Annotation

XXIII век. Хотя Земля живет в мире уже несколько поколений, Россия продолжает «держать порох сухим». И каждый выпускник Военной Академии должен пройти стажировку в прошлом, на Великой Отечественной, ибо научиться воевать по-настоящему можно лишь на этой войне…

1941 год. В тело молодого комбата Красной Армии десантировано сознание курсанта из будущего. Он примет боевое крещение на рассвете 22 июня. Его учебное задание: не просто вывести из «котла» свой батальон, но и предотвратить полное окружение советских войск в Белостокском выступе. Вот только на этих учениях стреляют не холостыми, а боевыми и умирают по-настоящему…

Олег Витальевич Таругин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

Олег Витальевич Таругин
Комбат. Вырваться из «котла»!

© Таругин О., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В вихре времен» (forum.amahrov.ru).

Отдельная благодарность Борису Каминскому (Синицыну).

Спасибо большое, друзья!

Автор считает своим долгом напомнить, что описанные в книге события отчасти выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Действующие лица романа и названия некоторых географических объектов также вымышлены, и автор не несет никакой ответственности за любые случайные совпадения. Имена некоторых командиров РККА изменены или вымышлены.

Пролог

Терра-3, далекое будущее, за год до описываемых событий

Пара «Ми-50КА» воздушного прикрытия прошли, казалось, над самой головой – неслышимые удары гравитационных двигателей отдались в груди неприятной вибрацией, словно выворачивающей тело изнутри. На самом деле до ударных гравилетов класса «космос – атмосфера» оставалось никак не меньше полусотни метров – спустись они еще ниже, вжимающимся в грунт чужой планеты бойцам штурмовой роты 42-го мотопехотного полка пришлось бы совсем плохо. Впрочем, ничего подобного произойти не могло: пилоты прекрасно знали, кто находится под ними. Система опознавания выдавала на забрала пилотских шлемов соответствующие отметки, подсвечивая своих зеленым светом, а противника – красным. Окажись боевые машины ниже допустимой высоты, бортовой компьютер выдал бы соответствующее предупреждение, принудительно перейдя на автопилот и не позволяя размазать «сухопутов» по поверхности мятежной планеты.

Заслонки оружейных отсеков убрались в корпус, и борта обоих «полтинников» озарились вспышками разгонных блоков стартующих ракет. Дымные шлейфы рванулись в сторону находящегося в полукилометре укрепленного пункта противника, и перспективу заволокло пронизанным огненными всполохами дымно-пыльным маревом. Взрывная волна вынесла остатки окон, сорвала крыши и разметала заборы у оказавшихся на директрисе удара заброшенных промышленных зданий; смяла собранные из металлопластиковых панелей приземистые ангары. В следующее мгновение пыльное цунами рванулось обратно, вбивая в пустые коробки складов и административных построек поднятый взрывом мусор и обломки. В полном соответствии с законами физики воздух стремился занять область пониженного давления, кислород в которой выгорел в тысячные доли секунды: два десятка выпущенных ракет были оснащены объемно-детонирующими боевыми частями.

«Пятидесятые» разошлись в стороны, разворачиваясь. Барабанные перепонки вновь неприятно вдавило: от гравитационной волны не спасал даже полугерметичный шлем штурмового комплекта третьего класса защиты. Но командир роты капитан Кобрин уже не обращал на подобные мелочи никакого внимания: на командирском планшете высветилась разрешающая атаку пиктограмма. Обозначающие противника отметки разом окрасились красным и оранжевым, причем последних оказалось меньше дюжины, и Сергей злорадно ухмыльнулся. Летуны отработали на отлично, коль из почти сотни рыл осталось всего десяток раненых! И это с первого захода! Конечно, кто-то наверняка успел укрыться в экранированных подземных убежищах, и потому система опознавания на борту висящего на низкой орбите разведчика их пока не видит, но уцелевших просто физически не может быть много – не батальон же тут засел? Да и летуны никуда не делись – набрали высоту и барражируют над районом, готовясь, случись что, снова прийти на помощь. На второй залп у них боекомплекта хватит. Вот только когда штурмовая рота зайдет в пригород, смысла от авиаподдержки уже не будет: внутри БЧ даже самой умной «интеллектуальной» ракеты находится обычная глупая взрывчатка, для которой что свои, что чужие – все равно…

Коснувшись сенсора, Сергей активировал командирский канал:

– Всем номерам – атака по схеме «поселок». Разделиться, пропустить вперед броню. «Коробочки», встречаемся в квадрате «три», огонь по усмотрению. Четные, держать фланги. Индзащиту – в максимальный режим, батареи не экономить. Готовы? Начали!

В радиогарнитуре что-то почти неразличимо – похоже, где-то все еще работал вражеский комплекс РЭБ, забивая радиоэфир помехами, пробубнил командир танкового взвода, и приземистые туши бронемашин, отключив маскирующие поля, сорвались с места. Кобрин на всякий случай бросил взгляд на выводимые на забрало шлема данные: да нет, нечего и волноваться, подавитель у них слабенький, не мощнее второго класса, глушит только радиосвязь, да и то не дальше километра. Ну и хрен с ним, можно и без этого обойтись. Все, вперед, до разрушенного авиаударом укрепрайона всего метров пятьсот, не то что добежать – доползти можно.

С противником столкнулись, когда почти прошли полуразрушенный промышленный сектор: еще совсем недавно здесь располагалось хозяйство какой-то коммерческой фирмы, судя по обилию складских помещений занимавшейся логистикой. Полностью уничтоженные взрывами постройки не осматривали, без опаски продвигаясь дальше, – в нагромождениях смятых ударной волной строительных конструкций не было ни живых, ни раненых, сканеры биоактивности показывали лишь неорганические материалы. На показания же термодатчиков Кобрин вовсе не смотрел: после удара гипербарическими боеприпасами вокруг оставалось полно очагов повышенной температуры.

Идущие первыми танки, как могли, расчищали путь, сминая обломки гусеницами и распихивая бронированными лбами. Порой они останавливались, получив с орбиты целеуказание, плавно ворочали приплюснутыми башнями и производили несколько выстрелов по известным лишь командирам бронемашин мишеням. Впереди вздымались могучие кусты разрывов: ОБТ типа «Т-114» вооружались не плазменными излучателями или малокалиберными электромагнитными скорострелками, а старыми добрыми гладкоствольными 152-мм пушками «5А103–2М» образца 2110 года. Орудие хоть и не новое, но по-прежнему вполне эффективное, особенно когда лупит, вот как сейчас, управляемой ракетой с объемно-детонирующей боевой частью.

