охраняемого объекта. Он без труда различит звуки вгрызающейся в грунт лопаты. Далее как по-писаному: из караула прибудет группа захвата со злющими овчарками.

Одни «цветы» на полосе препятствий: радиолучевые датчики — «Пион»; инфракрасные — «Мак»; колючка — «Кактус» и «Шиповник», противоподкопная система — «Подснежник». Поэтому-то Витамин и не любил обыкновенные цветы. Устройство охраняемого периметра Витамин давным-давно выведал у подкормленного прапорщика. Сам поднимался на смотровую вышку с внутренней стороны охраняемого периметра, на которой несет дозор добровольный часовой — зэк-вертухай, активист СПП, — служба правопорядка колонии. Витамин всматривался в широкие контрольно-следовые полосы по обе стороны бетонного забора, на неприметные электронные датчики, на устрашающий «Кактус» и неприступный «Шиповник», на соседнюю через основное ограждение вышку, где с сонным и тупым лицом перетаптывался молоденький солдатик с автоматом на плече.

Витамин знал, что у него к автомату — два магазина по десять патронов в каждом, и что один патрон уже под курком. Пока солдатик будет всаживать свои двадцать патронов по движущейся цели, к нему на подмогу в считанные минуты прибудет резервная группа во главе с сержантом-мордоворотом. Витамин давно убедился, что преодолеть охранную зону колонии строгого режима невозможно.

Теперь он поднимался на вышку зэка-вертухая, чтобы лишь всколыхнуть себя невнятным волнением от показавшихся просторов, освежить бледные щеки ароматным и свежим ветерком, и все-таки отмечал для себя: так ли бдительно несет службу часовой, хорошо ли вспахана и проборонена контрольно-следовая полоса.

Именно в эту отсидку вдруг потребовалось срочно и очень аккуратно переместиться в вольное гражданское общество и не дать уплыть в чужие руки своему немалому капиталу. Здесь, в зоне, как в некоем профилактории для заслуженных воров, было достаточно уединения, чтобы отдохнуть и обдумать ситуацию, чреватую нехорошими последствиями. Он, наконец, понял, каким образом его жестоко и злорадно кинули, оттерли ноги и отшвырнули за ненадобностью. Верный Минееч регулярно пересылал весточки; он, как мог, отслеживал ситуацию в городе по интересам хозяина.

Из полученной информации Витамин окончательно убедился: его посчитали за отработанный материал, — поэтому-то и состряпано было дельце, засудили и бросили гнить на тюремные нары. Те, кому он принес несметный капитал, и те, которых провел смотрящими в созданную на его деньги мощную корпорацию, просто-напросто предали, отказались от устных договоренностей, и вся их милость в том, что не убили, а лишь убрали с глаз долой в железную клетку, где даже и небо — в клеточку. Так разбогатевшие детки чураются чумазых родителей.

Витамин прошел в свой крохотный кабинет в казенном доме, именуемый отрядом, сел за письменный стол, раскрыл толстый обшарпанный журнал, названный почему-то «Амбарная книга», чтобы сделать учетную запись.

На нем была черная отутюженная униформа осужденного. Ворот куртки был расстегнут, и виднелась белейшая сорочка.

— Зайка! — зычно крикнул Витамин.

Мигом отворилась дверь, и на пороге появился верткий юркий паренек — шнырь отряда. Услужливо выгнув спину, он подал голову вперед, так, что большие уши готовы были уловить малейшее движение губ, а смазливые глазенки жадно прилепились угодливым взглядом к всесильному хозяину этого отряда осужденных.

— Завари-ка чай. Возьми английского «Ахмад», и сделай так, чтобы свет чая был слегка вишневым.

— Будь сделано!

— Да постой, не убегай… быстрый какой! Я же не все сказал. Возьми у безногого шоколад, у косого — курево. Да кликни еще Антона. Теперь иди.

В предвкушении ароматного крепчайшего чая бледное лицо Витамина слегка порозовело. Зайка вскоре принес кружку чая и сладости на подносе, поставил его на стол перед Витамином, сам притулился на стульчике чуть поодаль. Вскоре пришел и Антон.

— Усаживайся, Антон, удобнее. Буду байки говорить… как сказал один наш поэт: «У меня у закона дом готов всегда, кружка чая крутого — и не надо вина!» — с удовольствием негромко продекламировал Витамин. — Хорошо сказано! Знаешь ли ты, Зайка, чьи это строки? Нет? Да и я не знаю. В нашем славном воровском мире всяк делает по мере возможностей, не требуя почестей и званий. Испокон веков у нас есть, кому слагать стихи и песни, копить и толковать житейские мудрости, отшлифовывать свой незыблемые законы. Женщин мы не любим — мы их просто используем… — здесь Витамин осекся: как внезапная вспышка света в памяти высветился образ великолепной Алисы, того самого бухгалтера-экономиста, кому передал финансовые дела… Фу-ты, мерещится всякое! — Ну, так вот, скорее всего наш бог — Сатана, хотя мы от него открещиваемся и идем в церковь ставить свечи, дабы единый и великий Бог Савоаф призрел наши души. Но потом мы снова идем исполнять наш воровской закон, такой простой и понятный, что не надо типографий и тьмы продажных юристов. Поверь, Зайка, а ты слушай, Антон, мы никого не затягиваем, не привлекаем, не выискиваем. Наоборот, мы делаем отбор, отсев из бессчетной толпы приходящих. Вот здесь, в зоне, когда человече как стекло, сортируем прибывающих и вкусивших запретной жизни. Сначала они, что по перваку в зоне, проходят прописку. Тебе повезло, что вместе шли по этапу. Я тебя приметил и взял под себя. Попади ты в обычный отряд — ох, и туго тебе пришлось бы! Прилюдно определили бы твою масть. У меня в отряде этого не делается: отряд инвалидов, здесь уродство всеобщее, многое прощается. У меня здесь другие порядки, у меня прописка — это иметь физический дефект у себя. В других же отрядах прописка — суровое испытание. Вот слушай, как может это делаться. Допустим, заводят базар: то да се, чем можешь удивить, потешить, обвинительный приговор твой прочитают, — ты сразу должен его дать. И так дружелюбно поначалу будут обходиться, по-человечьи, значит. Как тот заболтается донельзя, у него неожиданно могут спросить, например: «Че, кореш, космонавтом не хотел бы ты быть?» Это, к примеру… Скажешь «нет» — тогда: «Почему — нет? Неужто — трухнул? Трусливая у тебя начинка получается… кем же ты у нас в отряде будешь?.. Давай-ка сразу штаны сымай, мы очко твое проверим. Уж, поди, оно на гражданке разворочено?! Тогда западло нам с тобой рядом сидеть»… А тот, кто с полуслова понимает, к чему клонят, скажет, дескать, хотел, как же! Да вспотел, что-то не срослось в хотелке… «А ну, попробуем узнать, почему не срослось. Залазь на третий ярус коек». А на полу, прямо под ним, разложат шахматную доску с крупными, острыми фигурами. Прыгай, мол, плашмя, ведь у космонавтов бывают и твердые посадки. Если сдрейфишь и не спрыгнешь — место твое на шконке. Могут и по-другому расколоть. Какой-нибудь ухарь, такой весь крутой, начнет о себе полоскать: «Я, мол, да я, порву любого, и на третий ярус западло мне лезть». Тогда его подведут к двери, за которой стоит наш человек и держит просунутый в щель нож, лезвием к нам. Прописанту говорят: «Можешь со всего маху ударить по острию ножа, испытаешь так судьбу». Если, не раздумывая, жахнешь кулачищем по ножу — упреждая, дают незаметный сигнал, и за дверьми успевают убрать нож. А могут и не дать сигнала, нож не уберется — тогда представляешь, что из твоего кулака будет? И таких способов десятки. На вольнице иные соберутся стаей, кичут из себя блатных — натуральная шелуха на поверку, опустить их можно самым простым способом. То есть ты понял — способов прописки уйма, и смысл их всех сводится к одному: узнать какая суть, закваска у прописанта, соответственно ей он и получает масть. Я вот Зайку уберег, и сам дал ему масть. Шнырь — это не так уж и плохо, это всегда теплое местечко. Правда, по совместительству Зайка еще и защеканец для избранных… и для него это скорее достоинство и гарантия безопасности. Он и делает это с удовольствием… пожалуй, на вольнице тоже этим бы занимался. Однозначно склонен, как сейчас говорят, к нетрадиционному сексу… если сказать культурно. Зайке с его статьей, хорошеньким личиком и пухлой попкой оказаться в обычном отряде где-нибудь в зоне общего режима — так же чревато, как красной девице — очутиться в пьяном кабаке. Статья у тебя, Зайка, паршивая, сто семнадцатая… соучастие в групповом изнасиловании несовершеннолетней. Даже если всего лишь остановился поглазеть, выйдя вечерком на улицу, как знакомые ребята тискают голую девчонку на лавке в кустах у подъезда дома. Зачем ты, Зайка, подошел и разглядывал личико юной шлюшки, что в этом личике может заинтересовать? Узнать хотел, из какого она класса? Но девчонка, окривевшая или от пива или от косяка, увидела склоненное твое лицо и, конечно, посчитала, что и ты встал в очередь за халявским удовольствием. Возможно, она испугалась или передохнуть ей не давали — домой приковыляла пьянющей, растрепанной, изрядно накачанной спермой. Родителям, устроившим допрос, соврала, что изнасиловали, не соображая, что и делает — ведь хотела того же, пусть и не так. Назвала в числе соучастников и тебя. Так было? Так! За все надо отвечать, Зайка. Чуть сделаешь не так, все вкривь да вкось пойдет. Тебе подфартило, что к нам попал на строгач. В зоне общего режима кто сидит? Хулиганье, подонки-недомерки и недоделки… шушера короче. Там тебя определенно заклевали бы, сутками только раком и стоял бы. Из твоего очка сделали бы сборник спермы, а сколько бы членов пришлось отсосать! Или иначе — тебе нужно было бы кого-нибудь порезать, причем сразу при первой попытке опустить. Здесь у меня — ты в цене, как валютный мальчик. И более того, поучаю тебя еще уму-разуму. Перво-наперво запомни: продолжай внимательно читать уголовный кодекс и комментарии к нему от корки до корки — это для тебя лучшая страшилка. Никогда больше по неосознанке не попадайся. Всегда знай, чего хочешь, и бойся, как страшной кары, еще раз оказаться у нас. Тебе никогда не стать настоящим вором. Будешь освобождаться — никому не давай своего адреса; на вольнице найди какую-нибудь работу, чтобы хоть немного нравилась, и вкалывай до седьмого пота — так мало-помалу денежки заведутся и сотрется из памяти, как по собственной дурости попал в зону, где обслуживал лучших воров. Глядишь, со временем и бабенку подберешь, и детки пойдут — это лучше, чем петушиться на гражданке… У тебя, Зайка, отца не было, у тебя, Антон, не было, и у меня не было — это одно у нас общее. У нас к этому миру особый счет. Но не все могут потребовать оплатить этот счет по полной мере… так, ребятки, сейчас подойдут двое важных дядек, так что ты, Антон, допивай чай и пока в отряд — я позову, когда понадобишься. Ты, Зайка, встретишь их и проведешь ко мне. Угощеньице подготовь: бутылочку коньяка «Херсонес»… армянский, говоришь, есть? Неси крымский — они его предпочитают… бутерброды сделай с красной икоркой, чтобы на маслице зерна лежали в один слой, как алые бусинки, колбаски салями возьми и нарежь потоньше. Лимон не забудь так же нарезать…

Пора на свободу

Зайка мигом, расторопно и живо, бросился выполнять указание.

Между тем, ожидаемые гости подтягивались. Незаметно, как шагнул из мрака, появился Евсееч — седовласый, высокий, с проницательными умными глазами и неторопливыми выверенными движениями.

Витамин встал, побратался и усадил гостя в кресло.

— Отличная работа! — неожиданно густым басом пророкотал Евсееч, поглаживая рукой резной подлокотник кресла. — Я бы сказал — шедевр прикладного искусства.

— Возьми его себе, если хочешь. Евсееч раскатисто расхохотался.

— Возьму, коли так. И у меня есть кое-что интересное. В отряде у меня один мастак сделал точнейшую копию Кремля. На Спасской башне, блин, часы идут! Хочет подарить президенту.

— Не оскудевает талантами земля русская, и много их, как людей неординарных, на зонах баланду хлебают.

— Послушай, что еще есть в том деревянном Кремле… Там, в одном из окон, виден еще президент, белый, как лунь, большой и мясистый, точно пельмень, а через потайную дверь кучка жадных пришлых людишек с характерным профилем Авраама пересчитывают, упаковывают и отправляют эшелонами и подлодками на Запад зеленые баксы, золотые слитки. Одна из башен уже покосилась, потому что уже проваливается в те пустоты, откуда эти нувориши выкачивают нефть, металлы и другие богатства русской земли-матушки. В эти пустоты затягивается нищий и пьяный пролетарий, вместе со своими полуразрушенными и разоренными домами-хозяйствами.

— Жалко, что из дерева скульптуру сварганил… на века из бронзы отлить бы! Кстати, нас там нет, в этом шедевре? Нас, с пушкой и финкой, приставленными к виску и горлу склизких лиц с характерным профилем… скажу я тебе: не только потомки Авраама таскают денежки по своим крысиным норам — полно и наших славянских физиономий, прочухавших и уразумевших, как богатство делается… а-а, вот и Круглый.

В каптерку ввалился плотный, широкоплечий и низкорослый зэк с приплюснутой, как тыква, головой. Хотя в колонии запрещалось свободное перемещение между отрядами — все бараки с огороженной территорией — для некоторых категорий осужденных не существовало ограничений по вольному хождению в пределах жилой части зоны.

Круглый, шумно отдуваясь, побратался с Витамином и Евсеечем, сбросил телогрейку и уселся за стол. Неслышно появился Зайка с коньяком и закуской на подносе.

— Неплохо! — сказал Круглый, повертев бутылку коньяка и облизнувшись на закуску.

Витамин плеснул в прочифиренные кружки благородный напиток и дал время насладиться его утонченным вкусом, который был еще более приятен и сладостен здесь, в зоне, за семью замками, под лаем бешеных овчарок, под неусыпным надзором караула, цепенеющего на ядреном сибирском морозе.

— Пока ты, Круглый, к нам шел, мы с Евсеечем, толкуя о том о сем, приблизились к тому, из-за чего собрались. Это огромные деньги, которые уходят из моих, а значит — также из наших рук. Короче, что я сумел сколотить в первые две пятилетки мутного перестроечного времени, порциями передавал на отмывку. Эти денежки благополучно легализовались и стали ударно работать. И, должно быть, закружилась голова у тех ребятишек, что пристраивали мои денежки… и закружилась от наполеоновских планов, в которых, увы, меня нет. Под конец второй пятилетки денежки стали безвозвратно уплывать. Новые держатели моего капитала сделают все, чтобы я тут сгнил. На них работают менты, причем, как водится, главные ментовские начальники. Эта корпорация пустила щупальца повсюду, и теперь мощно идет во власть. Но, братаны, мне уже несколько лет как за полтинник перевалило, начались проблемы со здоровьем. Мне надо позарез ехать лечиться в хорошую западную клинику, иначе этот отряд пополнится еще одним убогим инвалидом. После лечения восстановительный период требуется на год и, надеюсь, потом снова смогу взяться за наше нелегкое ремесло. За те годы, в которые меня не будет, я вношу в общак порядка миллиона зелени… Евсееч и Круглый переглянулись.

— Какая тебе нужна помощь? — спросил Евсееч.

— Мне нужно содействие. Я должен сам выкарабкаться из зоны и сам разобраться с гнидами, что сюда меня упекли. Поддержка нужна, чтобы было все наверняка: здесь — чтобы выйти без проволочек, как по писанному; там, на воле — пару надежных пацанов, чтобы со своими не светиться. Я не хочу использовать своих, их осталось мало, и оставили их в качестве наживки для меня… это точно. Двое смотрящих, которых я провел в совет корпорации, купились и продались, видимо, переев черной икры, они же и помогли ментам угробить моих ребят: кого перестреляли, кого отослали в лагеря.

— Я понял тебя. Рассчитывай на мою подмогу, — произнес Круглый и посмотрел на Евсееча, тот согласно кивнул. — На нашу подмогу.