В очередной раз отстрелявшись, «коробочки» двинулись вперед – и вот тут уцелевшие защитники опорного пункта проявили себя. Откуда именно стреляли, Кобрин не заметил, но вокруг одного из идущих в авангарде танков вдруг полыхнул сработавший силовой экран, принимая на себя энергию удара, но мощность вражеского боеприпаса оказалась выше, и боевая машина резко остановилась. Отметка на планшете изменила цвет на желтый, мигнула – и покраснела. Все, экипаж погиб, хоть танк так и не загорелся, видимо, сработала система пожаротушения. Вот только помочь танкистам это уже ничем не могло…

А дальше отвлекаться стало некогда: почти сразу же подбили вторую бронемашину, и тут же загрохотало со всех сторон. Отстраненно подумав, что противника отчего-то слишком много и все это напоминает классическую ловушку, капитан отдал приказ рассредоточиться. Пока бежал к примеченному укрытию – перевернутому близким взрывом погрузчику – и плюхался на брюхо за массивной кран-балкой, успел вкратце ознакомиться с тактической обстановкой, поступающей на внутреннюю поверхность забрала шлема. Обстановка в целом не радовала: за неполные десять секунд боя – минус две «коробочки» вместе с экипажами и трое раненых среди его парней, один, судя по интенсивно-оранжевому цвету отметки, тяжелый.

Три уцелевших танка взвода разошлись в стороны и с ходу врубились в развалины, укрываясь от огня портативных одноразовых плазмометов, дальних потомков РПГ XX–XXI веков. В отличие от прародителя это оружие было одинаково эффективно как против бронетехники, так и атмосферных летательных аппаратов или укрепленных огневых позиций. Двум «коробочкам» маневр удался, третьей повезло меньше – с первого попадания разбили ходовую: противник использовал что-то весьма современное, двух-, а то и трехконтурное, способное пробить силовое поле и оказать достаточное запреградное воздействие.

Рядом коротко полыхнуло, раскидывая в стороны обломки и пыль, волна раскаленного воздуха впечатала капитана в искореженный остов погрузчика. Светофильтры шлема мгновенно потемнели, защищая глаза от вспышки, но Серега все равно непроизвольно зажмурился. Взвыли внешние сенсоры, показывая критическое повышение температуры и падение уровня защиты бронекомплекта на 40 %. Ого, еще немного – и зажарился бы внутри, словно в микроволновой печи! Плазмой долбанули, суки, не пожалели заряда, будто он танк какой! Кто ж это такой меткий? А, вон кто – выбравшийся из развалин инсургент в почти таком же, что и у Кобрина, бронекостюме отбросил в сторону использованный тубус одноразового плазмомета и сдернул с захватов внешнего каркаса новый. Ну уж нет, тут хрен тебе!

Прицельная марка на посветлевшем забрале захватила цель, и капитан, довернув ствол, дал недлинную очередь из штурмовой винтовки, процессор которой был напрямую сопряжен с центральным чипом СУО его шлема. Оружие коротко завибрировало в руках – компенсатор штатной безгильзовки «АК-700» гасил отдачу больше чем на 80 % – и противник, несколько раз судорожно дернувшись, опрокинулся на спину, выронив так и не поставленный на боевой взвод плазмомет. Готов, можно не проверять: попаданий 10-мм спецпатронов никакая индивидуальная броня не выдержит! Собственно, вон, и отметочка на дисплее покраснела – «орбита» подтвердила поражение цели.

Срезав очередью еще одного боевика, выскочившего на открытое место следом за товарищем, Кобрин сменил позицию. Вовремя: остов перевернутого погрузчика за спиной вспух огненным бутоном, развалившись на две пышущие жаром половины. Жарко полыхнули резиновые бандажи колес, взорвался, рассыпая искры, электродвигатель. Неподалеку еще раз оглушительно рвануло, заставив сработать демпферную систему шлема: то ли танк выстрелил, то ли по танку попали, заставив сдетонировать боекомплект.

Укрывающиеся среди руин бойцы роты тоже вступили в бой – противника хватало, со всех сторон грохотали гулкие выстрелы штурмовых «семисоток», практически беззвучно шипели, выплевывая заряд, плазменные винтовки, и резко хлопали преодолевающие звуковой барьер оперенные стрелки электромагнитного оружия. Как мило! Судя по отметкам на тактическом планшете, врагов оказалось немногим меньше, чем атакующих. Значит, все-таки засада. Похоже, ребятам из особого отдела будет чем заняться – эдакая зарубочка в памяти на будущее, – пусть поломают умные головы, откуда здесь столько солдат противника. И, самое главное, каким образом они оказались не замеченными сенсорами орбитального разведчика! По укрытиям сидели? Так ведь сканеры пробивают на десяток метров вглубь, и мощности разведка никогда не жалеет, попутно сжигая врагу всю неэкранированную электронику! Очень, знаете ли, странно…

– Нулевой, – раздался в гарнитуре запыхавшийся голос взводного-два, лейтенанта Дубровина. Связь оказалась на удивление хорошей, видимо, танкистам все-таки удалось угрохать вражеский «глушак», – здесь Второй, нахожусь левее на три – семь. Зажали нас, у них тут зенитная спарка на прямой наводке, головы не поднять. Укрылись за фундаментом разбитого склада, но бетон долго не выдержит, плазмой бьют. У меня два «трехсотых», один «двухсотый». Сбрасываю пакет данных, пусть «коробочка» с фланга обойдет, там должен быть проход. Прием?

– Принял тебя, секунду. – Капитан оценил обстановку, убедившись, что помощи от танкистов не будет: обе сохранившие мобильность бронемашины, отгрызаясь огнем башенных орудий, торопливо отступали, не рискуя и дальше углубляться в лабиринт разрушенных строений. Судя по получаемым в онлайн-режиме данным, из внешней защиты у обоих осталась только активно-реактивная броня, а боекомплекты оказались ополовинены – ну еще бы, при такой-то интенсивности стрельбы! Твою мать!