— Сначала я обскажу, как я хочу отсюда выбраться. Мне надо, оставаясь якобы в зоне, выйти на волю. Потому что, если будет официально озвучен побег мой или по какой-то халявской амнистии меня освободят, в городке нашем уж точно поднимут по тревоге половину собра, а вторая половина будет стеречь тех, к кому иду. Я уже говорил, что, благодаря моим деньгам, эти гниды обрели большой вес и влияние. Я вор, а не трусливый и злобный воришка и даже не озлобленный волк- одиночка. Я должен в любой ситуации выходить первым. И я придумал, как их всех проучить… в моем отряде инвалидов никто никогда не строит людей. Для прапоров это — одна безногая, гноящаяся масса полутел-полуобрубков, полуживых-полумертвых. Знаете же, что здесь даже шмон в полном объеме никогда не делают: сами прапора брезгают рыться в рубище гнойного инвалида, справедливо полагая, что скорее найдут туберкулезную палочку, чем запрещенные предметы. Обычно запустят солдат в отряд, и те ежатся от омерзения! Для них и здоровые зэки на одно лицо: в безликой черной робе, в одинаковых кепках, одинаково лысые и бледные. То есть чуете, куда клоню — реальна подмена. У себя в отряде я однажды обнаружил братка, похожего на меня на три четверти. Мы с ним одного роста, одинаковый разрез глаз, скуластое лицо, тонкие губы. Я лишь тертее его, взрослее, опытнее. По словесному портрету его запросто повяжут вместо меня.

— Как же ты такого раскопал? У тебя все убогие калеки: хромые, косые, чахоточные, — заржал Круглый.

— Заприметил и вырастил, — серьезно ответил Витамин. — Как мать дитя взращивал. Сейчас сами увидите. Зайка, позови Антона… все президенты имеют двойников. А мы чем хуже? У нас власти хватает, и врагов не в пример больше.

Вошедший в комнату Антон своим появлением прервал Витамина. Круглый и Евсееч жадно уперлись глазами в новоявленного двойника, отыскивая маломальский изъян. Витамин с улыбкой подошел к протеже, встал рядом и сказал, торжествуя:

— Чем мы не братья-близнецы!

— Вполне похоже, — резюмировал Евсееч.

— Ноги у тебя какие, господин Антон? — поддел Круглый.

— Покажи, — сказал Витамин.

Антон приподнял штанину правой ноги. До самого коленного сустава нога была ампутирована, и вместо нее встал искусно сделанный протез.

— Надо же! — искренне подивился Круглый. — И не хромает даже.

— Протез американский. Я выбрал самый лучший из того, что есть. Прежде у Антона была деревянная култышка, что незатейливо приспособили в тюремной больнице, где и оттяпали ногу. С таким-то горе-протезом и с костылями ходить было трудно. А этот импортный — как живая нога!

— Да, умеют делать хорошие вещи гады-капиталисты, — похвалил Круглый. — Наши капиталисты только воровать умеют, сукины дети!

— Но все равно, Антону пришлось хорошенько потрудится, чтобы протез встал влитую с ногой, чтобы и намека на хромоту не было. Пока он успешно косит под хромого, с костылями не расстается… зачем тебе костыли, Антон?

— Прокурору с судьей, что засудили, воткнуть в одно место. Сначала придумали дурацкие законы, которые защищают не нас, простой люд, потом лишили свободы, потому что хотел жить по своим понятиям, а тут, в зоне, намерены были лишить и здоровья.

— Антон, по первой ходке, — здорово побил двух гаишников, которые хотели развести его на крупный штраф или чтобы в лапу им сунул, — пояснил Витамин. — Вечерами у одного поста они пускали по дороге самосвал, груженный металлоломом выше бортов, по участку дороги с запрещающим знаком на обгон. Мало у кого найдется терпения тащиться за самосвалом, с которого того и гляди выпадет какой-нибудь увесистый обрезок трубы. Идут на обгон — а там гаишники тормозят и разводят на хорошие деньги. Антон, различив в этой ситуации подставу, вместо штрафа врезал по ехидным ментовским мордам… да так, что скулы своротил.

— Мужик стоящий! — одобрительно пробасил Евсееч. — Неужели совсем не хромает? А ну, станцуй!

Антон отбил ногами чечетку, ирландскую джигу, ни разу не споткнувшись.

— Молодца! Прямо как Александр Матросов! — похвалил Круглый.

— Маресьев, — поправил Евсееч. — Тот на амбразуру лег.

— Все равно герой!

— Ладно, иди, Антон, — велел Витамин и продолжил: — Я его сразу приглядел, как в отряд он пришел. Проверил по оперчасти, приговор вдоль и поперек прочитал. Вторая ходка к нам. Статья нормальная — убийство по неосторожности. Спор у него возник на работе с начальничком. Тот был гнида. Антон сгоряча саданул кулаком в бровь. Начальничек гнилой во всем был: упал, да и скопытился, помер от кровоизлияния в мозг.

— Я смотрю, он мужик по масти. До тебя, Витамин, ему не дотянуться никогда. Сможет ли он в натуре по базару хотя бы быть похожим, — усомнился Круглый.

— Слухай дальше. Я ему не только протез за крутые бабки пристегнул. Я тут переоборудовал одно помещение в тренажерный зал, оборудование установил самое современное, лучших фирм. Хозяин меня хвалит, дескать, забочусь о несчастных калеках, якобы создал условия в первоклассном тренажерном зале делать зэком какую-то там реабилитационную гимнастику. В газете даже пропечатали. Вор-гуманист. Вор-гуманист! Ха-ха-ха!.. Мне надо было, чтобы Антон избавился от хромоты… Он упорный. Мы составили расписание, так, чтобы ни минуты не пропало даром. Я ему сразу сказал, для чего он изнуряет себя тренировками. Понятно, что прежде — снова ощутить себя полноценным, но основное — подменять меня на некоторое время, пока я на воле кой-какие делишки подправляю. Чтобы он достойно выглядел, я его откармливал, как он воле не кушал. Видите, какой он сейчас: лоснится от удовольствия. Потом его натаскиваю по нашей фене, и полагаю, что он уже почти готов выступить моим двойником. В нашем арсенале еще несколько штрихов, которые он выкажет в последний момент преображения. В свою очередь, на замену Антону в здешнем поселке я наметил одноногого бомжишку с костылями, грязного, обросшего. Пока ходит, побирается по помойкам. Завезем его в зону. Здесь ему придется по нраву: кормежка исправная, в тепле; среди таких же бедолаг-инвалидов будет, как свой. Я с ним базарил, мол, хочешь в теплое местечко, где поить и кормить будут на халяву, вдобавок и охранять, чтобы никто кусок хлеба не отнял, братаном у нас будешь. «Хочу! Сильно хочу!» — говорит. Ха-ха-ха! Теперь дальше. У тебя, Круглый, есть прапор, надежно купленный, почти свой в доску. Под утро, когда половина караула спит, а вторая половина щурится ото сна, как слепые котята, он меня проведет через КПП. Я переоденусь солдатом-контроллером; Зайка меня загримирует — я пройду. Днем раньше завезем бродягу. Сделаем так. Я скажу хозяину, что хочу установить мощные кондиционеры в отряде.

У меня в отряде лежачие, и такая вонь бывает от жары: дышать нечем. Одновременно для караула, в подарок от нас, людей имущих, будет большой холодильник. Хозяин согласится. И ему перепадет. Например, цветной фотопринтер… в кузове будут три ящика. В первом будет кондиционер, во втором — холодильник, в третьем — бродяга. На ящиках лейблы типа: майд ин не наше, проверено таможней. Ящик с холодильником вскроем заранее и забьем до отказа вкусной снедью: твердокопченая колбаса, сало с дымком, цыплята-гриль, ветчина в больших квадратных жестяных банках, бананы, ананасы, кокосы, коньяк, водка, шоколад, конфеты россыпью. На досмотре дверцу холодильника откроют, и оттуда посыплется, как манна небесная, вкусная жратва охране. Вечно голодные солдаты набросятся на хавку. Может быть, ужрутся и упьются на месте, пока другие не набегут. Наш прапор будет на досмотре въезжающей машины. Собак он отвлечет и бродягу впустит в зону. С другой стороны ворот и его, и машину мы — а точнее вы — будем поджидать.

— Задумано красиво. Как бы в натуре срослось так же.

— Я с прошлой весны готовлюсь к этому. Получится! Потом, когда я выйду на волю, а здесь заместо меня останется Витамин-2, вы также захаживайте сюда, чтобы покалякать с Витамином-2, в чем-то его наставить, в чем-то помочь.

— Шнырь твой при деле?

— Он в курсе. Он универсальный шнырь… все, что хошь, сделает. В том числе и отсасывает с удовольствием. Такой минет делает, что девкам поучиться. К тому же, как-то сам напросился поначалу, чтобы очень аккуратно очко его раздвинул, и потихоньку приучил к этому. И, представьте, братаны, потом как кошка от меня не отходил: ластится. Юбку раздобыл, косметику выпросил. Чешется у него очко, зудит; порой у меня и желания не было: я же его пользую, чтобы не закисло и не заржавело в мужском механизме. А он же так и вьется вокруг меня. Может быть, он баба и есть. У него будь здоров очко расширяется, и чистое такое, мягкое… ну точно бабу раком загнул. Да еще оденется, как цыпа московская, накрасится, очко промоет — ну, точно девку имеешь. Я постепенно Антона к этому привлек. Тот поначалу чурался: грязно это — мужчина мужчину. Я ему растолковал, что здесь, в зоне, блатному не западло и петуха поиметь… не руками же плоть усмирять. А закостенеют яйца — сам полубабой станешь! Но Зайка не петух — он женщина! Пару раз я Зайку при нем оприходовал, потом и он скрытно от меня попробовал — видимо, у них как по маслу вышло, Зайка около него теперь вьется. У меня отсасывает, когда захочу. Антон молодой, горячий… Хотел тебе, Круглый, Зайку отдать, потому что он и в самом деле как девица: робкий, стыдливый и беззащитный. К нему надо бережно относиться, как и какой-то ненашенской ценности, а уж он тогда отплатит… к не только этим самым местом. Он у меня заместо секретаря, шнырь к тому же ловкий и понятливый, когда мою защиту чувствует. Короче, Круглый, если что-то не срастется, делайте в обратном порядке: бомжишку назад вышвырнуть, Антона на свое место вернуть. Зайку бери себе.

— Без защиты не оставим в любом случае. Я разных там тонкостей не понимаю. По мне так: коли мужик — иди работай, ежели петух — сымай штаны… но будь по твоему.

— Ну и договорились! Давайте коньячку примем за нас, за настоящих людей. Чтобы крепло наше братство! Чтобы наш закон всегда был правильнее и выше других законов…

Из клетки в небо

В зале ожидания аэропорта было малолюдно и выморочно-тихо. Элегантный господин с чрезвычайно бледным лицом и с ранней сединой на висках неторопливо прошествовал в бар и заказал свое любимое шотландское виски. В руках у него была свежая пресса, но читать было трудно и не рекомендовалось: за последние месяцы зрение катастрофически быстро ухудшалось. Тюремный врач определил, что это отнюдь не возрастная дальнозоркость, а следствие быстропрогрессирующей катаракты. В лучших клиниках микрохирургии глаза такая операция поставлена на конвейер, где на роговице глаза делают крошечный разрез в два-три миллиметра, через который производят замену хрусталика.

Проблема со зрением омрачала радость освобождения. Однако правый глаз видел превосходно. Пусть временно зона обзора сузилась, и вроде как не мешало бы черную повязку на глаз соорудить, — именно черную пиратскую повязку, а не искать клюку с металлическим наконечником. Он твердо верил в удачу: забрать свои деньги, сделать операцию на левом глазе и вернуться в зону, чтобы дождаться пересмотра своего дела в суде, хорошенько взбодрив в этот раз кого надо, и получить постановление об освобождении из мест заключения как билет в новую жизнь.

Надежда с каждой минутой перерастала в уверенность, что именно так все и будет. Пока адвокаты бессильны против беспрецедентного давления на судебные органы со стороны корпорации, возглавляемой Симой… мерзавцем Симой, присвоившим его деньги!

Объявили посадку на рейс до Иобурга. Витамин неторопливо прошел в секцию досмотра, тихо радуясь каждому мгновению вольной жизни. «Авиакомпания приветствует вас на борту нашего авиалайнера» — лаская слух, неслось из динамика. Возвращалось давно забытое ощущение комфорта свободной гражданской жизни. Витамин уселся в меру тесное кресло и стал прислушиваться к приятному женскому голосу, истекающему неторопливой волной из невидимого репродуктора. Оказывается, в течение полета будут неустанно заботиться о пассажирах, и в подтверждении сего симпатичные стройные стюардессы выплывали в салон, как дивные феи — прилежные ученицы какой-то высшей школы мастерства — и с чрезвычайной любезностью и предупредительностью обращались к пассажирам: «Не хотите ли это, не надо ли того…»

Столичный лоск и необычная мягкость сквозили в каждом движении чудесных стюардесс, что, в сочетании с природным шармом правильных черт улыбчивых лиц и угадывающихся совершенных линий тела, безоговорочно подтверждали: полет в небесной круче будет приятен и не утомителен. Витамин, внешне невозмутимый, жадно пожирал глазами эти живые картины сладкой вольной жизни и признавал, что за семь лет, в течение которых он был брошен в черную хмурую массу зеков, произошли разительные перемены.

Прямо перед собой он увидел улыбающееся лицо стюардессы.

— Желаете газету или журнал? — спросила она.

— Нет, спасибо. Простите, вы русская?

— Да, — просто ответила девушка.

— Я семь лет не был в России. И вижу: другая страна. К примеру, здесь: подержанный старый Ту-154, а выглядит добротно, европейский сервис, а вы не иначе, как парижанка!

Стюардесса просияла чудесной улыбкой и сказала:

— Спасибо. Наша компания многократно выходила номинантом в конкурсах на качество услуги и прошла международный аудит по безопасности авиаперевозок.

— Ни минуты не сомневался, что компания ваша титулованная. Простите еще раз, что отвлекаю вас, — быстро, словно спохватившись, проговорил Витамин, и тут же мысленно обругал себя: «Зачем высвечиваешься, привлекаешь внимание, у тебя конкретная цель и ситуация на острие ножа».

Оставалось прикрыть глаза и погрузиться в приятные раздумья.

То, с какой легкостью он выбрался из зоны, было не случайной удачей — в течение года перебирал в голове детали побега, отлаживал и отшлифовывал, собирал из отдельных кусочков апофеоз исхода, триумф несгибаемой воли. Продолжением этого будет еще реализован план, как выпотрошить Симу. Однако уже готовый план оставлял странные ощущения. Вновь и вновь пробуя, в чем состоит закавыка, Витамин дивился настойчивому наваждению: вдруг, словно из мрака выплывали две или три фигуры, скрытые непроницаемыми масками, и поведение их казалось непредсказуемым. Окажутся ли эти, пока невнятные, призраки умнее, хитрее, изворотливее? Какой могучий козырь в их руках?..

А пока что он наслаждался счастьем дышать свободно и легко на высоте 10000 километров. Выше птиц, за полетом которых с замиранием сердца он любил наблюдать в зоне! Сейчас миловидные стюардессы принесут горячий завтрак, к которому он заказал двухсотграммовую бутылочку коньяку… Как он любил дальние поездки на самолете, поезде, корабле! Возвращалось ощущение молодости. Самой заветной мечтой было комфортно плыть на грандиозном белоснежном лайнере и лечить отягощенную своеволием душу бескрайними просторами океана.

Обогнуть весь шар земной в неспешном плавании. Он, убеленный сединой джентльмен, не нуждавшийся уже более ни в чем, как в сладостно-сонном покое и созерцании совершенной природы. С джентльменом может быть чудесная молодая спутница… В зоне Витамин много читал, вследствие избытка свободного времени, и порой делал пометки на страницах. Когда в глазах стала появляться мутная рябь, он велел Зайке читать вслух, причем выразительно, проникая голосом в интонацию автора. Зайке вскоре пришлось по вкусу такое выразительное чтение. С превеликим удовольствием они оба проглатывали одну книгу за другой. Однажды Зайка взял для чтения книгу по своему почину… Витамин недолюбливал книги такого рода и слушал вполуха. Запомнилась парадоксальная идея: отказаться от любимого, чтобы получить еще более любимое, — чтобы что-то найти, следует сначала что-то потерять. Значит тайная задумка его, Витамина, вполне может служить практическим толкованием столь изощренной мудрости.

Он-то считал, что есть устоявшиеся твердыни, основа основ, чем поступаться нельзя. Воровская вера была поколеблена даже не этой мудреной книжкой — устрашающим валом событий, что были подобны голодной осатаневшей стае крыс, замерших на мгновение, приготовившись сломать последнюю преграду.

Не иначе как пришла пора перемен и в его жизни. Благоразумнее отринуть прошлое и заняться тщательно своим здоровьем, и последние ниточки, что осталось обрубить — это деньги. Его деньги, добытые в мутной воде золотой лихорадки приватизации, деньги, перепорученные молодым и грамотным бизнесмену и бизнес-вумен, следуя устоявшейся истине: деньги — это капитал, который должен пухнуть, словно арбузы на бахче. Видимо, чем больше денег, тем труднее делиться. С тех пор, когда он выбрал из толчеи предпринимателей самых-самых: пронырливого Симу и шикарную красавицу и умницу Алису, вручил им поэтапно сумасшедшую сумму денег под устный договор, с тех пор что-то в порядке вещей случилось, что поменяло все понятия. Прежде считалось у всех, теперь, похоже, только у нас, у воров — что нет ничего тверже и значимей данного в поруки слова. И эти оставшиеся все, граждане былой великой страны, облапошивают друг друга, кто как горазд.

«Вернуться бы снова в те годы, в тот короткий период, схожий с языческим празднеством Ивана Купала в строгой православной Руси. Кто знал суть событий, действовал наверняка. Демонстрации, изобличения в прессе сильных мира сего, почивших и здравствующих, ветер демократии, свободного слова — это для одурачивания основной массы граждан. Наш некогда слаженный тройственный союз — Сима, Алиса и я, понимал: надо успеть, пока народ опьянен свободой словоизлияния, прибрать к рукам побольше его достояния по наспех сварганенным законам.

Ох, как круто пошел вверх бизнес у моих ребяток! Сима быстро наладил хорошие связи с местными чиновниками. Наш альянс стал многоглавым, многоруким и непобедимым, как страшное чудище, и стал поглощать один за другим заводы, фабрики, строения и месторождения. Очень скоро мы поняли, что сырьевые предприятия будут иметь хорошую перспективу… в короткий срок была создана огромная корпорация. Скорее, как только подпитка моими деньгами стала не нужна, вот тогда и начали потихоньку оттирать. Стервятники! А что, если бы я не различил бы среди тьмы ларечников каких-то Симу и Алису?.. Я же им стал все равно, что папа: нашел, сберег, защитил, обеспечил зеленью, помог в лихой скупке недвижимости, как убойная силовая поддержка. А как ножка у них стала барская — турнули, гниды, барской уже ножкой на берега Енисея, чтобы скукожился в один из лютых сибирских морозов. Это ли не черная неблагодарность? Алиса одно время млела от меня… или как там — таяла! Студентка-отличница! У нее в крови быть первой и в учебе, и в жизни… когда я с шиком подъезжал на роскошном мерсе к дверям института, который она заканчивала, она выпархивала на крыльцо яркой нездешней пташкой, небрежно удостаивая чести подвезти ее. И я катал с ветерком, да так, что стыла и вскипала в жилах кровь… будто это было вчера. Сколько же лет прошло? Каких-то лет пятнадцать или десять… или около того. Она была чистюля и не выносила вида крови. Вот уж налицо лицемерное советское воспитание: вдалбливать в голову с пеленок одни ценности, а реально учиться у нас как делать все с точностью наоборот. Я делал то, что ей претило, но без чего ее благополучие рухнуло бы в мгновение. Я говорил, что с сожалением прибегаю к насилию, удовольствия не испытываю. Хотел бы дождаться времени, когда не будет нужды ни грабить, ни убивать, а жить с такой распрекрасной красавицей Алисой. Она лишь смеялась. Она манила — и ускользала. Разве вор может любить? Матерый вор втюрился по уши в смазливую девчонку! Непонятная тяга была и остается к ней. Она не верила, что в каждом сердце есть зачаток любви. Об этом мы с Зайкой как-то читали… якобы однажды приходит внезапно время, когда жадно хочется любить. Она держалась на дистанции, всегда находила уважительный предлог ускользнуть, не порывая совсем. Я всегда оставался в недоумении. Почему? Катаемся не слишком быстро, цветы не те дарю, кабаки не такие шикарные?.. Хотя из мотора выжимал всю мощь, цветами завалил так, что у нее началась аллергия, лучших кабаков в нашем городе не было… или она боялась? На моих руках слишком много крови. По прошествии десятка лет понимаю: моя привязанность осталось, и в сердце живет надежда на серьезные чувства и отношения. В памяти ее вид, как живой! Я иду против своих правил. С ней я выйду из воровского закона. Обладая таким даром, как Алиса, уже больше ничего не надо. Я ли это говорю? Типун мне на язык. Но почему бы и нет? У меня было все, кроме любви: баснословные деньги, огромная власть, по мановению моего пальца решались судьбы. Я мог казнить и миловать. И красоток стоящих повидал и перепробовал немало. Они любили фальшиво: кто из-за денег, кто из-за страха, кто из любопытства. Я как будто должен быть пресыщен жизнью… отчего же, мать такую-растакую, тянет к Алисе? Как и из чего рождается эта самая любовь? Что это за диковинка такая, что не купить за деньги и не выиграть в карты? Не фуфло ли это, пустые россказни. Я верну все свои деньги. Я поставлю Симу на колени. Она сама приползет… нет! Придет ко мне. Потому что идти больше ей некуда, только снова в ларек. Ха-ха! Подожди, она еще мне детишек нарожает. Впрочем, не очень-то я люблю этих оголтелых сорванцов. И зачем они мне? Я, Витамин — единственный, как редкая дьявольская улыбка, мне суждено умереть, не оставив клонов…

Так, в сторону лирику и сопли. Из Симы вытряхну деньги, потом сделаю урода, безногого калеку, загримирую его многодневным избиением, чтобы потерял свой барский норов; Минееч пробьет ему очко дубинкой ментовской… и отправлю Симку досиживать вместо того бомжишки, что завез за Антона. Антон же будет моей правой рукой здесь. Я вернусь в зону, чтобы лично контролировать обратное превращение бабочки в червяка-личинку, то бишь миллиардера Симы в петуха, потом — в червя гнойного. А потом — в окончательное ничто. Всей зоной его поимеем и утопим в параше. То есть я пацанам привезу хорошую развлекаловку. И всем этим взращенным нами нуворишам будет сделан хороший урок! Я так сделаю! Я расставлю снова всех и все по местам — или я не вор!» Прокрустово ложе

В главном офисе крупнейшей промышленно-финансовой корпорации с некоторых пор стали твориться странные вещи. Среди глубокой ночи вспыхивал свет в окнах и ровно кто-то методично обыскивал кабинет за кабинетом, сейф за сейфом. Генеральный директор корпорации Сергей Владиленович Саламатенко каждое утро нервно недоумевал, слушая доклады начальника службы безопасности. Что за чушь он несет? Что за мистическая напасть!?

Однажды утром Сергей Владиленович открыл ключом опломбированную дверь кабинета, прошествовал к исполинскому столу и, прежде чем водрузить себя в троноподобное кресло, обнаружил на полированной поверхности столе смачно нацарапанную надпись: «СИМА — СУКА».

Он, всесильный бизнесмен, потрясенный невообразимым посланием, пальцами трогал глубокие порезы, водил ногтем по впадинам букв, не в силах поверить в реальность происходящего. Юношескую кличку знали немногие.

Сергей Владленович немедленно собрал в своем кабинете совещание из пяти директоров корпорации. Солидные люди, составляющие высшее звено руководства, обступили стол и, сдерживая смех, все-таки нахмуренно рассматривали дерзкую надпись, так же ничего не понимая, и затем почти одновременно посмотрели друг на друга, точно спрашивая: «Классная работа!» — «Не ты сделал?» — «Нет, что за чушь» — «Может, ты сбрендил?» — «Зачем? Бабосами карманы полнятся, как жир прибывает у обжоры».

Сима разрядил обстановку, сказав спокойно и с достоинством наделенного недюжинной властью человека:

— Коллеги, сейчас, накануне выборов в Думу мы должны быть едины, как никогда. Можно ожидать любую провокацию. Нашим соперникам на руку любая склока у нас. Тот, кто это сделал, резонно полагал, что только вы пятеро имеете право беспрепятственно входить в этот кабинет. Значит, есть еще кто-то шестой, кто может обладать такими же правами и возможностями.

— Шестым среди нас может быть только Витамин.

— Витамина мы закрыли. Отправили подальше. Он усиленно разлагается в суровом Красноярском крае. Давайте-ка, справимся о его самочувствии, — и Сима набрал номер телефона начальника колонии.

— Я рад тебя слышать, полковник… что ты говоришь?.. Все еще подполковник. Это поправимо. Пройдут выборы, и мы замолвим о тебе словечко. Хочешь получить контр-полковника?.. Нет такого звания, говоришь… будет! Сделаем: внесем в Думу предложение. Сколько там более чем странных законопроектов рассматривается, наверное, чтобы только воду в ступе подольше толочь. Одни дурацким нововведением больше, одним меньше — какая разница!.. Что!? Говоришь, устраивает полковник? Будь же по-твоему! Для нас ты почти генерал! Как дела у нашего подопечного, завхоза инвалидов?.. Прекрасно. Прекрасно в смысле статус-кво. А не было ли у вас побега в ближайшее время?.. Невероятно! Неужели за тридцать лет не было ни одного побега!? Добре, будущий генерал. Будут проблемы — звони.

Сима аккуратно положил телефонную трубку на место и обратился к собравшимся:

— Предлагаю установить видеонаблюдение во всех коридорах и лестничных маршах. Усилить охрану.

— Еще на каждый этаж по бультерьеру.

— Передерутся друг с другом. А вони сколько от них будет!!

— Ничего сверх ординарного принимать не будем, иначе и в самом деле попадем в прессу. Должно быть обыкновенное усиление охраны в преддверии выборов.

Когда Сима остался один в своем кабинете, он впервые за долгие годы ощутил смутный страх. В последующие дни, несмотря на удвоение охраны, продолжали появляться ночные гости. Кто-то пустил слух, что в офисе разбушевался барабашка, да не один, явилось растревоженное привидение из душ убиенных, разоренных, обманутых. Администрация обращала эти россказни в шутку, дескать, от напряженного ритма работы у кого-то слегка едет крыша.

Рабочий день у Симы начинался с доклада начальника службы охраны.

Сима уже склонялся к тому, что вскипает кровь в голове именно у начальника службы охраны. Как-то он продемонстрировал боссу ночную видеозапись. В одном эпизоде было какое-то непонятное движение, точно оживший сгусток мрака переместил свет и тьму с одного места на другое, стены всколыхнулись и раздвинулись, в образовавшуюся ломаную щель перетекла некая сущность с багровым оттенком.

— Что за чертовщина! — поморщился Сима. — Это помехи. Настройте хорошенько аппаратуру, чтобы она не снимала сюжет из фантастического апокалипсиса или же сцены из мистического триллера. Все должно быть понятно и очевидно.

— Есть! — взял под козырек бравый начальник.

Но сделать понятным и очевидным, что происходит ночами, не смог. Это нечто приходило из ночи в ночь, оставляя после каждого визита зловещие знаки.

Наконец, однажды в своем закрытом сейфе Сима увидел на внутренней стороне мощной бронированной дверцы приклеенный скотчем листок бумаги, на котором крупными буквами было написано: «Привет, гаденыш! Это я — Витамин. Пришел за своими деньгами, Ты успел посчитать долг свой? Время пошло. Сколько недодашь — столько дырок будет в твоей растолстевшей заднице. Даю ровно три дня, чтобы подготовить счет. Далее скажу, куда следует перевести деньги. Учти, мне терять нечего. Ко дну пойдем вместе».

У Симы безвольно опустились руки. Внезапно перед ним почти зримый и осязаемый встал Витамин, жестокий и несгибаемый, с едкой дьявольской усмешкой. Чувствуя неимоверную слабость, Сима мелкими шажками кое-как добрался до своего массивного кресла босса и скорее откинулся в его широкие и мягкие объятия, упал в свое сидячее ложе с закрытыми глазами и возрастающим шумом в ушах.

Ему действительно стало страшно, земля реально уходила из под ног, и в зияющее мрачное небытие проваливалось и это кресло босса, и телефонный коммутатор с филиалами корпорации. Сима тяжело задышал. Кошмарные мысли тяжелым гнетом выдавливали все его благополучие.

«Что!? Из-за воскресшего бандюги мощная корпорация будет рассыпаться на песчинки!? Тысячи людей лишатся работы, в региональной экономике образуется огромная брешь. Ну, был Витамин из числа создателей корпорации. Если его засветить в наших рядах — представляю, какой радостный поросячий визг появится в нашей прессе. Уличили! Подсидели! Ату их! Чтобы другим, не менее грязным, занять наше место. Этот бандюга выпустил кровушки с целое озеро. Его тюремный срок должен измеряться веками! Еще бы год — и ему не добраться до меня никогда. Проклятие! Почему мы сразу не убили его? Тогда он был слишком авторитетным вором. Ныне же воров изрядно потрепали, и многие из них мутировали в бепределыциков. Проведена серьезная работа по расшатывания воровского авторитета. Но этот!.. Наверное, настало время убрать Витамина в преисподнюю. Эх, что же я не догадался сделать это в зоне: спровоцировать нарушение режима, посадить в штрафной изолятор, а оттуда его уже бы вынесли вперед ногами. Похоже, надо ставить не видеокамеры, а на каждый этаж по стрелку. Он же сам лезет на рожон! Теперь любой мой охранник имеет право всадить ему пулю в лоб. Он это понимает. Он где-то здесь, но почему-то я не могу его увидеть. Не поехала ли у нас у всех крыша? Не продался ли кто-нибудь из наших? Зачем, опять же? Не может он заплатить больше денег, чем плачу по совокупным результатам труда я. Стабильная зарплата и гарантированная работа на долгую перспективу — это дорогого стоит. Его гонорар за измену корпорации не дороже тридцати серебренников. А ведь он вполне мог положить пакет со взрывчаткой в сейф! Получается, что я в своем офисе ежедневно рискую жизнью. Уже и поздно искать отморозка, который бы прикончил Витамина, несмотря на его воровские регалии. И самому бесполезно брать пистолет, из которого и стрелять-то толком не умею. Впрочем, у меня в арсенале другое оружие…»

Сима с остервенением разорвал на мелкие клочья послание Витамина. Вызвал начальника службы безопасности, не сдерживаясь, накричал на него и пригрозил увольнением с паскудной записью в трудовой книжке.

Смутное ожидание беды возникало повсюду: в шикарном бронированном лимузине, в собственной квартире элитного дома. В квартире вдруг сгорела электропроводка, лишь чудом удалось избежать пожара. На следующий день в его новенький, сверкающий свежей краской лимузин въехала на полном ходу потрепанная «Жигули» и рассыпалась тут же на болты и гайки, агрегаты и механизмы. Сима успел разглядеть сбегающего с места аварии водителя — совок! Таких еще тысячи колесят по улицам. Сима степенно вышел из машины и взглянул на часть кузова, принявшего удар: всего-то небольшая вмятина с содранной краской. Крепка броня! Может быть, этот новый способ утилизации отслужившей срок машины отнюдь не проделки Витамина? Сразу же за этим происшествием остановился лифт между этажами и погас свет. Из-под ног повалил густой едкий дым. Сима вышел из кабины лифта с лицом покойника. Он отчетливо понял — это демонстрация силы. Уже с десяток раз и всего-то за пару дней он мог бы распроститься со своей драгоценной единственной жизнью. Отныне каждый день таил в себе новый вариант покушения на его, дорожающую с каждым мгновением, жизнь.

Невольно возникало давно похеренное чувство почитания, а то и что-то сродни уважению перед несгибаемым, изобретательным на жестокость Витамином. Под занавес напряженного дня он извлек из сейфа второе послание Витамина, короткое и ошеломляющее: «Выбери смерть».