– Второй, «коробки» не придут, вытащим вас сами, продержитесь еще пару минут. Со связи не уходить. Как принял?

– Принял, ждем.

– Первый – Нулевому, все слышал? Лови инфопакет. Выдвигайтесь, встречаемся на отметке «семь». Ударим одновременно, затем сразу отступаем на исходную, «коробки» прикроют огнем. Раненых оставить, подберем на обратном пути. Прием?

– Первый принял, начинаем по сигналу.

– Третий – Нулевому, отходите. Вместе с танкистами встретите нас в квадрате «ноль», на помощь не суйтесь, вызовите эвакуаторы для «трехсотых». Первый, все номера – вперед!

До зажатой огнем группы добирались с боем почти пять минут вместо обещанных двух: судя по всему, противник взломал криптозащиту канала связи и отлично знал, где они находятся и что собираются делать. Вот и еще работенка для товарищей контриков: каким образом это удалось, если коды менялись трижды в сутки?

В спину, как ни странно, почти не стреляли: противник, убедившись, что штурмовые группы прекратили продвижение вперед, скрылся в руинах. Похоже, инсургенты поняли, что федералы дальше в ловушку не полезут и отступят, и получили от неведомых командиров приказ уходить. Сергей злорадно ухмыльнулся: а вот тут хренушки, сейчас вытащит ребят – и будет вам бо-ольшой сюрприз. Очень большой.

Добравшись до места, ударили с флангов одновременно с группой Третьего… вернее, попытались ударить. Поскольку зажавшая бойцов второй группы плазменная установка оказалась установленной в стационарном бетонированном капонире, окруженном двухконтурной силовой защитой, неведомым образом не попавшем под авиаудар. Да и пехотное прикрытие имелось, не меньше полутора десятков рыл, вооруженных ничуть не хуже самих пехотинцев. Так что близко подойти не удалось.

Укрывшись среди развалин, долбанули по противнику из подствольников штурмовыми гранатами. Довольно успешно долбанули – с первого же залпа порвали к такой-то инсургентской матери экранированные кабеля силового контура, после чего позиция оказалась практически беззащитной. К сожалению, только практически: навстречу рванувшимся в атаку «номерам» Кобрина ударили несколько электромагнитных пулеметов, и пришлось снова залечь – на такой дистанции бронекомплекты не держали разогнанных до нескольких звуковых вольфрамовых стрелок.

Сверившись с переданным «орбитой» обновленным пакетом данных, капитан, не сдерживаясь, выругался. Похоже, им не пробиться, грудью на пулеметы не пойдешь, не XX век на дворе. Вся надежда на Первого, есть шанс, что с его стороны не подготовлена столь горячая встреча. Но людей в любом случае положат немало. Хотя… есть вариант. Идиотский, конечно, вариант, командование его, если живым вернется, за подобное вздует по самые помидоры. Но иначе как пацанов вытаскивать?

– Воздух-1, ответь Кобре.

– На связи, – немедленно откликнулся пилот одного из «полтинников».

– Обстановку видишь?

– Так точно. Только помочь не смогу, вы в зоне поражения. Зажатая группа тоже. Вызывайте «Ланцета», они точечно отработают.

– Некогда, – отрезал Кобрин. – Им десять минут только на предполетную нужно и еще столько же на спуск с орбиты. Не вариант. Слушай, Воздух, приказывать я тебе права не имею, но душевно прошу: сможешь у них по головам пару раз пройти? На сверхзвуке и максимальной гравитяге? А потом, как мы ребят вытащим и отойдем, раздолбишь все в щебень.

– Сдурел, пехота?! – искренне удивился пилот, ожидавший услышать что угодно, но только не это. – До вас же всего сотни полторы метров по горизонтали?! А если промахнемся? Вас же в фарш размажет!

– Так не десять же. И с чего б вам промахиваться, прицельно-навигационную систему никто не отменял. Принимай пакет, пошла передача.

– Ну, ты даешь… – уважительно протянул пилот. – Точно псих. Ладно, отводи своих, насколько сможешь, тридцать секунд. Защиту на максимум врубите и рты откройте. И это, сглатывайте, что ли, почаще, хоть немного давление сравняете. Или орите погромче. Двадцать пять секунд до атаки.

Летуны отработали красиво. Когда силуэты снижающихся штурмовиков ринулись, оставляя за собой белесые полотнища спрессованного воздуха, к земле, Сергей поймал себя на мысли, что, возможно, все это и на самом деле окажется глупой и опасной идеей. Хотя бы потому, что раньше никто ничего подобного просто не делал. Но менять что-либо было уже поздно. Первый раз долбануло по ушам, когда «Ми-50» на высоте метров ста перешли звуковой барьер. Почти сразу же привычно вдавило барабанные перепонки и в груди противно завибрировало. Хотелось вжаться в грунт, став совсем крошечным и очень-очень плоским, но Кобрин не опускал потяжелевшей головы, заставляя себя наблюдать за происходящим. Коль уж он это сумасшествие задумал, нужно хоть до конца досмотреть. А то как-то даже неудобно перед летунами… и своими пацанами, которым сейчас ничуть не лучше.

В последний момент расчет зенитки понял, что происходит, и попытался развернуть установку, но им катастрофически не хватало времени. Распластанные тени несущихся со скоростью в пять звуковых штурмовиков прошли, растягивая за собой роскошные хвосты взвихренной пыли, на высоте метров в двадцать над вражеской позицией. Сильно заломило в ушах, и почти потерявший слух Сергей судорожно сглотнул, словно погружающийся под воду пловец. Воздушная волна сорвала крыши с близлежащих строений, а гравитационный удар мгновенно смял рванувшиеся вслед «полтинникам» листы кровельного металлопластика в нелепые комья. Подхваченные рукотворным торнадо взлетели в воздух тела зенитчиков, тут же превратившиеся в алые облачка размозженной ткани. Перевернулась сорванная со станины плазменная установка. И в следующий миг позицию накрыла пыльная волна.

Летательные аппараты развернулись едва ли не на месте – от чудовищной многовекторной перегрузки летчиков спасали лишь противоперегрузочные скафандры и встроенные в пилотские кресла антигравитационные компенсаторы – и ринулись в обратном направлении, прямо сквозь поднявшийся над целью пыльно-дымный смерч. На сей раз «Ми-50» прошли еще ниже, окончательно перемешав с землей и позицию, и развалины, в которых укрывались прикрывавшие зенитку боевики. Точнее, не перемешав, а раскатав, словно по земле прошелся невидимый дорожный каток.

Набрав высоту, старший боевой пары вызвал капитана:

– Кобра, живой?

– Нормально, Воздух, спасибо. Отлично отработали. Мы отходим, следите за отметками. Как выберемся, раз… тут все к такой-то матери! – Сергей торопливо облизал с верхней губы бегущую из носа кровь. Ушам тоже было подозрительно тепло и влажно, но полностью слух он не потерял, значит, перепонки уцелели.

– Добро, пехота, – поколебавшись, пилот добавил в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил радиообмена: – Ну, ты и псих, капитан! Побольше бы таких, глядишь, уже и мир бы был. Вместе с тобой интересно воевать. Ладно, глядишь, еще и познакомимся. Уходите поскорее, сейчас мы ударим, а после бомберы подойдут, Орбита сообщила. Отбой связи.

– Отбой… – буркнул Кобрин, постепенно приходя в себя. – Всем номерам, здесь Нулевой. Доложить о потерях. Отходим на исходную, немедленно. Десять секунд.

Штурмовики нанесли удар, когда потрепанная рота, вынося с собой убитых и раненых, выбралась из промышленной зоны, едва не ставшей могилой для доброй половины пехотинцев. Помогавший медикам грузить «трехсотых» в эвакуаторы, Сергей обернулся. Над руинами поднималось сотрясаемое ударами новых и новых взрывов огненно-дымное облако. А из поднебесья, стремительно увеличиваясь в размерах, заходила на цель четверка многоцелевых фронтовых бомбардировщиков: командование решило больше не рисковать жизнями бойцов, предварительно раскатав в блин непокорный укрепрайон вместе с прилегающими городскими территориями, благо мирное население, по согласованию сторон, было эвакуировано еще до начала высадки…

В этот же день штурмовую роту отвели в тыл, а капитана Кобрина вызвал начальник контрразведки. Сергей подозревал, что, очень может быть, ему придется расстаться с одной, а то и двумя маленькими звездочками на погонах (и перестать мечтать об одной, но большой, до которой ему оставалось всего пару лет выслуги), но все вышло совсем иначе. Выслушав доклад, полковник Дронов предложил садиться (Серега послушно опустился на краешек стула), походил, заложив руки за спину, по кабинету и, остановившись напротив прямого, будто шпагу проглотил капитана, сообщил:

– Ну, что, герой? Значит, придумал новый метод борьбы с наземным противником? Небось, еще и запатентуешь?

– Так точно… то есть простите, никак нет… виноват… – стушевался капитан, не сразу уяснив, что собеседник шутит.

– Но людей-то спас? Кстати, у тебя, шепну по секрету, самые низкие потери в этой долбаной операции. А вот те, кто ее разрабатывал, уже дают показания в моем ведомстве, вот так-то. Уроды, мать их! Стратеги херовы! Тактики, пальцем деланные! Ладно. – Полковник внезапно успокоился, сделав еще круг по кабинету. Не понимающий, к чему клонит особист, Сергей предусмотрительно молчал.

– Ладно, – повторил Дронов, вновь остановившись напротив офицера. – Хрен с тобой. Твои действия признаны хоть и крайне опасными для личного состава, но оправданными и целесообразными в данной конкретной ситуации. Главное, людей спас. Но больше так не делай.

– Никак нет, не буду! – просияв, подскочил было капитан, но тяжелая рука контрразведчика опустилась на плечо, заставив опуститься на место.

– Но наказать тебя придется. А то уж больно много у тебя звезд на погонах. Такому, блин, гению и трех штук за глаза хватит.

– Так точно, – упавшим голосом пробормотал тот, прикинув, что могло быть и хуже. Потерять одну звезду все же лучше, чем две.

– Потому отправляешься в Высшую академию Сухопутных войск, – усмехнулся полковник, прекрасно понимавший состояние Кобрина. – И только попробуй вернуться без трех звезд на плечах! Документы уже подписаны и завизированы, сопроводительный файл отправлен на Землю. У тебя сутки, чтобы сдать дела и попрощаться с подчиненными. Свободен.

– Товарищ полковник! – ахнул Сергей, вскакивая на ноги. – Спасибо! Но… почему я?

Начальник особого отдела смерил его неожиданно насмешливым взглядом:

– Почему? Ну, скажем так, за неординарность мышления и все такое прочее. До того, чтобы использовать штурмовой гравилет класса «КА» в качестве наземного оружия, никто пока не додумался. Кстати, из штаба авиагруппы звонили, очень уж им интересно с тобой лично познакомиться. Я отказал, времени нет. И, к слову, не благодари раньше времени, еще неизвестно, что лучше – здесь с четырьмя маленькими звездами или там с тремя большими. Ответственность, видишь ли, совсем другая. И не только ответственность.

– Но… – неуверенно протянул капитан.

Особист смерил его еще одним взглядом, на этот раз мрачным:

– Потом поймешь. Если жив останешься. Все, свободен, больше не задерживаю. В приемной получи предписание и информационный кристалл с личным делом.

– Есть, – поняв, что разговор окончен и больше он ничего не добьется, Кобрин четко развернулся через левое плечо.

И, уже закрывая за собой дверь, услышал:

– Удачи, капитан. Надеюсь, я в тебе не ошибся…

Глава 1

Земля, далекое будущее, год спустя

Курсант Высшей академии Сухопутных войск Сергей Кобрин задумчиво глядел вдаль сквозь запотевший пивной бокал. Пиво было светлым, и оттого перспектива окрашивалась в светло-пастельные тона. По стенке кружки лениво сползали капли конденсата – температура подаваемого в офицерском баре пенного напитка всегда поддерживалась на должном уровне, – плюхаясь на столешницу, словно «ОДБ-10К» с борта орбитального бомбардировщика на поверхность мятежной планеты, тяжело, гулко и не особенно прицельно. Поскольку особой точности наведения при применении десятитонного боеприпаса и не требовалось, слишком велик радиус сплошного поражения.