Ледяной ужас сковал Симу. В течение дня он стоически поджидал реализации весточки Витамина, пробуя предположить, что будет на этот раз: отказ в компьютерной сети, прорыв воды в здание, разрушение канализации и затопление кабинета фекальными массами с невыносимым тошнотворным запахом. Может быть, свора бешеных собак разорвет его в клочья?..

На ночь Сима стал выпивать по две рюмки коньяка, и вроде как краткое коньячное умиротворение переходило в спасительный сон. Под самое утро, когда сон наиболее целителен, глубок и приятен, Сима неожиданно пробуждался, и мысли с бешеной силой бились вокруг мерзкой твердыни с дьявольской физиономией Витамина. Сна как не бывало. Сима вставал, выпивал чашку кофе и садился за компьютер — работать. В девятом часу, когда надо собираться в офис, он с трудом противился грузно наваливающейся усталости от недосыпания и изматывающей тревоги. Хотелось одного: вернуть покой и здоровый полноценный сон. Что же делать? Взять отпуск? Уехать? Сдаться, приняв все условия Витамина? Убить его?.. Есть, правда, еще один способ — как сюжет для хорошей драмы.

Оставался один день до назначенного Витамином срока, и становилось ясно: последний способ, который берег как золотой резерв, только и подходит. Пробудившись по обыкновению уже в четыре утра, Сима взял телефон и набрал заветный номер…

Низкочастотный зуммер мягко и вкрадчиво взывал к вниманию. Алиса не хотела брать трубку, чтобы не тревожить сон любимого и не внести в окутывающие очарование чуждые звуки другого мира. Ей было необыкновенно хорошо в сладкой полуяви-полусне раскинуть в объятиях Влада утомленное блаженством тело, ставшее словно невесомым и обретшим одну из форм вечной, неведомой жизни. Все вопросы решены, все понятно, цельно и органично. Разорваны путы, отравляющие естественность и чистоты желаний и помыслов. Вместе с Владом, благодаря чудесной любви, выстроен незримый заслон от безумной и порочной жизни. Найдутся ли настолько хитроумные искусители, способные взломать секретный код любви?

Ей нравился Влад до безумно-радостного самоотречения. Она с тихим невнятным восторгом любовалась его сильным, пропорциональным телом. Когда же его руки сжимались за ее спиной — безбрежная радость проникала в каждую клеточку тела. В том мире, из которого сейчас идет звонок, спокойная неторопливая речь Влада, его вдумчивый несуетливый подход ко всему и вся наполняли Алису светлым чувством благодарности.

Теперь у нее есть все, что можно пожелать от этой жизни: счет в банке с многозначными цифрами в европейской валюте; работа, позволяющая этот счет планомерно увеличивать и любимый… любимый! Любимый!! ЛЮБИМЫЙ!!! Он — властелин ее сердца, и странным образом окрашивает ее чувства светлыми, яркими красками бесконечной радости.

Алиса верила, что та изначальная всеобъемлющая сила, которую бабушка по отцу называла триединым Богом христиан, а бабушка по матери неистово верила, что провозвестник ее — Аллах, не иначе как открыла им тайну вечного блаженства. Сумеют ли они сохранить и упрочить милость высших сил? Ее мужчина — это вершина всех жизненных благ, в нем все, от макушки до пяток, обожаемо и бесценно. И теперь, в самом деле, они срослись телами на самом сложном энергетическом уровне. Разъединить их можно только ножом — эдаким здоровенным полуметровым ножищем садануть с размаху по живому, как палач расчленяет жертву…

…Отчего же так назойливо гудит телефон? Алиса осторожно выскользнула из постели и на цыпочках, чтобы не разбудить Влада, взяла противную трубку, ушла в другую комнату, села в полумраке в кресло и сказала, словно в пустоту: «Говорите».

— Доброй ночи, Алиса… Она усмехнулась.

— Сообщаю тебе, что корпорация согласилась с вашим предложением о реструктуризации. Мы отдаем вам во владение созданный вами на руинах сраной городской столовой развлекательный центр. Складские помещения в отдельном здании возле столовой пока оставляем за собой. С вашей стороны должны быть выполнены два условия. Первое: передачу недвижимости оформляем по старой оценке, то есть считаем самооценкой ваше переоценку вверенных вам активов… основных фондов. У корпорации должна быть безупречная репутация. Никто не может рвать ее на куски даже таким изощренным способом, какой придумали вы. Строения в центре города дорогого стоят. Вы всего лишь опередили наши планы по реконструкции, и пустили на это не свою прибыль — нашу. Но, принимая во внимание твои прежни заслуги, — как-никак, вместе начинали, — будем делить и разводить наш бизнес цивилизованным путем. Зачем нам склоки да раздоры? Это только в радость желтой прессе, им как хлеб любая наша заморочка. Я ныне все чаще склоняюсь над идеей, что надо уметь отдавать и прощать. Я полагаю, ты в должной мере оценишь наш жест. Второе условие: вы продолжаете активную избирательную компанию в наших интересах. Я тебе вверяю два района — в них должны победить наши кандидаты. Избирательную компанию финансируете из своих средств. Якобы на вашу избирательную деятельность мы перечисляем один миллион ненашенских бабосов. Эти деньги наличкой ты передашь в указанный адрес; платежка пройдет через вас, но предназначена нашим потенциальным компаньонам, вы лишь переадресуете. Не думаю, что в этом есть какой-то существенный криминал. У меня пока все.

— Выслушала тебя внимательно. Первый вопрос такой: почему ночью звонишь? Что, не хватает дня для решения проблем?

— Я, вроде бы, извинился. Если нет, то извини. Ночью люди лучше понимают друг друга.

— Ночью я предпочитаю спать. Хорошо, будь по-твоему, раз начали — давай и закончим. Мы предполагали с Владом такой расклад, кроме миллиона твоих, так называемых, бабосов. Странно, ты нас втягиваешь в избирательную компанию на наши же деньги, а те деньги, которые должны поступить нам, мы отдаем неизвестно кому. Я подобных схем стараюсь избегать.

— Ты прекрасно знаешь: у нас давно уже вполне легальный бизнес. Что же ты, подумала, что мы взялись приторговывать оружием, наркотой? Единственное, в чем нас могут укорить — приходиться избирательно греть чьи-то карманы. Считай, что этот несчастный миллиончик — из того же рода. Здесь важно не ошибиться, кому дать.

— Ну, хорошо. Похоже, я с тобой соглашусь. Позвоню днем и скажу окончательно. Например, для Влада не все равно, кто войдет во власть… в отличие от меня. Я не вижу большой разницы в кандидатах: одни пустые словеса и демагогия. И неприкрытое взаимное лоббирование.

— О\'кей! Ты всегда была умницей. Мы с полуслова понимали друг друга. Мы больше преуспеем в сотрудничестве, чем во вражде. Не ровен час, еще придется сыграть в четыре руки.

— Сомневаюсь.

— Не зарекайся. По большому счету — жизнь непредсказуема. Честь имею откланяться!

Сергей Владиленович положил телефонную трубку и с вальяжностью, присущей крупному бизнесмену, развалился в кресле. Прикрыл глаза и в воображении стал разворачивать картину будущего.

Он разыграет первосортную драму и, не замарав ни пальчика, сбросит с себя дурно пахнущее ярмо. Станет чистым, ровно младенец. Вздохнет свободно и легко, расправит плечи и устремит мудрый доброжелательный взгляд на своих избирателей — мутную массу народа, в большинстве своем живущего в нужде и лишениях.

«Как легко в голове и сердце, во всех членах моего уникального эго. Слышал, что так же хорошо и легко бывает после отпущения грехов и причащения в церкви. Однако мне оказалось достаточным спихнуть окончательное решение проблемы другим героям дня: они-то и помолятся, и причастятся, и искоренят начатки зла и тщеты… или кто-то за них помолится, как за безвременно ушедших из нашего склочного мира. Я направляю друг на друга две разноименные силы. Они схлестнутся и освободят простор мне — будущему великому финансисту, а быть может, и государственному деятелю, чье имя останется в анналах истории, кого увековечат в белом мраморе, а затем и в бронзе.

И кто будет знать, откуда у меня выросли ноги и крылья!? Кому будет ведомо, что отдал на заклание своих лучших партнеров во имя Золотого Тельца, как священную и ритуальную жертву.

Кто будет знать, что послужило компостом для моего состояния, богатства, власти?! Никто. Кровь смоет следы. Действительно!»

Тут Сима едва ли не вскрикнул.

«В этом великая суть! Завтра направляю роковые стрелки друг на друга. Останется четко отслеживать разворачивающееся действие, и быть готовым чуть-чуть его подкорректировать.

Я это смогу! Я сделаю! Я чемпион! Я первый из первых! Я лучший! Я избранный! Моя опора — мой гибкий ум; не Бог и не дьявол — а мое серое вещество в черепной коробке. Правда, отчасти беспокоит Влад… не нашенской он породы. Охмурил Алису. Повернул бизнес с ориентацией на какие-то человеческие ценности. Он-то и должен сойти со сцены. Ему не помешать нам делать свой бизнес, жестокий и беспощадный, какой некогда была пролетарская революция. Насилие голытьбы, этой массы отстоя и фуфла, возвращается бумерангом. Жалеть некого. Чем скорее одни съедят друг друга, другие сопьются, тем лучше. Дешевой рабочей силы полно и в средней, и в дальней Азии».

На следующее утро бизнесмен Сергей Владиленович оставил в своем сейфе, превратившимся в почтовый ящик, послание:

«Любезный друг Витамин! Твоя игра в невидимку мне понравилась. Благодарю за полученные острые ощущения. Я безумно рад, что ты вернулся в наш тихий и добрый дом. Не знаю, почему ты не хочешь удосужить нас своим явным присутствием? Твоя стойкость впечатляет! Я не ошибся, что когда-то имел общие дела со столь неординарным человечищем. Но к делу, довольно лирики.

Тут в сейфе, в оранжевом пакете, ключи от загородного дома — он твой.

В гараже твоего уже дома увидишь автомобиль твоей любимой марки — бери и владей.

Через три дня на указанный адрес придет миллион.

В черном кейсе — бабосы на текущие расходы.

Корпорация передает тебе пакет акций стоимостью около двух миллионов долларов на право долевого владения реконструированным досуговым центром. Это мощный развлекательный комплекс с аквапарком и элитным

рестораном. Следующая очередь строящегося центра в недалекой перспективе — крытая горнолыжная трасса.

Этот центр будет твоей землей Санникова. Попробуй и сумей справиться с этим имуществом.

Дарю тебе двойную радость: оставшимися акциями владеет твоя бывшая пассия — бесценная Алиса. Правда, у нее теперь крутой бойфренд. Они, как это раньше говорили, любят друг друга, как Ромео и Джульетта… ха-ха, хи-хи! Однако эти сопли, этот детский насморк лечится просто — не мне тебя учить. Кто из вас круче — не знаю. Решайте сами. Он спортсмен-разрядник, и толково взялся за бизнес.

Теперь мы с тобой квиты.

Учти, моя жизнь также дорогого стоит.

Отвали от меня и забудь дорогу ко мне.

Но доведется увидеть тебя респектабельным господином с тросточкой, во фраке и сигарой — мой учтивый поклон будет незамедлителен.

Итак, прощай и здравствуй, как можешь.

С уважением — Сима».

Сергей Владиленович закрыл сейф и подошел к окну. Город лежал перед ним, словно сломленная женщина, которой только и осталось, что услаждать его, единственно его драгоценнейшую жизнь. Или, быть может, город был, словно спящий младенец в колыбели. И он, Сима, будет пастырем неразумному дитяти, потерявшему своих истинных родителей. «А кто захочет своевольства, тот его получит! Захлебнетесь в нем! И я снова пройду по вашим спинам. Даже страшно интересно, сумеет ли Влад отстоять себя, свою правду…»

Окрепший телом блондин Сима в безупречном сером костюме и эксклюзивных ботинках от знаменитой фирмы вольготно развалился в исполинском кожаном кресле и с наслаждением курил толстую кубинскую сигару, потягивая светлое шотландское виски, которое с некоторых пор стал предпочитать. Он тоже любил ароматный и вредный для здоровья дым сигар за внезапную бодрость ума, приходящую вместе с легкими клубами горящего элитного табака. Как будто так же горела его жизнь, оставляя тонкое внезапное удовольствие.

А малые порции превосходного виски позволяли обострить ум и сгладить острые рифы бесконечных проблем, которые он научился решать, соединяя одну проблему с другой. Осталось из последней схватки, где будут искусно стравлены Витамин и Влад, выйти окончательным победителем. А затем его десант будет планомерно и бескомпромиссно расширять и укоренять зону базирования на этой многострадальной землице, превращая амбар противоречивых ценностей в строгие и беспощадные правила…

Инженеры человеческих душ

«— Люди забыли эту истину, — сказал Лис. — Но ты не забывай: ты навсегда в ответе за тех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

— Я в ответе за мою розу… — повторил Маленький Принц, чтобы лучше запомнить…Все это загадочно и непостижимо. Вам, кто тоже полюбил Маленького принца, как и мне, это совсем, совсем не все равно: весь мир становится для нас иным оттого, что где-то в безвестном уголке вселенной барашек, которого ты никогда не видели, быть может, съел не знакомую нам розу».

Антуан де Сент-Экзюпери

Это было в Париже. В меблированных комнатах гостиницы N расфуфыренная дамочка средних лет читала газету. Помнится, раньше-то она поминутно удивлялась: чего это ее на газеты потянуло? Еще раньше предпочитала чтению забавную арифметику из веселого хруста кредиток и шуршания слюнявых помятых денежных купюр, выдаваемых клиентами за интимные услуги. Счетная наука была как единственным развлечением куцего ума, так и помогла сколотить какой никакой, а капитальчик.

Мишель вдруг подвернулся — оплела, обласкала, поклялась.

Сбежали вовремя из совдеповской России.

И вот она при муже да в Париже постигает таинство чтения. Чудно как! Буковка к буковке — сложилось слово, слова садятся рядышком — получилась новая жизнь, точно такая же, что и была, о чем мечталось-фантазировалось. Сотни глаз будут также читать, и ее слова отзовутся в их словах. Магия искусства! Золотой дождь монет! Правда, несколько с замедленным действием. Скажем, могучий джин из лампы Алладина от прикосновения хозяйской руки тут же является для немедленного исполнения любого желания. Деньги обладают той же силой: телефонный звонок и — нате, получите желаемое, с одновременным списанием с банковской карты энной суммы. Не допускайте обнуления счета — и самые заветные желания будут исполнены.

Есть чудаки, которые утверждают, что не все можно купить. С каждым поколением таковых становится меньше. Эти странные люди не от мира сего либо пишут шибко умные книги, либо перемещаются в религиозные конфессии. Там, может быть, и сокровенное знание, и символы веры, заповеди, ответы на все вопросы, путь восхождения к святым высотам… монастыри, высокие стены, таинства, литургии… а здесь — бездна искушений, сладких на вкус! Где уж тут устоять от соблазна вкусить рай на земле прижизненно, а не пожизненно.

«А что, если замутить оригинальный путеводитель между Богом и дьяволом, между высшим и низшим? — подумывала дамочка. — И название готово — «Кошка, которая гуляла сама по себе с алой розой под хвостом». Ах, какой жизненный пласт у меня хранится в памяти! На целый эротический сериал материалу хватит. Лишь бы на порно не сбиться, потому что этой низкосортной хавалки теперь — как грязи в России. Я в бытность мою все свои молодые года подчистую была первой звездой лучшего секретного борделя. Суперинтердевочкой! Что за клиенты у меня были! Генералы, сенаторы, поэты и писатели! Об такую шелупень, как мастеровой люд, никогда киски своей не пачкала. Бывало, с матросней путалась — это как самосаду покурить — иногда для разнообразия пойдет. Но главная моя жила была — высшие чиновники всех министерств… ну, и называющие себя литераторами похаживали. Не потому ли мне так и хочется в их ремесло прыгнуть? Они там о какой-то неземной любви гуторят, — сами-то ко мне лыжи вострят! — а я им свою самую что ни на есть земную любовь впендюрю. Причем, это не выльется в эротические мемуарчики паскудной жизни продажной девки, дабы кому-то на усладу сгодились мои опусы, как прежде сгодилось тело — это будет литературное произведение с изысканной эротикой. Иначе, зачем я во Францию сиганула с дурачком французом? А затем, чтобы европейского шарму добавить, любовной романтикой насытиться…

Подружку себе нашла, местную журналистку русского происхождения. С ее участием поплывем по волнам моей шальной сексуальной молодости. Я ей буду истории вслух наговаривать, она — это на бумагу переносить, что-то поправит, как-то слова переставит. Глядишь, и собственную книгу сделаем, запустим, раскрутим ее — денежки ручьями в карман потекут. Снова я при деле и при деньгах. Все поменяю в своей жизни: вместо гостиницы — шикарную виллу на берегу моря, соавторшу послать к чертям и самой следующую книгу состряпать. Мишеля также поменять поскорее на более респектабельного и богатого мужчину… первые главы уже сделаны — процесс пошел, как говаривал какой-то мой клиент».