Сегодня был последний, или, как он привык говорить за семь лет армейской службы, «крайний» день перед прохождением первого в его жизни «Тренажера». Именно поэтому курсант ВАСВ Кобрин, чьи погоны пока еще украшали три двухконтурные золотые звезды «неполного полковника», сидел сейчас в этом баре, размышляя о том времени, когда он торжественно отломит и сдаст в архив внешний контур, став настоящим «полным» полковником. Но до этого еще было четыре года обучения – и четыре же этих самых «Тренажера». Не считая сегодняшнего.

Если, конечно, пройдет все обучающие тренировки и вернется живым. Вернее, не позволит своему оставшемуся в родном времени телу умереть.

По сложившейся в академии традиции к допущенному до «Тренажера» курсанту запрещено было подходить, разве что в случае если тот сам пригласит кого-нибудь за свой столик. Сергей прямо-таки физически ощущал возникший вокруг вакуум; незримое поле, окружающее его, словно силовая защита – в баре было достаточно людно, – но старался этого не замечать. Да и желания с кем-либо общаться, если честно, не было. От слова «совсем». Так что проводивший с ним беседу штатный психолог в майорском звании оказался прав. Впрочем, ни для кого не было секретом, что на самом деле погоны этого немолодого офицера с проницательными глазами профессионала высочайшего класса имеют куда больше звезд. Вот только звезд отнюдь не армейских: всем, что касалось тренировок в прошлом, ведала контрразведка.

Невесело усмехнувшись, Сергей поставил полупустой бокал на картонку, припоминая разговор с психологом-контрразведчиком, произошедший перед тем, как тот дал добро на прохождение теста:

– Вы – кадровый офицер, командир штурмовой роты, участник боевых действий на Вирджинии и Терре-3, поэтому не считаю нужным напоминать о том, что ТАМ вам тоже придется посылать подчиненных на верную смерть. Не компьютерных юнитов, а живых людей. Наших с вами предков, между прочим. Равно как и рисковать жизнью наравне с ними. Хочу лишь спросить: осознаете ли вы, что это не виртуальная реальность с эффектом полного погружения? Все, с чем вы столкнетесь, – настоящее прошлое нашего мира, от которого вам – как и тем, кто был до вас – предстоит «отпочковать» новую линию времени. И ответственность за то, как это произойдет и какими окажутся результаты, лежит только на вас – и ни на ком другом. Возможно, когда-нибудь нашим ученым удастся наладить, гм, контакт с этими параллельными мирами, и мне очень не хотелось бы узнать, что там о вас сохранились исключительно отрицательные воспоминания. Вы все это понимаете?

– Так точно, – коротко ответил Кобрин, не пряча взгляда, – «майор» этого не любил.

– Прекрасно. Теория параллельных миров вам, разумеется, известна. Как и то, что к боевой тренировке допускаются только самые перспективные курсанты. Звучит несколько напыщенно, согласен, но это именно так. Это большая честь – и огромная ответственность. Потому должен задать вам последний вопрос: готовы ли вы? Не как военный профессионал и боевой офицер, а именно как человек?

– Готов, – без колебаний ответил Сергей.

– Что ж, надеюсь, это и на самом деле так, – не слишком понятно ответил тот, касаясь пальцем висящего перед ним монитора. – Только что вы получили допуск на прохождение «Тренажера». Пока в звании командира батальона. Удачи, курсант. Свободны.

– Спасибо. – Сергей четко развернулся и строевым шагом покинул кабинет.

Он уже не видел, как психолог, лишь только за спиной курсанта закрылась, подернувшись рябью защитного поля, дверь, вызвал по защищенному каналу связи начальника академии генерал-лейтенанта Роднина:

– Товарищ генерал? Да, я дал добро. Похоже, парень – один из лучших за последние годы. Не удивлюсь, если окажется, что это именно тот, кого мы искали. Что? А, ты об этом… не переживай, Иван Федорович, в нашей теории параллельных миров он не сомневается и искренне верит, что любое проникновение в прошлое создает новый мир. Да, это абсолютно точно, никакой ошибки, данные пси-контроля подтверждают. Я еще и насчет того, что когда-нибудь мы с этими мирами научимся связываться, ввернул. Так что посмотрим, может, хоть ему удастся то, ради чего мы все это затеяли… не сразу, конечно, но тем не менее.

* * *

Возвращаясь из бара в офицерское общежитие, Сергей от нечего делать размышлял над тем, что человечество, похоже, все-таки неисправимо. И потому обречено из века в век наступать на одни и те же самые грабли. Вот взять хотя бы сухопутные войска, в рядах которых он оттянул после офицерского училища семь лет службы: необходимость в них возникла уже на второй сотне лет космической экспансии. До того сил космического десанта, на тот момент практически единственного «наземного» воинского подразделения в составе Военно-космических сил, вполне хватало для разрешения возникающих на поверхности колонизируемых миров проблем, будь то встреча с агрессивной фауной или какие-либо внутренние разборки.

Но время шло, колонии превращались в полноценные миры с налаженной инфраструктурой, закрепленными соответствующими договорами межсистемными политическими и экономическими связями и какой-никакой собственной историей. Про принятый Совбезом ООН после открытия феномена гиперпространственного перемещения закон о едином правлении новосозданной Земной Федерации стали потихоньку забывать.

Нет, внешне все оставалось по-прежнему, и находящийся на прародине человечества Единый Центр Управления, прямой наследник канувшей в Лету Организации Объединенных Наций, де-юре оставался единственным легитимным органом власти. Однако за сто с лишним лет на планетах-колониях возникла и утвердилась собственная политическая элита, подкрепленная внушительным капиталом, в основном опирающимся на добычу полезных ископаемых и высокотехнологическое производство, уже давно с раздражением поглядывающая на далекую Землю.

На давний и полузабытый закон о единых вооруженных силах откровенно наплевали, и вскоре вполне закономерно появились первые «планетарные», то есть частные армии, подчиняющиеся исключительно местным властям. После нескольких вооруженных конфликтов, вышедших за орбиты миров-колоний, стало понятно, что силами одного только немногочисленного космодесанта и ВКС с проблемой не справиться: не станешь же превращать орбитальными ударами мятежные планеты в радиоактивную пустыню? А десант мало подходил для масштабных действий на поверхности: спецназ – инструмент для быстрого и точечного воздействия; хирургический скальпель, а не всесокрушающая кувалда сухопутных войск. Их этому просто не учили. Захват и удержание плацдармов под высадку основных сил, спецоперации в тылу противника, разведывательно-диверсионная деятельность, борьба с террористами – да. Но не ведение полноценных боевых действий с наземными армейскими подразделениями, порой вооруженными и защищенными ничуть не хуже, а то и лучше десантников.