Газеты, впрочем, она читала от скуки: оживить себя известиями о новом стихийном бедствии, волне забастовок… вот некролог попался на глаза о смерти знаменитого русского поэта. Смотрит дамочка на газетное фото и узнает: да он гостем к ней в Питере будто бы захаживал! По крайней мере, так пытается ей внушить соавторша… ну, сами понимаете — какие гости в борделе. Смотрит на фото — волнение как ураган поднимается, сердце аж выскакивает. Крепилась виду не подать… но Мишель подметил и так ласково говорит:

— Что, любимая, за слезы? Она, конечно же, соврала:

— Ах, Россия! Немытая, сирая, нищая Россия! Как меня угораздило родиться там, в той дыре, прорехе, в щели, истекающей грязной кровью. Ну, родись я здесь, в благополучной Европе, разве стала бы я срамным ремеслом заниматься? Ты бы взял меня целехонькую, в упаковочке красивых и чистых желаний.

— Ты и так хороша, любимая Жулия.

Он порой через слово называл ее «любимая», и Жуля догадывалась, за что — умела она искусством древнего ремесла побаловать. Вот, например, ступню водрузит на мужское место, и взглядом подсказывает, являя ножку свою, дескать, вот каков по красивой мощи инструмент твой должен быть сию минуту! Потом ножками основание обхватит, глянь — красноголовик мужской вверх попер. Сама ловкостью своей потешается, и клиенту необычная ласка нравится. Много, что умела, а когда ножки свои перед тем, как с естеством мужским играть, стала ароматным мылом старательно мыть, Мишель не устоял и в жены взял.

Мишель работал клерком в конторе. Работа нудная и скучная, жизнь по сути депрессивная, кабы не Жуля. Она была недорогостоящим антидепрессантом — искусством химеры любви скрашивала серые пакостные будни. Вот и сегодня, разве слезы вечером на брачном ложе он хочет видеть и утирать? Проплачет, окаянная девка, всю ночь в подушку над судьбой своей горемычной, басни рассказывать о пропадающем о каком-то таланте, а ему со своим дружком в штанах тоже, что ли, горевать? Нет уж! Мишель быстро оделся и побежал в аптеку за успокоительным средством для Жули.

* * *

А это было в Питере. На набережной Невы, как раз напротив стрелки Васильевского острова, сидели на утлой скамеечке двое влюбленных. Влюбленных пока в свою работу. Они сидели, тесно прижавшись плечами. Молодой человек в строгом костюме, белой рубашке с галстуком и в очках никак не осмеливался положить руку на трогательные девичьи плечи. В руках у симпатичной девушки был томик Александра Блока, и она читала вслух «На поле Куликовом»:

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь — стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь…

Ксения умела читать стихи так, что Александр уносился душой в поэтический простор вслед за проникновенными строками.

— А знаешь, — прервалась Ксения. — Когда Блок принес первые стихи редактору журнала, старинному другу семьи, между прочим, он его после прочтения с добродушным негодованием прогнал со словами «Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете Бог знает, что твориться!»… как и в стране. Это и сегодня актуально! Я люблю Блока, люблю других классиков, но у меня и мысли нет сотворить что-то стихотворное. Да и зачем, и когда…

Оба работали на одном из крупнейших предприятий «Росатома», на знаменитом, секретном когда-то заводе, где многое в атомной отрасли сделано впервые — до сих пор Запад и Америка догоняют… но уже догоняют семимильными шагами. Впервые в мире здесь была запущена в промышленную эксплуатацию центрифужная технология разделения изотопов урана, — в 1962 году! Чтобы сохранить конкурентное преимущество передовых технологий на предприятии, наряду с подъемом науки внедряются инновационные системы управления производством. Новое направление — это наукоемкое производство, четкий, всеобъемлющий механизм промышленной безопасности, тщательно обученный, преданный порученному делу, совершенный человек-работник. Проблема качественно изменения работника снова встает во главу угла.

Трагические события на атомной станции Фукусима, как и в Чернобыле, не повернут вспять развитие промышленности как основы социума. Две основных силы двигают прогресс вперед: рукотворная энергия в виде электричества, тепла, механической работы, и человеческая энергия в виде созидательного процесса ума и рук. Проникая все глубже в тайны мироздания, человеческий разум создает все более сложные технические устройства и, соответственно, более опасные. Нашим первобытным предкам хватало костра у чума, от которого так же мог пойти опустошающий лесной пожар. Многомиллиардному населению планеты вскоре будет недостаточно и атомной энергетики, на смену которой придет, возможно, термоядерная или другая синтезированная энергия, и не менее опасная.

Получатся, актуализация направления развития энергетики, как и промышленности в целом — это совершенствование системы промышленной безопасности, где человеческий фактор определяющий. А значит, человек — это снова арена борьбы добра и зла, света и тьмы, ума и невежества, высочайших духовных устремлений и скотского рвачества. Каков он будет, этот человек, какая разнополюсная начинка станет преобладающей? Что впереди: природные и техногенные катаклизмы, войны? Освоение космоса, Вселенной, гармонизация планеты Земля?..

Где та высота человеческих устремлений, с которой из нищей страны созидалась мировая индустриальная держава, с которой впервые был совершен полет в космос, как и многое другое…

Ксении было чуть меньше тридцати лет, Александру — чуть больше, и работали они в разных группах по внедрению нескольких модулей электронной системы управления определенными потоками производства. Работы много, сроки сжатые. Из Москвы с целевых курсов повышения квалификации они вырвались на пару дней в Питер: пройтись по памятным местам и выполнить одно важное поручение.

— Распланируем завтрашний день? — сказала Ксения и повернулась к своему спутнику.

— No problem! — весело ответил Александр и вынул из барсетки блокнот с ручкой.

— Встанем пораньше и съездим в Павловск.

— Не лучше ли в Петергоф?

— Давай, куда будет ближайший автобус, туда и рванем… к одиннадцати вернемся в Питер. Днем — Исаакий, Михайловский дворец, Храм на крови, Летний сад, побродить по старым улочкам, по набережным Невы, Фонтанки… вечером — в консерваторию, оттуда сразу в аэропорт.

— Сразу после обеда предлагаю переместиться на Литейный, там есть букинистические магазины, где поискать по списку книги Петру Николаевичу — очень важно выполнить его просьбу.

…Петр Николаевич сразу по достижению пенсионного возраста с честью ушел на заслуженный отдых и взялся за объемный писательский труд, в котором замыслил на судьбах реальных людей показать тогдашнюю высоту человеческого духа, воплотившуюся в постройку уникального предприятия, и в собственные яркие жизни, где любовь и дружба получили также уникальное развитие. Это не будут мемуары, интересные сотне-другой людей, — будущая книга соединит и крепкий художественный стержень, и эксклюзивную документальную основу, и обязательно — романтическую философию. Поэтому и был дан наказ разыскать прижизненные труды М. Метерлинка, Г. Ибсена и другие. Свое рабочее место Петр Николаевич освободил конкретно под Александра, которому передал ценные собственные практические знания: и в его годы быстрыми темпами развивались НОТ, — научная организация труда, АСУ, — автоматизированные системы управления… сейчас — почти то же самое, но другими словами и на другом уровне.

Ксения снова взялась за чтение, но севшая рядом размалеванная вульгарная девица с сигаретой в зубах на пару с тусклым джинсовым юнцом, сбила с прежнего настроя.

— Бабок нет. На что отрываться завтра? Пойти родичей тряхануть, — вяло прошепелявил юнец. — Чей-то непруха пошла сплошняком, хоть вешайся.

— А я слезаю с дури. Меня вот эта фишка прибила, — быстро сказала девица и вынула из сумки книжку. — Прикинь, какое название — «Мамзель Жюли в Питере». Из серии: «Кошка, которая гуляла сама по себе с алой розой под хвостом».

— Чей ты за беспонтовку взялась? Че, крыша протекла?

— Не гони!

— Вставляет?

— А то! Читаю и ловлю кайф, прикинь: такой раскол-бас, что прусь, как от кокса!

— Ни фига себе! И не плющит?

— Ты сам почитай!.. Уедешь!

— Кум ар у в придачу нарыть бы… давай хоть табачку… — юнец взял изо рта девицы сигарету и жадно затянулся.

Ксения с презрительным недоумением смотрела на парочку, через слово понимая их разговор. Томик Блока нечаянно выскользнул из рук и упал под ноги в лужу грязи. Ксения в ужасе закрыла лицо ладонями.

* * *

В Париже, между тем, не успев осушить слезы, Жуля заслышала шум шагов в прихожей. Удивилась: проворнее ветра слетал голубчик. Глаза подняла — и ахнула. Стоит перед ней тот, кого малохольным называла… однако теперь глазами сверкает, роста высоченного, волосы волнами вьются вокруг бледного чела. Схватила Жулия газету, на фото глянула и на пришельца. Это он, один к одному — он! Александр Блок! Бухнулась от страха на колени, завопила:

— Не виноватая-яяя!

— Отчего ты, дева срамная, имя мое всуе поминаешь? Небылицы обо мне и сотоварищах по славному литературному цеху распространяешь? Зачем расписываешь, как якобы я клиентом был у тебя? Подло так подсаживаешься к нам, чьи имена не сотрет время. Ужели не разумеешь, что прежде, чем взяться за перо, совесть и талант не мешало бы поискать в себе. Ужели не знаешь, что Муза, точно верная жена, не потерпит измены, да с такой еще, в которую как в помойное общественное ведро сливают похоть. А куда мы без Музы?!! Кому абсент, а кому звенящее слово душу греет. Напомнить тебе, что сказал наш брат француз Мопассан о неуместной женской близости, что тупит писательское стило?..

— Не моя в том вина, что грязно присоседилась я к имени твоему. Это она, она сумятицу вносит. Газетчица она, их много таких, что историю заново переписывают, ко мне в товарки набивается. Давай, говорит, бестселлер тиснем с тобой о твоей непыльной работенке. Я не прочь, но только все как было, без всяких там литературных выкрутасов… здесь газетчица, в соседнем номере, тоже Жуля, только фамилия другая… не то жидовская, не то чухонская… а может быть, и французская. Они, французы, — мамку ее за ногу, — букву Р одинаково, как и евреи, произносят: язык по-другому изгибают.

— Зови!

Так громко крикнула Жуля, что барыня незамедлительно вошла, и тут же в коридоре послышались гулкий ровный шум, как отсчет метронома, громче с каждым ударом.

Барыня была неопределенного возраста, некрасивая, но не лишенная некоторого шарма. Удлиненная талия, пухлые пальчики в широкой ладони, утонченное личико невинной девушки с плутовской улыбкой, змейкой кривившей рот.

— Пакостно даже смотреть на тебя, вижу дьявольский отблеск позади тебя… Россия! Когда очнешься ото сна!?…

Шум в коридоре нарастал, и вот открылась дверь и вырос на пороге точно глыба… кто, думаете вы, пожаловал сюда? Кого еще подняли на ноги? Глаза закройте и скажите. Кто отгадал, тот молодец… да, други мои! Именно так, бесценные мои читатели, явился он — подпольный герой русской культуры, два века известный всем и каждому, феномен русской натуры, славный продолжатель образов Баркова — «…собою видный и дородный, любой красавице под стать, происхождением благородный — его Лука Мудишев звать… не отыскать на целом свете такой балды. Сама Матрена обомлела — ну впрямь: пожарная кишка…»

Лука с почтением поклонился Поэту, вперил взгляд в двух дамочек и пророкотал:

— Эти пипетки якобы с братьями нашими из Вечного Литературного Дома амурные дела имели? А про меня забыли!!! Айяяй, девули! Сынок мой Игнат сейчас заявится. Сам попросился, давно не тешился, удаль свою не выказывал, чтобы продолжить летопись нашу. Весельчак и добряк он большой.

— Вам сподручнее, Лука. А мне еще к набережной Невы успеть, там двое тружеников милых что-то пригорюнились… — И, как блики северного сияния, исчезла тень Поэта.

Чудный звон врывался в прихожую. Да и не звон, а целая какофония звуков, когда музыканты перед самым началом выступления проверяют настройку инструментов. Здесь слышалась и серебряная россыпь литавр, и буханье барабана, и визг скрипок, и плавные рулады флейты. Лука и барышни застыли в недоумении, нарастающем с приближением дивного оркестра. Хлопнула входная дверь, и занял пространство комнаты славный малый Игнат Мудищев — неизвестный доселе никому достойный отпрыск рода Луки. Синеокий, златокудрый, косая сажень в плечах — чем не богатырь земли русской! Да и еще одним бесценным наследственным даром наделен!

Громовой хохот Луки оборвал стук, бряк, визг и скрежет, а барышни от удивления упали на диван. То, что у Луки нарекли пожарной кишкой, то, что мамзели кличут пи-пи, заглядывая милым в штанишки, у Игната было… чтобы вы думали… было дуло новейшего нанооружия, было подобие могучей напрягшейся руки с растопыренной красной ладонью, был брандспойт пожарной машины, призванной тушить пожар любви! И на этом уникальном мужском достоинстве, окостеневшем от вечного снедающего желания пустить сей аппарат в действие, висел двадцатилитровый бидон, доверху заполненный чистейшим самогоном. И в каждой руке Игната было еще по полному ведру той же ядреной хмельной водицы. Бидон болтался из стороны в сторону, обивая косяки и стены, и бряцая по ведрам. Во все лицо Игната сияла белоснежными зубами голливудская улыбка.

— Игнат, зачем столько самогона? Мы ж с тобой в завязке!

— Искупаем перед употреблением барышень, как гусары в шампанском. Весь парфюрм растворится в чистейшем спирте, вот и будет шампань. Погудим на славу!

— А не тряхнуть ли и мне стариной? Тщилась покалечить меня вдова-купчиха. Здесь, в запредельных краях, восстановились силы мои. Дебют, что ли произвести? Да-с, это точно-с; похвалиться могу моим… но, впрочем, вам, мадам, самим бы лучше убедиться, чем верить… и не верить… слухам и словам. Ну что, девули, начнем по капельке, по стопочке, по крошечке. Рядышком усядемся, с одной лишь мыслью поскорее главное начать. Глазенки, вижу, загорелись… зачем вам, девчонки, писательством себе и другим мозги пудрить? Уж если мы охочие до одного дела — давайте до конца изопьем эту чашу в натуральном мотиве…

Здесь, любезный читатель, оставим наметившееся гульбище. Компашку подобрали преотличную: проверенная в деле и запечатленная в хрониках пожарная кишка, неутомимый свежий брандспойт, готовый потушить любой пожар любви, четыре ведра эксклюзивного алкоголя, две прожженные девицы и неистребимый русский дух, не знающий меры ни в чем. Поспешим и мы на набережную Невы.

* * *

Ксюша сильнее прижала к лицу ладони и затаила дыхание. Сквозь пальцы и опущенные веки коснулись глазного дна будто бы разноцветные сполохи плывущего алого света, похожего на отдаленные блики северного сияния. Удивляясь сгущающимся оттенкам алого, она опустила ладони и широко распахнула глаза. На небо в прореху между тучами изливался чудесный свет вечерней зари, особенно прекрасной на низком северном небе. Ксюша нагнулась и подняла томик стихов.

— На страницах нет и пятнышка грязи! — восхищенно прошептала она и повернулась к Саше.

Он, повинуясь тому же чудесному воодушевлению, посмотрел в радостные очи своей спутницы, обхватил ладонями ее лицо и своими, ставшими нетерпеливыми, губами коснулся мягкой прелести ее рта. Смелеющий поцелуй впервые сомкнул устье двух чистых начал в одну созидательную жизнь.

И, странное дело, сидевшие поодаль юнец и девица с одной сигаретной соской на двоих, выронили цветастую книгу себе под ноги в лужу грязи, и с просветлевшими лицами от чего-то, прежде неведомого им, с детским простодушием взглянули на Ксюшу и Сашу — в глазах четырех молодых людей отображался один и тот же отблеск чудесного света вечерней зари, напоминавшей блики северного сияния.

От автора

Уважаемые читатели! Все остальные рассказы доступны для прочтения в недавно вышедшей книге — сборник рассказов «Пирамида преступных желаний» — М.: Издательство «Спутник +», 2013; 176 с. ISBN 978-5-9973-2554-4. Тираж 1000 экз.

В книгу вошли следующие рассказы:

Воровской десант

Чудовище, съедающее заживо

Девушка из цветочного магазина

Прозрение слепых

Моя первая учительница

Когда старость не в тягость

Мы другие

Коралловые рифы

Инженеры человеческих душ

В аннотации лаконично обозначено: «Тематический сборник рассказов уральского автора о незримой силе добра, любви и практической мудрости». Выбранный стиль изложения также предельно лаконичен и направлен эмоционально изобразить характерное в разнообразных реалиях современной жизни

Известные строки А. Ахматовой о таинствах ремесла: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…» в современном прочтении открывают тему неискоренимости подлинно прекрасного в бесчинстве человеческих страстей.

Под понятие пирамиды можно подвести как нагромождение и увековечивание всего того, что преступает идею о равенстве ВСЕХ жить счастливо и радостно, с добрыми устремлениями, так и попытку разобраться — почему это не так.

Причем, применяя принцип пирамиды в упорядочении желаний и влечений, можно с удивлением обнаружить, что на вершине всегда будет благая добрая цель, в отличие от основания, обрастающего преступными желаниями. Как будто созидательная энергия творчества то и дело сбивается на грань преступного. Как будто то и дело протаскиваются и утверждаются фальшивые ценности, порождающие сонм бесспорных преступлений, среди которых цветы добра и любви с непреодолимой силой раскрывают прекрасные соцветия, так разительно отличающееся от дурно пахнувшего компоста.

Несмотря на некую философскую начинку, каждый рассказ построен на конкретной судьбе или жизненной ситуации. Порой эпатажной, порой смешной и грустной. Порой жестокой и беспощадной, когда надо суметь собрать волю в кулак, чтобы выстоять и защитить, отстоять свое счастье.

Книгу можно приобрести в книжных магазинах Москвы, в интернет-магазинах «БИБЛИО-ГЛОБУС», «Лабиринт», «Озон. ру».

Анонс

Книга «Русская ось колеса Сансары» — М.: Издательство «Э.РА», 2013; 240 с. ISBN 978-5-000390-17-3 Тираж (пробный) 300 экз. вышла в октябре 2013 года.

Две главы из книги «Русская ось колеса Сансары» Глава 1. Две роковые родинки

И зачем она устроилась работать в офис предприятия «Ураниумспецсервис»?

Специальных знаний нет. Образование у нее — да, высшее. Причем настолько высшее, что уместно добавить: высшее мифическое. Потому что студенческая зачетка голубицей сизокрылой летала от одного препода к другому, и те с каким-то садомазохистским удовольствием собственноручно пороли себя, выводя в ароматной книжице-зачетке четким каллиграфическом почерком не иначе как «хорошо» и «отлично», получая незамедлительное смс-сообщение об адекватном пополнении счета за качественную и своевременную работу по подготовке сногсшибательного кадра для реанимируемого российского производства.

Тем, которые сомневались в действенности выбранной очно-заочной формы образования, смелая девушка помогала развеять недоразумения по поводу своего вечного отсутствия на лекциях: знания приходят разными путями, порой несколько часов близкого общения равнозначны полуобморочному семестру в душных аудиториях.

Разве не так?

А если легким поцелуем прошлифовать гранит науки совместно с ее представителем, алым язычком разгладить шероховатости понимания заумного и переродить заумное просто — в умное, что пригодится по жизни?.. Знания тогда входят в плоть и кровь. И что вообще означает «знание»? Это, между прочим, развиваемая способность добиваться поставленной цели, оперируя множеством аргументов.

Она была красива. И это был основной аргумент. Ее фигура была сплетением прихотливых изгибов, и взгляд метался, терялся, разрешая вечную загадку телесной красоты, подкрепленной недвусмысленным апломбом, который, быть может, и лежал в основе ее чрезвычайной привлекательности. Лера — так звучит ее имя — обладала в мере чуть большей всем тем, что должна иметь стильная красавица:

— длинные стройные ноги (есть! плюс шелковая, приятная для мужской ладони, нежнейшая кожа);

— тонкая лебединая шея (есть! плюс врожденное изящество движений бесподобной головки с личиком и волосами, достойными отдельных дифирамбов);

— умопомрачительная талия (есть! плюс обалденный диссонанс легкой округлости вздрагивающего животика с крепким, как две развернутые доли ядра феноменального ореха ягодичным массивом сокровенных прелестей)…

Над личиком Леры поколдовали визажисты, пожалуй, лучшего салона красоты. Здесь просвещенные тайнами своего ремесла коллеги-косметологи могли бы подискутировать, выявить, быть может, ряд практикующихся процедур, и что в конкретном случае удачно дополнило натуральную красивость.

Прическа и цвет волос менялись с какой-то странной периодичностью, укладывающейся, впрочем, в фазы месячного женского цикла — это уж потом Василий допетрил, когда красотка позволила рассмотреть свои прелести поближе…

В офисе ей определили комнату на двоих с пожилым мужчиной, счастливым супругом, отцом, дедом. Поначалу ее посадили к работникам женского пола, но тут же начались конфликты. Лера не могла даже смотреть без сожаления на нечаянных коллег. Ну, как можно именоваться женщиной и не быть таковыми на самом деле?! Ни прически, ни умело подобранной одежды, ни умение пользоваться косметикой — ничего путного, ничего не взято из аксессуара уважающей и любящей себя женщины! Так, клуши-идиотки, которые привязали к себе полудебильных мужиков развитым домашним хозяйством.

Она из чувства сострадания попробовала их мягко поучить. Разобрала по косточкам одежду, эмоционально донесла до них новые веяния из мира моды. Терпеливо разъясняла, как внести разнообразие в свой облик, не тратясь уж слишком. Демонстрировала искусство макияжа. Предлагала коллекционный набор запахов, ароматов, духов что ли, — как кому угодно именовать то, что вносит необычное в образ преподносимый окружающим, и прежде всего — мужчинам. Потому что, если Бог создал человека, то мужчину из него сделала женщина, которой в свою очередь раскрыл глаза первый оппозиционер и возомнивший о себе конкурент всему сущему… ну, не будем называть его имя: не ровен час придет и за нашей душой, которая жаждет продолжения жизни в другом измерении и шаг за шагом постигает таинство, как стать избранным для загадочной вечности из тьмы званных…

— А как же любовь? — как-то раз пикнула Настя, обыкновенная молодушка, мамаша двоих детей — учеников начальных классов, и добропорядочная жена, устав слушать Леру, и когда они остались вдвоем.

— Нэ понимэ. Поконкретнее. О чем ты? — заинтересовалась Лера.

— Как! О любви. К чему все эти понты, которые ты расписываешь? Заметят тебя, выберут, пригласят, а дальше… Дальше должна быть любовь.

— Ага! Ходить лунными ночами и взращивать цветок любви… Чушь! Любви нет. Даже не надейся отыскать. Запомни: любви нет. Нельзя отыскать, чего нет!

— Я же нашла.

— Ты нашла мужа, а не любовь.

— Разве это не одно и то же!?

— Знаешь, если ты начнешь меня парить, что умрешь, если застукаешь благоверного с другой — не надейся, не поверю ни за что.

— Мой не сможет мне изменить!

— Слушай, не зарекайся, да и не заморачивайся об этом. Не знаешь, не ведаешь, куда твой муженек похаживает — и не надо! Чем меньше знаешь — тем крепче семейные узы!

— Мой ни-ког-да, ни при каких обстоятельствах мне не изменит!

— Да разве это — измена?! Ну, встряхнется твой мужичок разок с другой. Ну и что? Убудет что ли с него??

— С одной, завтра — с другой. Загуляет мужик!

— Раз так — туда ему и дорога. Зачем за такого держаться?

— Потому что мы любим друг друга.

— Заело у тебя! Давай проверим твоего? Не пройдет и недели, как он переспит со мной. Не получится — я вырву свои наращенные ресницы и выброшу в мусор все свою косметику. Я даже одеваться как следует не буду… Оденусь чушкой-простушкой, как ты. И все равно он клюнет.

— Ладно, — согласилась Настя. — Ты о себе слишком высокого мнения.

Лера понимала: оденься она суперстильно — мужлан Настин почувствует свою ущербность, и будет сложнее раскручивать его на контакт. Она как-то видела их вместе. Благоверный муж поджидал свою благоверную в допотопном идиотском автомобиле. Не целуются при встрече. Гм. Да и встречает, не выходя из автомобиля. «Наш клиент, — подумала Лера и плотоядно улыбнулась. — Какие у него интересы: футбол-хоккей? (прикинусь фанаткой того же клуба) Рыбалка? (буду рыбачкой) А вообще — че раздумывать, может, он готов давно к случайной связи на стороне, благо телевидение (всевозможные ток-шоу, скандальные телеведущие) помогает нам, подготавливает народец к реальному разврату граждан по отдельности».

— Славик! — крикнула Настя мужу, выходя из магазина с огромной сумкой, набитой продуктами. — Чего расселся, как пень, иди, помоги!

Пока Славик вышагивал к Насте, невесть откуда вынырнула Лера, схватилась за ручки продуктовой сумки и с натуральным беспокойством сказала:

— Давай-давай помогу, Настюша. Смотри, сыплется из сумки.

— Из сумки действительно посыпалось, когда Лера преднамеренно сильно дернула за ручку. Тут же присела и стала собирать рассыпавшиеся продукты. Подскочил

Славик и также стал собирать, а сам скосил взгляд на стройные ножки, которые тут же шевельнулись и как будто невзначай коснулись его руки.

— Привет! — улыбнулась ему Лера. — Вот так всегда! Хочу помочь — и не получается. Пакет с молоком порвался (она его проколола), творог рассыпался (с помощью Леры). Детишки голодными останутся…

— Да вы не расстраиваетесь, девушка. Купим счас снова!

— Ну, нет-нет. Как же так! Я рассыпала, я и куплю. Подождите минуточку, я сбегаю в магазин! — Она решительно направилась в магазин, из которого только что вышла Настя. Славик побежал за ней. По мере того, как он приближался, походка ее становилась все более сексапильной.

— Куда ты! — крикнула вдогонку Настя и, скривившись от тяжести, потащила сумку в автомашину, кляня себя, что сразу не взяла с собой мужа: ему, видите ли, захотелось дослушать новости с футбольного чемпионата. Вот олух!

А в магазине у витрины с молоком Лера ровно опешила перед десятком сортов молока, не зная, какой выбрать. Подскочивший Славик схватил первый попавшийся пакет.

— Ну, нет. Так нельзя, не глядя! — одернула его Лера. — Посмотрите дату выпуска, вдруг просрочено. Состав продукта также проверить необходимо. Вдруг и не молоко совсем. Нет ли генномодифицированных добавок — тоже проверить, о чем должна быть пометка. Ведь детишкам своим покупаете! Давайте прочитаем, что на упаковке. Кто производитель, из какого региона привезен. Вспомним, не было ли там техногенных аварий…

Лера подошла к нему так близко, что он мог ощутить всеми органами чувств ее нежную упругую грудь. По тому, как он сглотнул слюну, Лера про себя отметила, что первую цель она выполнила.

— По-моему, не здесь читаешь. Переверни пакет. Расправь, что там внизу, какая дата? Называй цифры по порядку, — командовала Лера, наслаждаясь властью.

— Тринадцать, точка, два нуля, восемь, точка

— Ага! Молоко разлито такого-то дня в такой-то час. Но сохранность любого продукта гарантируется правильными условиями хранения… Что-то я не вижу температуру охлаждаемого прилавка. Не подозвать ли нам работника магазина, чтобы он ответил на наши вопросы по качеству продукта. Нельзя позволять себя дурачить!

— Да ладно, лучше тебя никто не скажет.

— Ты уверен, что лучше меня никого нет?… В выборе продуктов, как, может быть, и в другом?..

Они посмотрели друг другу в лицо. И вдруг Лера подмигнула одним глазом, потом точно так же — другим.

— Ва! Как классно у тебя получается!

— Можешь так?

Славик попробовал подмигнуть также поочередно, но у него не получилось. Они рассмеялись, как давние знакомые. Лера еще раз продемонстрировала ему свое умение, похлопав поочередно глазами, при этом длинные наращенные ресницы колебались, как шторки, показывая ровно на мгновение нечто сладостно-запретное.

У кассы Лера взяла, словно невзначай, коробочку презервативов, покрутила в руках — якобы что-то в надписях привлекло ее. Она рассмеялась и сказала на ухо Славику:

— Давай попробуем. Тут всего три. И все разного цвета и исполнения! — Славик засопел и оглянулся воровато.

— Да не здесь же, конечно! Отвези жену домой. Я вон там, на той скамеечке тебя подожду. Скажешь жене, что насадку для рыбалки надо купить. Завтра же суббота. Я знаю, что вы компанией на озера ездите. Так что она ничего не заподозрит. Или не будем брать?..

И, увидев в его глазах колебание, решительно положила в продуктовую корзину эту визитную карточку запретной любви, тут же пояснив Славику:

— Просто, ты мне нравишься. Ты настоящий мужчина. Таких сейчас редко встретишь. А я одна, у меня пока никого нет… Уже не могу терпеть, представляешь! Было у тебя такое? Мне и надо-то всего капельку. Так, легкий флирт… Значит, договорились? Я вон той скамеечке посижу. Смотри, не опаздывай. Тебе времени всего полчаса, и я просто-напросто пойду домой…

…В понедельник утро рабочего дня началось обычно. Лера первые пятнадцать минут рабочего времени приводила себя в порядок: корректировала макияж, подбирала в тон платью помаду, разглаживала специальной щеточкой ресницы. Настя, сидевшая напротив, зевала и протирала заспанные глаза, ровно вслепую раскладывала на столе документы, с которыми сегодня должна поработать, и что-то старалась вспомнить.

— Ну, как выходные, коллега? — как бы между прочим спросила Лера, разглядывая брови в зеркальце.

— На даче грядки полола. Трава так и прет. Надо успевать, скоро ягоды пойдут, огурчики на подходе. Заготовки делать надо начинать.

— Одна пластаешься?

— Да ты что!? При живом-то муже — одна! Славка у меня так же полет и с лейкой бегает. Дочки помогают… Славка, правда, в субботу на рыбалку с друзьями ездил… Двенадцать килограмм рыбы привез! Окуньки да лещи! Крупные, жирные, как на подбор, — с гордостью сказала Настя.

— А еще что-нибудь привез? — невозмутимо продолжала допытываться модная красавица.

— Что еще может привезти? — недоумевала Настюша, пожимая плечами.

— Трипперок, например… Для начала.

— Что!!??

— Да это я так, к слову. Ты не циклись на этом.

— Он у меня под контролем. Для меня он прозрачный, как стеклышко.

— Только у этого стеклышка есть две непрозрачные маленькие родинки.

— Чево ты опять?!

— Две маленькие родинки на хорошем пенисе у стеклышка твоего есть. В пятницу вечером ими полюбовалась. Особенно они хороши на нем, когда мальчик у твоего мальчика напряжен и готов лопнуть от желания… Что ж ты муженька на голодном пайке держишь?!

— Да врешь ты все! Никаких родинок у него там нет, — покраснела Настя и припомнила: «А ведь и вправду есть, но только одна».

— Вспомнила? Скажи честно: есть или нет?

— Ну, вроде есть… одна.

— Их две. Красивые родинки на алой головке. Одна сверху, чуть слева и едва ли не посредине, вторая, поменьше, снизу, у самой уздечки! — Лера оторвалась от своего занятия, плотоядно улыбнулась и звонко рассмеялась. — Я выполнила то, что говорила. Не зарекайся. ЛЮБВИ НЕТ! Это глупые бредни. Ты еще глянь на его коленки. Он их в кровь стер, стоя на коленках в известной позе и стараясь показать все свое мужскую упорство в известном блюзе двух голых тел.