В конце концов правительство вынуждено было признать, что вопрос встал ребром: или окончательное превращение Федерации в подобие лоскутного одеяла из независимых планет, в точности как было на Земле до выхода в дальний космос. Или – быстрое и жесткое наведение порядка руками вновь созданных федеральных сухопутных войск и военно-космической авиации (размещенной на кораблях ВКС и потому находящейся в двойном подчинении).

Решение о создании нового-старого вида вооруженных сил было принято Единым Центром практически единогласно, буквально в течение нескольких часов. Зато боевые действия в колонизированных системах с той или иной интенсивностью шли уже почти три десятка лет…

Сухопутные войска со средствами непосредственной огневой поддержки и усиления всегда шли вторым эшелоном, вслед за космодесантом. Который после прорыва силами ВКС орбитальной обороны противника и подавления точечными ударами наземной ПВО-ПКО занимался своим основным делом – захватом и удержанием плацдарма под высадку основных сил. После высадки планетарных сил десант, как правило, уходил – у «сухопутов» имелись свои разведывательно-диверсионные подразделения и отряды специального назначения, дальние родственники земного армейского спецназа. Ну, а войска «колониальной пехоты», как их порой называли в СМИ, приступали к выполнению своей основной миссии: восстановлению на поверхности мятежных планет конституционного порядка, подавлению очагов сопротивления – порой весьма серьезных очагов, владеющих даже тактическим ЯО со средствами доставки, – и выявлению инсургентов (этим, понятное дело, занималась армейская контрразведка вместе с госбезопасностью).

Проблема крылась в другом – уже в первые годы выяснилось, что мирное столетие не прошло даром: опытных командиров, способных планировать грамотные сухопутные операции, попросту не было. Военные академии и офицерские училища выпускали прекрасно подготовленных теоретиков, но воевать в виртуальной реальности или на 4D-тренажерах с эффектом полного погружения – и столкнуться на поле боя с отлично подготовленным противником, порой успевшим принять участие в локальных войнах на поверхности собственных планет, оказалось вовсе не одним и тем же. Нужны были обстрелянные и понюхавшие пороха практики – те, кто учился бы на реальном примере, в реальных сражениях. Со временем такие офицеры появились, но их оказалось мало – особенно с учетом невосполнимых потерь, неминуемых на любой войне.

И тогда служба безопасности Земной Федерации неожиданно выбросила из рукава никем не ожидаемый козырь. Да еще какой! Как выяснилось, еще два века назад, во время изучения феномена гиперпрыжка, была открыта возможность путешествий во времени. Разумеется, все сразу засекретили почти на полтора столетия, поскольку просто не знали, что с этим открытием делать и насколько опасно вторгаться в прошлое. Какие-то осторожные эксперименты с недалеким прошлым проводились, но все проходило под грифом гостайны, и о результатах исследований практически никто ничего не знал, даже высшие чины Минобороны.

Теперь же контрразведка предлагала использовать «машину времени» для обучения в боевых условиях наиболее перспективных офицеров Генштаба, посылая их сознание в далекое прошлое, на самую страшную и кровопролитную войну XX века – Вторую мировую. Психоматрица испытуемого подсаживалась в сознание военачальника того времени, после чего он должен был провести там определенное время, участвуя в реальных боях. Основной смысл этих тренировок был в том, чтобы будущие стратеги и тактики смогли переиграть заведомо проигрышное сражение, как минимум сведя результат к ничьей, а как максимум – одержав победу. Чтобы усложнить задачу испытуемых, им не сообщали ни время, ни место переноса, ни личность «реципиента». Можно было попасть в тело военачальника РККА за пять лет до начала войны или за час до немецкой артподготовки ранним утром 22 июня… или вовсе прийти в себя в полузасыпанном штабном блиндаже, сотрясаемом близкими разрывами. И выяснять, какой сейчас год – 41-й или 43-й, – в этом случае предстояло под градом осколков, ежесекундно рискуя погибнуть, причем в обоих временах, и в прошлом, и в будущем. Впрочем, подавляющее большинство курсантов отправлялись именно в 41-й год, наиболее подходящий для тренировок в кризисных условиях непрекращающегося цейтнота.

Согласно подтвержденным научными выкладкам и заверениям руководителей проекта «Тренажер», опасности для настоящего это не представляло: каждое проникновение в прошлое, неизбежно влекущее за собой изменения будущего, не изменяло текущей реальности, а «отпочковывало» от основной линии времени новую ветвь, представляющую собой полноценный мир, начинающий свою историю от момента внесения изменений. Как развиваются дальнейшие события в каждом из «новых» миров, никто не знал – возможности отслеживать подобное не существовало даже теоретически: связи между параллельными мирами не было.

По крайней мере, так гласила официальная версия, подтвержденная множеством научных фактов и теоретических выкладок. Как все обстояло НА САМОМ ДЕЛЕ, знал лишь десяток человек в ГШ и научном отделе службы безопасности.

Однако была еще одна особенность, с которой кандидатов на прохождение «Тренажера» знакомили непосредственно перед тем, как получить согласие на участие. При гибели носителя психоматрицы в прошлом тело оставшегося в будущем «донора» также имело все шансы погибнуть: по неведомой ученым причине сознание не всегда возвращалось обратно. Но подобных случаев за десять лет существования проекта оказалось немного, около 10 % от общего количества проходивших «Тренажер» курсантов – с точки зрения прагматичной армейской статистики, вполне допустимый результат. Те самые «вероятные потери», определенный процент которых закладывается при разработке планов любых войсковых учений в мирное время.

Остальные благополучно возвращались в свои пребывающие в коматозном состоянии тела, находящиеся на системах искусственного поддержания жизнедеятельности. Поскольку после возвращения курсанты давали пожизненную подписку о неразглашении того, что именно они делали в прошлом и какие воспоминания привезли в свое время, подробностей не знал никто. Но воевали прошедшие полный цикл «Тренажеров» (по одному на каждый курс обучения) однозначно лучше большинства сокурсников, по тем или иным причинам не получивших допуска или заваливших часть тренировок. Почти все из них – кто выжил, разумеется, – после нескольких лет боев возвращались в академию уже в качестве преподавателей и инструкторов, постепенно вытесняя не нюхавших пороха «теоретиков», переводимых на второстепенные должности или торжественно отправляемых в отставку.