— Ты меня разыгрываешь… — не верила такому коварству Настя.

— Вечером посмотри внимательно на своего благоверного… Надлежит быть повнимательнее, чтобы не узнавать интимные подробности от подруг. Я бы тебе еще насказала, да не буду травмировать тебя, твою простецкую психику.

— Какая ты мне подруга!? Ты — стерва, змея подколодная! — и Настя в слезах выбежала из рабочей комнаты.

А появилась только спустя полтора часа.

Она вошла с горящими ненавистью глазами, грузно направилась к обидчице твердым чеканным шагом, замахнулась и — и взвыла от боли. Предупреждая пощечину, Лера отработанным движением пнула острым носком модельной туфельки в голень, ближе к коленному суставу. Видимо, она уже бывала в подобных передрягах, и знала, что такое праведный гнев обманутой супруги.

— Вон отсюда! Вон! Я тебе говорю! — сквозь боль и хлынувшие слезы выкрикнула Настя, плюхнулась на стул и стала растирать ногу. Горячие слезы капали на эту же ногу, вскоре нога стала такая мокрая, как и лицо. Слезы жгли несмываемым позором. Впервые ей было так обидно и горько.

— Дура! Что, сбегала к ненаглядному?.. Представляю, что там у вас было! Рассмотрела писюлечку?! А коленки смазала зеленкой? — она расхохоталась и, покачивая соблазнительными бедрами, вышла из комнаты.

Выйти-то вышла, и приостановилась, аккуратно затворив дверь. Рабочий день в разгаре, из-за таких дурищ собственное производственное задание под срывом. Минуту поразмыслив, она пофланировала в секретариат, где пощебетала с двумя прикольными (для нее) секретаршами и накатала, снова как бы между прочим, докладную записку начальнику отдела: «Такая-сякая вследствие семейных неурядиц создает нервозную обстановку, нерабочую ситуацию, не дает плодотворно работать. Только что меня оскорбила… Прошу оперативно разобраться и принять соответствующие меры».

Написала, прочитала, усмехнулась и с удовольствием положила в почтовую папочку начальнику. Тут же упросила секретаря занести папку, так как дело у нее срочное и отлагательства не терпит.

Начальник вскоре вызвал обеих к себе.

Две ощетинившиеся кошки готовы были пустить в действие острые когти прямо при нем. Одна с холодным блеском насмешливых глаз, другая — с затаенной болью и нарастающим горем. Установив причину конфликта: женские склоки в рабочее время, он, представительный мужчина среднего возраста, с проблесками раннего серебра в красивой шевелюре вьющихся и аккуратно постриженных волос, усмехнулся себе в ус и, как властью оделенный, нахмурился озабоченно. После короткого раздумья твердым голосом объявил решение: обеих лишить премии за месяц (а это треть зарплаты), и пересадить Леру в другую комнату. И — никаких разборок.

При выходе из кабинета Лера еще раз продемонстрировала свою сообразительность и умение обращать все в свою пользу.

Она нарочито быстро шагнула в проем двери кабинета и прижала Настю к косяку, злорадно и презрительно сощурившись. Бедная посрамленная жена с силой оттолкнула от себя Леру, которая, тут же схватившись за якобы ушибленное колено, обратилась к грозному шефу:

— Прошу зафиксировать виновника конфликта и лишить премии только ее! Иначе прошу засвидетельствовать несчастный случай на производстве без потери трудоспособности. Или даже с потерей. Доктора мне! Докторааа!

Начальник не смог не согласиться, и оставил в силе одну — вторую — часть распоряжения относительно драчки офисной красотки и стопудовой супружницы: пересадить Леру в другую служебную комнату, а Настю лишить дополнительно и части годового вознаграждения (это еще треть зарплаты). Если доктора запросит Настя, то это никак не выльется в несчастный случай на производстве, чего как огня боятся все без исключения начальники.

Так Лера стала делить свою рабочую комнату с безнадежно пожилым мужчиной, счастливым отцом, мужем, дедом. Она также предваряла рабочий день пятнадцатиминутной косметической процедурой и поглядывала вполглаза на нового коллегу, то ли прицениваясь, то ли размышляя над новым поворотом судьбы.

Что чему причина? Она записала в блокноте какого дня это произошло, в каком часу, и какой был день недели — и, словно просвещенный магистр магических наук, искала тайный знак. Искала ключ к пониманию жизненной ситуации.

Она верила в темную и светлую магию цифр, знаков, примет. Дома среди небольшого количества книг были и такие: Мэнли П. Холл «Энциклопедическое изложение масонской, герметической каббалистической и розен-крейцеровской символической философии» и двухтомник доктора Папюс «Практическая магия» (репринтное издание 1912 года). Лера, отрицая любовь к мужчинам в обычном ее понимании, страшно как любила полистать эти книги, вглядываясь в символические рисунки и штудируя тексты двухтомника.

Она находила много соответствий прочитанному в реальной жизни. Размышляя о происшедшем инциденте с Настей она, прежде всего, недоумевала: разве она хотела как-то уязвить, насолить, сделать больно? Нет! Она высказала свою точку зрения и проиллюстрировала жизненным действием. И это дурочка взбунтовалась. Против кого и чего?!

Книга, выпущенная в прошлом веке и вобравшая в творческой переработке древние магические манускрипты, являющаяся художественным переводом знаменитого сочинения доктора Энкоса, была, по существу, отличным учебником, как магически влиять на внешний мир (прежде, правда, изучив и усовершенствовав свой организм и развив волю). Сразу следует обозначить краеугольный камень учебного пособия. Магия не делает ничего сверхъестественного — она ускоряет нормальный ход явлений в природе живых существ. Магия — суть и методы применения усовершенствованной, «динамизированной» человеческой воли для ускорения развития живых сил природы. И главное: прежде, чем управлять силой, заключенной во внешнем живом существе, — будь то человек, животное, растение, необходимо научиться управлять самим собой — без этого бесполезны все молитвы, заклинания, магические формулы…

Она так же, как индийские факиры (это было одно из упражнений учебника), развила способность владеть гиперфизическими силами. Она ставила горшок с растением с тугим бутоном перед собой, сидящей голой на полу, и направляла на цветок свой взгляд вместе с указующими пальцами рук. Застывала и немела в этой позе, концентрируя себя и генерируя те самые загадочные флюиды, которые здесь мощным потоком устремлялись к цветку. По прошествии некоторого времени, измеряемого часами, бутоны распускались, рождая цветок, который, едва только расправив лепестки, тут же никнул. Лера возвращалась в свое первоначальное состояние и видела растение с осыпавшими лепестками. Это ее озадачивало: какой силы в ней больше? Темной? Светлой? Засохни цветок сразу — сомнений бы не было. А тут…

Первое время на новом рабочем месте Лера сидела тихо, как мышка, которая не решается выйти из норки; но любопытство перебарывало, и ей снова хотелось переродится из серой мышки в грациозную львицу, адепта развиваемой воли.

Она пристально обращала на коллегу воистину магический взор. Она, владеющая методикой динамизации своей воли, примеривалась к пожилому мужчине, как к невольной мишени, еще не зная, что из этого поворота судьбы следует извлечь: или позабавиться, поупражняться в материализации своих желаний, или качественно обогатить себя чем-то, доселе ей неизвестным.

Как-то она подошла близко к коллеге, чтобы ощутить кожей флюиды его внутренней психической составляющей. Ее взор из рассеянного постепенно концентрировался, прояснялся и наполнялся неведомой силой. И ровно как вспышка молнии озарила их лица. Ошеломленная Лера отпрянула назад — на тонком с горбинкой носе сослуживца она увидела две маленькие роковые родинки. Точно такие же, как у Настиного супружника. Одна из них чуть больше на гребне горбинки носа, другая, поменьше — на краю его основания. Только здесь родинки разместились на носу.

— Вы испачкались, — с обаятельной улыбкой сказала она. — Посмотрите в зеркало. У вас на носу два пятнышка, наверное, от тонера ксерокса. У вас… или теперь у нас всегда так мажет ксерокс?

Владимир Владимирович взглянул в зеркало, тут же предложенное Лерой.

— Это родинки. Они почему-то темнее остальных. Странно даже… У вас острый взгляд, никто мне об этом не прежде говорил… Но что тут особенного? Есть и есть…

— Да не скажите, — мягко возразила Лера и плотоядно улыбнулась. — Не хотите попробовать настоящий чай Сяй Чжун с горы Чжэн Шань? Так сказать, в ознаменование нашего соседства в этом казенном помещении. Поговорим о китайской чайной церемонии…

Глава 2. Неожиданный Сен-Санс

По прошествии недели обживания нового служебного пространства, Лера, как ни в чем не бывало, собрала чашечки и блюдечки, свои и любезно — Веэв (Владимира Владимировича), после входящих в обиход совместных краткосрочных сессий чайных церемоний и, по обыкновению наслаждаясь довольством собой с одновременной практикой «разделенного внимания», плавно поплыла в комнату приема пищи, чтобы помыть чайную посуду. Неожиданно резко распахнулась дверь точно такой же рабочей комнаты, и выскочил взъерошенный молодой человек в сером элегантном костюме, в котором бордовые полоски верно сочетались с такого же оттенка галстуком на фоне белейшей рубашки.

— Простите, я вас, кажется, напугал.

— Меня напугать невозможно, — безапелляционно и четко ответила Лера и устремила глаза на табличку, закрепленную на дверях за спиной нового знакомца: «инженер-конструктор».

— Почему? — искренне удивился молодой инженер-конструктор.

— Потому что я ничего не боюсь.

— Любопытно! Красивая девушка. Безупречный, я бы сказал, эталон женской красоты. Вдобавок и черный пояс по самбо имеете?

— Что я имею, то не скажу, — она удостоила собеседника надменным рассеянным взглядом, в котором вдруг пропала надменность.

Взор ее пленительных глаз из рассеянного постепенно концентрировался, прояснялся и наполнялся неведомой силой. И — ровно как вспышка молнии озарила их лица. Ошеломленная Лера отпрянула назад — на интеллигентном фэйсе случайного знакомца, там, где брови сходились к тонкому носу, снова увидела две маленькие роковые родинки, которые соседствовали рядом! Одна из них чуть больше была ближе к переносице, другая — поменьше — чуть выше. Родинки были точно такие же, как на пенисе дуралея Славы, как на носу у породистого Веэв. Три совпадения — роковая цепочка замкнулась! Снова найдена точка приложения сил. Лера воспрянула: теперь-то она определенно поняла, что предстоит сделать, в чем заключается новый поворот судьбы. И зачем она вообще пришла в офис ООО «Ураниумспецсервиз».

— Как тебя зовут, дружок? — спросила она весело.

— Вася. Э-э… Василий Петрович! Вот как.

— Оставим этих Петровичей лет на десять, хотя ты и постарше меня на столько же лет или, точнее, на восемь.

Угадала? (Вася удивленно согласно мотнул головой)… Сначала сказал правильно: ты — Вася, так пусть и будет. Я — Лера. Ты хочешь… — Она на мгновение призадумалась, припоминая, что не далее как вчера видела такой же серый костюм в бордовую полоску у стенда, на котором размещают афиши и прочие анонсы выходного дня, и на одной из афиш она мельком коснулась крупного заголовка «филармония» и тут же скривила губы. Да-да, как раз напротив стоял такой же серый костюм в бардовую полоску! — Хочешь составить мне компанию сходить в филармонию на симфонический концерт?

— Вы слушаете классическую музыку? — с растущим удивлением произнес Вася.

— А что?! Разве по мне видно другое?… — она сделала многозначительную паузу, отступив на шаг назад и являя себя на его обозрение. Она проделала несколько пассов рукой, выгнула спину, словно потягиваясь и разминая мышцы производственной гимнастикой, и оголила прелестную легкую выпуклость живота — это длилось секунды. — Я частенько раньше бывала на концертах… разных… С подружкой мы хаживали. Теперь она мамашкой стала, и ей недосуг… Так что там анонсируют? Моцарт?

— Нет. Сен-Сане. Второй концерт для фортепиано с оркестром.

— У-ууу! Wow! Замечательно… Фортепиано!!! Оркестр в нагрузку?.. Мне нравится фортепиано — это точно! Оркестр переживу… Так идем или нет?

— Разве таким девушкам можно отказать?! Идем, если это ваше искреннее желание.

— А какое еще? Я все делаю искренне… или почти все. Но, чтобы ты что-то там склизкое и нехорошее не подумал, — как в том анекдоте про пианино, мол, за что ни возьмись — одно и то же получается, — будто бы клеюсь, тыры-пыры в этом роде… Билеты покупаешь ты, трансферт — мой. Мне просто удобнее идти в компании с интеллигентным молодым человеком и, думаю, тебе тоже. Одной надоело ходить: мужики головы сворачивают, клеются, раздражают, мешают… надоело отшивать их! Понятно объяснила?

— Безусловно! Не думал о такой спутнице и не мечтал.

— Какой — такой?! Мы можем быть только друзьями. В любовь я не верю. Любви нет. Ты давай, дуй за билетами. Комнату мою заприметил? Заходи, покалякаем о том, о сем. В телефон загрузишь мой номер. Правда, я там не одна, с Веэв… ну Владимиром Владимировичем. Да нам все равно.

— Вам повезло с напарником. Владимир Владимирович — ведущий инженер, он много сделал для функционирования электронной системы обеспечения производства. И многое другое…

— Мне всегда везет. Потому что я этого хочу.

На концерт Вася и Лера выехали сразу после работы. У Леры была красная новенькая «Мазда-6», которая так и взбрыкивала от легких прикосновений к акселератору, норовя рвануть в запредельную даль. Жили они в небольшом городке в семидесяти километров от Е-бурга (не путать и не проводить аналогии с е-мобилем; название прекрасного города сокращено в народе из-за экономии языковых средств сразу после переименования) — центрального города Среднего Урала, и не только его. Сам городок, откуда они гнали по добротному шоссе, был отнюдь не провинциальная захудалая дыра — это был некий наукоград с наукоемким производством на берегу живописного озера с протяженностью акватории в сорок километров.

Вася с опаской поглядывал на спидометр: стрелка порой клонилось вправо до критических отметок, и, наконец, урезонил:

— Ты всегда так быстро ездишь? Мы вообще-то успеваем.

— Я не смотрю на спидометр, а еду по дорожной ситуации, по ощущениям управляемости. Смотрю на стрелку, когда запищит антирадар. И успеваю сбросить скорость до встречи с сине-зелеными братьями.

— Рисковая ты!

— Нисколечко не рисковая. Все просчитано, обосновано и под контролем. Расслабься и получи удовольствие от быстрой езды. Вот сейчас мы взлетим на пригорок, а дальше достаточно резкий спуск, чтобы появилось ощущение, как будто проваливаешься в воздушную яму. Не успеет пройти это ощущение — снова подъем. Снова пологий склон, на который будем взбираться, резко ускоряясь. На вершине убираю ногу с газа и ставлю на нейтраль — машина летит, как перышко. Я иногда ору от удовольствия! Хочешь, попробуем вместе? Дорога сухая — можно разогнаться до офигенной скорости, взлететь на гору, как на трамплин, а дальше ощутить ускорение свободного падения… Чего молчишь? Что, драйв — не твоя стихия?

— Если в нем нет смысловой подоплеки, то зачем? Просто получить острое ощущение?

— Да! Я живу ощущениями. Возбуждение, полет, релаксация, сон, потом снова стряхнуть оцепенение.

— Это хорошо, когда нет глобальной цели.

— А что, у тебя таковая есть? Ну, ты ваще удивляешь!

— Она есть у каждого, однако мы понимаем это слишком поздно.

— Фу, какой ты умный! Если хочешь поумничать, расскажи что такого глобального у Сен-Санса, кто он вообще в плане музыки. Я-то на Моцарта больше западаю! — она хитро улыбнулась.

— Это с удовольствием. Значит, так. Родился Сен-Сане в Париже в начале октября 1835 года, а в конце декабря этого же года умер отец. Малютка, значит, остается на руках двадцатишестилетней матери и двоюродной бабушки. Эти две женщины, взявшись за его воспитание, вложили в него, пожалуй, всю свою нежность, нерастраченную и неутоленную жажду любви — это трансформировалось в гармоничный и стойкий характер будущего неординарного человека. Причем, обе женщины были связаны с искусством: мать — художница, бабушка — пианистка. Мальчик рос хрупким и болезненным, и был «чудо-ребенком». Вундеркиндом по-нынешнему. На третьем году жизни бабушка научила его играть на фортепиано, а в три с половиной года малютка стал сочинять собственную музыку. И сочинять — потому что был наделен абсолютным музыкальным слухом. И многое, как оно звучит ему, видимо, не нравилось или озадачивало. Например он, малыш, мог усесться

у чайника и услышать во вскипании воды бездну новых звуков, полифонию музыкальных инструментов, а в симфоническом оркестре услышать фальшь — и так во всем. Самые разнообразные интонации жизни становились интонациями музыки. В возрасте пяти лет был представлен знаменитому художнику Энгру, который оказал на него, как утверждают биографы, фундаментальное эстетическое влияние (это штрих к тому, как красота может управлять миром). По мере развития дружбы стареющего художника и юного композитора, художественное кредо Энгра легло в основу музыкального кредо: в двух словах, это основополагающий стержень линии и рисунка уже в музыке в многозвучном колорите окружающего, находящегося в подчинительном отношении. В отличие от импрессиониста Делакруа. Помимо музыки, у мальчика был живой интерес к естествознанию. Он собирал насекомых, растения, сопровождая коллекцию собственными рисунками, выращивал цветы, гусениц, наблюдал в бинокль фазы луны. В возрасте восьми лет отдали в обучение фортепианной игре известному пианисту и композитору. Итогом трехгодичного обучения стал большой концерт в знаменитом парижском зале — успех был колоссальный, подхваченный и развитый прессой, и стал началом концертной карьеры, дошел до королевского двора и состоялся концерт «ребенка-виртуоза» в Тюильри, где заслужил хвалу от высшей аристократии. Кстати, предки Сен-Санса — крестьяне. Его дед был мэром, смешно сказать, деревни… Вопрос, до сих пор нерешенный: «Где корни аристократов духа?»… В возрасте тринадцати лет Сен-Сане поступил в Парижскую консерваторию в класс органа Бенуа. После пяти лет успешной учебы получает место органиста в небольшом храме на берегу Сены. В этой должности пробыл снова пять лет, отдавая все это время самообразованию и профессиональному совершенствованию… Все биографы Сен-Санса отмечают, наряду с громадным дарованием, и феноменальное трудолюбие. Его дарование признают и напутствуют на большее Лист, Берлиоз, Гуно. Затем, в связи с отставкой органиста храма св. Магдалины, Сен-Сане был приглашен на эту должность и занимал ее двадцать лет. Этот храм расположен в центре Парижа, недалеко от площади Согласия, и в то время был самым светским, роскошным и посещаемым. Соответственно, материальное положение композитора качественно улучшилось. Он купил отличную подзорную трубу и стал наблюдать за небесными телами из окна новой просторной квартиры, и это вызвало много кривотолков о «странном» увлечении композитора и органиста. Игра на органе приносила много радости. Он не вкладывал в строгие импровизации религиозной экзальтации, но увлекался и увлекал стилистическими возможностями органной музыки, делал «невозможное возможным» — это слова Листа, который также назвал его «первым органистом мира». Но, тем не менее, сочинял Сен-Сане светскую музыку. Вот тут и следует остановиться на Втором фортепианном концерте, как на одном из самых популярных сочинений. Эту музыку можно переводить на наш естественный язык так же, как переводят книги с одного языка на другой. И, если это сделать, то получится примерно так: начало концерта вводит в скорбные и суровые размышления о некоем довлеющем роке, о жажде отринуть его и вырваться, перебороть. Но что-то не получается, все больше скорби слышится как в величавых органных фугах, так и в робких наигрышах точно закомплексованного соло. Но потом, словно проблеск фантазии, идут один за другим виртуозные пассажи фортепиано, меняя тональность и выбивая нас из прежнего настроя. В противовес идут с разгоном тяжеловесные басы и аккорды первой темы. Начинается перекличка фортепиано и оркестра, как точно — борьба светлых и темных сил. Здесь потрясает грациозность отдельных фрагментов и мощь органной темы в полифонии оркестра… И совершенно неожиданно начинается стремительный и легкий взлет, идут друг за другом яркие пассажи совершеннейшей техники пианизма. Это захватывает и уносит от так же притихшего, словно изумленного оркестра, от смелого соло, потрясающего и техникой исполнения, и музыкальной эрудицией, и эдаким звоном и жужжанием серебряных звуков, складывающихся в победоносную гармонию. Однако оркестровые гаммы перебивают изящное соло. Идут тембровые переклички, перебивка литавр, смена ритмов, фактуры, выказываются оркестровые оттенки, словно перекликаются и набирают силу те самые темные силы. И соло как будто тушуется. Та роль, что отведена как драматическому персонажу, снова возвращает к трагическим нотам и стихает, — слышим одну могучую полифонию оркестра. Казалось бы соло навеки задавлено, захвачено и подчинено с отведением четкой роли в оркестровом звучании. Яркой индивидуальности больше нет, она раздавлена — вопреки всему стремительная тарантелла вырывается из сухого блеска оркестра, еще быстрее упругое соло уносится к обрисованной фантазии, которая обретает все более ощутимые черты. К солирующему фортепиано благолепно наслаиваются звуки деревянных, валторн, присоединяются струнные — теперь фортепианное соло дирижирует: все инструменты подстраиваются под него. Само фортепиано мощными ударами аккордов, подхватываемыми духовыми инструментами, воспринимается как колокольный благовест, и начинается веселый праздник, в котором нет и следа первой скорбной темы… Ну, вот, это если вкратце о Сен-Сансе и о Втором фортепианном концерте, — Вася повернулся и внимательно посмотрел на Леру.

— Ты увлек незнакомой темой, дружок! Ты говоришь интересно — проверим: так ли на самом деле… Знаешь, у тебя приятный голос: тембр, интонация, спокойствие и мягкость, но я чувствую, что у тебя есть сильная воля… хотя она чем-то скована, ты не проявляешь себя до конца. Мне это становится даже очень интересным. Скажи, откуда у тебя такие познания в музыке? Ты, случаем, сам не музыкант?

— Немного играю на гитаре. Знаю нотную грамоту. Музыку люблю, ну и, соответственно, интересуюсь творчеством тех, кто в этом гениально преуспел. Как говорится, уж если за что-то браться, так за лучшее.

— В том числе и за девушек, не так ли? — она озорно улыбнулась. — Есть у тебя девушка?

— Была…

— Что значит — была? Умерла, убили?

— Нет. Просто пропала. Разошлись дороги. Даже не знаю, где она сейчас.

— Не беда: дороги сходятся и расходятся, и даже параллельные линии пересекаются… Забыть никак не можешь?

— Не могу.

— И правильно. Ничего нельзя забывать. Но и путать прошлое с настоящим тоже нельзя.

— Это в каком смысле?

— В смысле: очнись на мгновение, ведь оно прекрасно и больше не повториться! — Лера тряхнула волосами, и ее аромат окружил Васю, проникая во все его щелочки.

В фойе Филармонии было многолюдно. Лера взяла Василия под руку, и они стали неторопливо прохаживаться в сверкающем свете старинных хрустальных люстр по широким вестибюлям, устланными немыслимо антикварными на вид ковровыми дорожками. Стены в резных канделябрах, подобие колонн вносило оттенок помпезности и значимости творимого здесь действия. Художественно исполненные стенды, повествующие о музыкальной жизни с царских времен и поныне, рождали странно волнующее ощущение причастности к этой высшей духовной ипостаси — музыке, пронизывающей все времена.

— Слушай, здесь интересно, — восторженно обмолвилась Лера. — На мой взгляд, это клубное сообщество. Очень много cap и абрамов. Смотри, многие здороваются вежливым поклоном. Какие-то короткие разговоры, улыбки. Смотри, у большинства дам настоящие драгоценности! Вон та ходит с бриллиантовым колье… А какие шикарные платья! Это что, парад мод? Приехали себя показать, проветрить дорогие наряды. Что же ты раньше не сказал, я бы оделась в вечернее платье получше.

— Разве может быть еще лучше? — Вася искренне удивился и, приостановившись, окинул взглядом свою спутницу. В легком, как туника, голубом одеянии она, казалось, вышла из гримерной волшебницей-феей. Вышла поискать, на кого бы обрушить свои чары. Густые волнистые волосы пепельного цвета стекали далеко по спине, подчеркивая наготу хрупких плеч и тонкой изящной спины. Вспыхивающий огонь в ее магических глазах сопровождался трепетом наполовину обнаженной, напрягшейся в сладостном предвкушении, высокой девичьей груди. Плавная поступь стройных ног была умопомрачительно грациозна, словно шла она по раскаленным углям мужских взглядов.

— Ты — красивая… бесподобно!

— Я могу быть еще красивее! Положи руку мне на талию. Мне так приятнее, да и глазеть на нас будут поменьше. Мы будем как влюбленные… хотя я в любовь не верю!

— Почему? Я напротив — верю.

— Я допускаю любовь с первого взгляда, как исключение. Потому что в этом случае любовь приходит неожиданно, как дар свыше, и раздумывать некогда и нельзя. Разные там ухаживания, цветы, встречи-провожания говорят лишь о том, что время упущено, что идут поминки по любви, но никак не ее развитие. Или говорят о том, что люди привычкой приучают себя друг к другу. Это скучно, это не любовь…

Был дан второй звонок, и Вася препроводил Леру в зал. Под аплодисменты вышел дирижер, и началось то самое музыкально-театральное действие, о котором в стремительном автомобиле увлеченно рассказывал Вася.

Лера слушала с обостренным вниманием, с каким-то милым сосредоточением. Ей самой хотелось что-то понять и уяснить в музыке, которой полтора века. Она горячо аплодировала и несколько раз крикнула «браво». Было все так, как рассказал Вася. Классическая музыка — точно книга символов, бездна знаний и знаков высших истин.

После заключительного аккорда, когда все еще звенели фанфары праздника, полный зал в поразительном единодушии подхватил жизнерадостную концовку собственным ураганным аккордом бьющихся друг о друга ладоней, и мощная волна ликующих возгласов волнами кружилась по залу, набирая силу, и затем лавиной неслась на сцену. Лера вдруг поцеловала Васю, отстранилась, улыбнулась и сказала, как могла громко:

— Спасибо!

В машине Лера пояснила благодарный поцелуй, откинувшись на спинку сидения и умостившись в его правильную и тщательно подобранную ортопедическую форму:

— Если бы не ты, я бы не пошла на подобный концерт. У меня были другие стереотипы понимания классической музыки. Я рада, что ошибалась: это не скучно. Но здесь надо думать, что-то интуитивно соображать.

— Тебе противопоказано думать и размышлять в нерабочее время?

— Смеешься?! Считаешь, если шпильки на туфлях в десять сантиметров, значит, мозги куриные?

— Да нет же! Хотя это удивительно.

— Кстати, подержи эти туфли. В машине я одеваю другие, для удобства управления: мы же поедем быстро! Можешь засекать время: ровно через полчаса ты будешь стоять у дверей своей квартиры. В бардачке пакет — туфельки положи в него, а мои коронные кроссовочки всегда под моим сидением… Так что из стильной красавицы я сейчас превращусь… сейчас превращусь… думаешь — в кого?

— В ведьму!

— Угадал!.. Что-о-о!? Что ты сказал?!.. А вообще-то, как ты посмел такое сказануть? Я — ведьма!? Ты хочешь меня оскорбить?.. В первый же вечер оскорбить? Ты хочешь, чтобы этот вечер стал последним?

— Нет, нет-нет. Неверное слово вылетело. Прости. Ты — волшебница. От тебя исходит магическая сила.

— В самом деле?

— Я это даже кожей чувствую, с закрытыми глазами.

— Проверим сейчас, как ты покоришься моей воле, — она повернулась к нему, обратила свои глаза в его глаза и долгую минуту собирала и прессовала во взгляде свои тайные мысли, выискивая брешь в его внутренней защите, затем слегка улыбнулась и царственно протянула руку, через которую также шла ее воля.

Василий, завороженный сиянием глаз чародейки, наклонился и коснулся губами длинного среднего пальца с нанизанным, сверкающем в полутьме перстнем. Лера резким движением вонзила ноготок чуть повыше верхней губы — и капелька крови обагрила и ноготок и губу.

Боли не было. Странный привкус крови опалил горло.

Лера с той же улыбкой поднесла ноготок к своим губам и размазала капельку крови по алому рту, поверх блеска помады. Затем она снова поднесла палец к месту укола. Губы зашептали странные непонятные сочетания слов — ранка на губе мгновенно сомкнулась и алый рот, шептавший заговор, вернул прежний влажный блеск.

— Не испугался? — со смехом спросила Лера и, не дожидаясь ответа, нажала на кнопку пуска автомобиля и резко утопила педаль акселератора.

Автомобиль, как выпущенная из тугого лука стрела, понесся по темной городской дороге………………………………………

Аннотация

«Русская ось колеса Сансары» — первый роман автора, более четверти века проработавшего на уникальных предприятиях секретного атомного царства. Все это ныне ставится на коммерческие рельсы с выстраиванием новых социально-производственных отношений.

Лакомый кусок народной собственности, так долго оберегавшийся от различных способов «прихватизации», становится предметом торгов, а порой — и средством личного обогащения.

Что происходит в душах сотен и тысяч людей, создавших этот «лакомый кусок», изначально ориентированных на высокие идеалы жизни, которым советская страна когда-то дала задание построить лучшее в мире производство, и которые эту задачу выполнили?

Каким богатством наполнять себя их потомкам?

Как не растерять себя среди наплыва искаженных форм либеральных демократических ценностей?

Как раз об этом трилогия «Русская ось колеса Сансары».

Жанр произведения — социально-эзотерический роман, в котором редкостный жизненный материал огранен с использованием изящных форм словесности и соотнесен с тем самым вечным тайным знанием о сути всего и вся, что стирает границы между прошлым, настоящим и будущим.

Экономно о многом (из неопубликованного сборника трехстиший)

Сердце объемлет

Вдохновения трепет.

Слово назрело…

* * *

Чистые сердца

Как искры радость мечут —

Лови с надеждой…

* * *

Белая дива —

Увалень сизый смешной

С танцем надежды…

* * *

Что, человече,

Бога не передумал?

Эго-горе-творец…

* * *

Жажда основы.

Что так сближает разное?

Творение рук.

* * *

Преследуют нас

Суррогаты истины —

Превратят в себя?!

* * *

Воображая смерть,

Находим свое главное —

Энергию жить.

* * *

Лунный глаз. Усы.

Молчанием квадрата тьмы

Тайну предложат.

* * *

Нам дружба дает

Защиту от дурака,

Романтики суть.

* * *

Внешнее сходство…

Усталость ума. Боль. Мрак.

Услада — обман.

* * *

Воздушное сердце

Упустить невзначай — эх!

Быт, скука взамен.

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА Э.РА

Мы рады предложить Вам продажу электронной версии Вашей книги через магазин нашего издательства. Если у Вас ее нет, мы готовы сделать ее для Вас.

Теперь вы сами участвуете в создании своей книги— можете выбирать оформление, шрифты, графику. Ваши представления о том, как должна выглядеть Ваша книга — теперь реальность.

Обложку сделают наши художники в соответствии с Вашими пожеланиями.

Стоит ли упоминать все преимущества электронных книг в эру цифровой техники? Э.РА дает вам зелёный свет — шагайте в ногу со временем. Для авторов нашего издательства и для участников проекта «Литературное имя» изготовление книги бесплатное.

Вся выручка от продажи электронной копии поступает автору. Цена также определяется автором.

Ваша книга может быть распродана в количестве 100, 500, 2000 экземпляров… Никакой допечатки тиража, никаких дополнительных затрат. Взять Вашу книгу с собой стало проще!

Готовые книги мы продаем в Интернет-магазине нашего издательства по адресу: http://gufo.ru/knizh/ а также в магазине электронных книг тут: http://www.litres.ru/e-ra/

И знаете — что?.. Они превосходно продаются!;)

Примечания

1

К. Д. Бальмонт. Под северным небом. М., изд. В. В. Пашуканиса, 1917 г.

2

Б. Пастернак

3

Физическая работа — прим. автора

4

Голова болит — прим. автора