Остальные слушатели ВАСВ, не проходившие «Тренажеров», выпускались в звании, лишь на ступень превышающем то, которое имели при поступлении, и отправлялись в боевые части – им предстояло научиться воевать самим. Сразу на фронт их почти никогда не посылали, разве что тех, кто показал наилучшие результаты, сперва назначая на штабные должности в войска второго эшелона. Многие из них становились отличными военачальниками, занимая должности вплоть до уровня командующего армией, но, прежде чем это происходило, проходили годы. Но время – несмотря на то что люди и получили возможность путешествовать в прошлое – ощутимо поджимало. Затянувшуюся на долгие годы войну, каждый день, неделя или месяц которой слишком дорого обходились человечеству, следовало завершить как можно скорее. И потому нужны были гении. Те, кто сумел бы окончательно и бесповоротно переломить ситуацию, приведя наконец Земную Федерацию к долгожданному миру.

И потому завтра будущему полковнику Генерального штаба Сергею Кобрину, одному из немногих избранных из всего потока первокурсников, предстояло пройти первый в его жизни «Тренажер». Пока на должности комбата, а дальше? Как надеялись те, кто десять лет назад после долгих споров и колебаний все-таки решился воплотить в жизнь столь опасный и непредсказуемый проект, каковым являлся «Тренажер», ему удастся пройти все пять обучающих циклов, завершив курс на должности командарма ТАМ и получив погоны полного полковника Генерального штаба – ЗДЕСЬ…

* * *

– Как себя чувствуете? Готовы? – осведомился лаборант у лежащего на эргономичном матрасе медицинской капсулы Кобрина. Опутанный проводами датчиков мониторинга жизнедеятельности, будто техногенной паутиной, Сергей иронично хмыкнул:

– Лучше не бывает. Да готов, готов практически, как пионер. Начинайте уж, к чему тянуть.

Судя по выражению лица, насчет пионера научник не понял, поскольку не проходил углубленного гипнообучения реалиям времени, в которое предстояло отправиться Сергею… ну, в смысле его психоматрице. Его же готовили всерьез: глупо было сразу же погореть на незнании элементарных вещей, например стоимости буханки хлеба в 41-м году или особенностей произношения тех или иных слов. К примеру, перед войной было принято говорить «кофэ» вместо привычного «кофе» или ставить ударение в слове «шофер» на первый слог. Ну и так далее. Собственно, каждый курсант, получивший допуск на прохождение «Тренажера», весь крайний месяц занимался исключительно углубленным изучением исторических реалий вплоть до мелочей. Историю же Второй мировой войны в целом и Великой Отечественной в частности все слушатели академии знали, что называется, назубок. Вне зависимости от того, заслужишь ли ты допуск или нет.

– Хорошо. – Облаченный в медицинский костюм лаборант ободряюще улыбнулся сквозь прикрывавшую лицо прозрачную маску, сверился с какими-то данными на портативном планшете и отступил, обратившись к кому-то невидимому, стоящему в изголовье: – У нас все готово, начинать?

– Сейчас, – глуховатый голос начальника ВАСВ генерал-лейтенанта Роднина, Сергей узнал сразу, хоть слышал его всего дважды, на построении в день зачисления и во время торжественного вечера в честь очередного юбилея академии. – Оставьте нас на несколько минут.

– Но процедура уже запущена, нам придется…

– Со слухом плохо? Могу повторить, – в свойственной ему грубоватой манере ответил Роднин, оттирая научника могучим плечом. Стушевавшись, лаборант пискнул «простите» и, прижав к груди планшет, торопливо убрался из поля зрения – ворочать обритой налысо головой, оплетенной сетчатым «чепчиком» мнемодатчиков и зафиксированной эластичным налобным обручем, Кобрин не мог. Спустя мгновение над обездвиженным капитаном навис грозный генерал-лейтенант:

– Боишься, курсант?

«Игра в отца-командира? – с удивлением подумал Сергей, взглянув в глаза генералу. – Нашел время».

– Никак нет, скорее просто немного волнуюсь. Нормальный мандраж, как перед боевым выходом.

– Врешь, конечно. А если правду сказал, значит, совсем дурак. Только дурак не боится, умный – опасается. Ладно, не суть важно.

Иван Федорович оперся руками о борт медблока, напоминающего неглубокую пластиковую «ванну» с поднятой прозрачной крышкой. Грубое, словно высеченное из гранита, и оттого чем-то напоминающее древние памятники советским воинам-освободителям времен Великой Отечественной войны лицо склонилось над капитаном:

– Слушай меня внимательно, капитан. Слушай и запоминай. Самое главное – не вздумай считать это просто еще одной виртуальной тренировкой. Действуй так, словно нет и никогда не было никаких параллельных миров и «вторичных» ветвей истории. Не сомневайся, что отправляешься в реальное прошлое, единственное из возможных. Воюй по-настоящему, дерзко, смело, но продуманно. Говорят, ты – лучший из первокурсников своего потока. Вот и докажи это. Ты прекрасно знаешь историю за крайние две сотни лет – вот и помоги изменить ее к лучшему.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант… – пробормотал Кобрин, ощущая, как все его тело становится ватным и начинает кружиться голова. Говорить стало тяжело, губы не слушались: – Разрешите… вопрос…

– Все, тебе пора, – скосив взгляд в сторону, внезапно закончил Роднин. – Удачи. И – возвращайся!

Сергей попытался закончить фразу, но мысли путались и сознание уже угасало, погружаясь в темноту. Накатила – и тут же исчезла тошнота. Голова пошла кругом, внезапно став невесомой, словно пух росшего в его родном дворе старого тополя. Легкий порыв существующего лишь в воображении ветра подхватил то, что еще мгновение назад было Сергеем Кобриным, и понес куда-то в неведомую даль.

Крайней мыслью, которую он еще успел сформулировать, было: «Интересно, это всем проходящим тренировку генерал-лейтенант напутствие читает? Типа чтобы не расслаблялись и воевали, как в последний раз? Или только один он такой весь из себя уникальный?»

Затем все исчезло.

И тут же вернулось вновь.

Но уже совсем в ином месте и времени.

Глава 2

Пригород Граево, ночь на 22 июня 1941 года

Едва придя в себя, Кобрин ощутил заполонивший все его существо иррациональный страх: какой-то показавшийся бесконечно долгим миг он был одновременно и самим собой, и еще одним человеком, тем самым неведомым реципиентом. Не желающий впускать в себя чужое сознание разум подсознательно, на уровне инстинкта самосохранения, противился – и от этого становилось еще страшнее. В какое-то мгновение ему показалось, что тот, другой, возьмет верх, победит, подомнет – и он растворится в его воспоминаниях, в его «я» и исчезнет навсегда…

Едва ли не против воли припомнив, чему учили на одном из психологических тренингов перед началом теста, Сергей взял себя в руки, успокаиваясь, и наваждение исчезло, словно и не было. Теперь он точно знал, что он – это именно он, тридцатидвухлетний капитан штурмовой роты 42-го МПП Сергей Владимирович Кобрин, курсант ВАСВ, будущий полковник Генерального штаба. Что ж, похоже, умники из научного отдела не обманули: ассоциация прошла штатно. Как и было обещано, сознание «донора», то бишь его собственное, временно подавило разум реципиента, завладев в качестве трофея всеми его профессиональными навыками и умениями. Когда придет пора возвращаться в свое время, тело вернется под контроль настоящего хозяина, и тому придется порядком удивиться. Впрочем, некоторые изучавшие вопрос специалисты утверждали, что реципиент сохранит основную часть воспоминаний, но не будет понимать, откуда они взялись. Сведения же о том, что будет помнить донор, как уже говорилось, представляли государственную тайну…

В следующий миг активизировался информационный пакет, загруженный в его разум во время одного из сеансов гипнообучения, и секунду спустя Сергей знал, кто он теперь и где находится. Точнее, «когда», поскольку вопрос о конкретном местоположении в данной ситуации был вторичен.

Итак, сейчас он капитан РККА Иван Степанович Минаев, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии, дислоцированного на госгранице в районе бывшего польского городка Граево.

«Смотри-ка, – мысленно усмехнулся Сергей, все еще не раскрывая глаз, – снова капитан, как и там, у себя».

А день сегодня… воскресенье, 22 июня 1941 года, немного за полночь. В голове словно беззвучно рванула штурмовая граната: 22 июня! 41-го года! Война начнется через несколько часов! Ну, удружили товарищи руководители! Хоть бы пару лишних дней дали, чтобы немного освоиться, вжиться в новую для него реальность! Что можно успеть изменить за четыре неполных часа, если ты всего лишь комбат? Или все-таки можно? Или… никто и не планирует, что он сумеет что-то изменить?

Кобрин распахнул глаза и решительно сел на жалобно скрипнувшей пружинами кровати. Снова накатило головокружение, его ощутимо повело в сторону и, чтобы не упасть, пришлось вцепиться пальцами в край застилавшего койку тощего матраса. Мгновение спустя недомогание прошло, и капитан огляделся. В небольшой, метров девять площадью комнате царил полумрак; легкий ветерок едва заметно колыхал легкие занавески. На выкрашенном темно-коричневой краской полу с домотканым прикроватным половиком лежал светлый контур распахнутого окна: где-то снаружи горел фонарь, видимо, помещение располагалось на первом этаже. На оклеенной неброскими или выцветшими обоями стене размеренно тикали ходики.

Поднявшись на ноги, капитан сделал на нетвердых ногах несколько шагов к двери, нащупав возле косяка круглую коробочку выключателя. Память – то ли реципиента, то ли заложенная в будущем – услужливо подсказала, что для включения освещения нужно повернуть по часовой стрелке непривычного вида рычажок. Щелчок – и под потолком загорелась тусклая лампа накаливания под плоским абажуром. Несколько секунд Сергей, щуря привыкшие к темноте глаза, с интересом разглядывал архаичный осветительный прибор: в его времени ничего подобного не существовало уже больше двух с лишним веков. Хмыкнув – если обращать внимание на каждый артефакт далекого прошлого, никакого времени не хватит, – Кобрин-Минаев подошел к настенному зеркалу. Вгляделся в свое-чужое лицо, знакомясь с новой внешностью.

Капитан Минаев оказался ниже его ростом, но несколько шире в плечах. Лицо? Да самое обычное, вполне так себе славянского типа. Коротко стриженные русые волосы, небольшой шрам над левой бровью, еще один на скуле. Сергей улыбнулся, затем нахмурился, привыкая к мимике реципиента. Проверяя моторику, подвигал руками, несколько раз присел и прошелся по небольшой комнатке, остановившись возле письменного стола. На гнутой спинке венского – вроде так он называется? – стула висела гимнастерка, сложенные с армейской аккуратностью галифе лежали на сиденье. Полевая сумка и портупея с кобурой обнаружились на спинке кровати, увенчанной – видимо, в соответствии с местной модой – никелированными шарами-набалдашниками.

Расстегнув тугой ремешок, Кобрин откинул клапан кобуры и вытащил пистолет. Выщелкнув из рукояти магазин, зачем-то отвел и спустил с задержки негромко клацнувшую затворную раму. Оружие было отлично знакомо – восьмизарядный автоматический пистолет системы Токарева, калибр 62 мм: не полагаясь только на информационные «закладки» и память реципиентов, допущенных к прохождению «Тренажера», курсантов знакомили с огнестрельным оружием заданного времени. И даже проводили обязательную огневую подготовку – Сергей так и не узнал, откуда брали боеприпасы, то ли со складов стратегического резерва (что вряд ли, за 200 лет патроны просто не могли не «скиснуть»), то ли специально производили малыми партиями именно для нужд академии.

Убрав пистолет обратно в кобуру, Сергей выключил свет, напился воды из стоящего на столе стеклянного графина – отчего-то жутко мучила жажда – и подошел к окну. Отведя в сторону занавеску, выглянул наружу. Довольно просторный внутренний двор, более всего напоминавший армейский плац (да наверняка им и являвшийся), был пуст, лишь возле входа в соседнее здание топтался на одном месте, видимо, чтобы не заснуть, часовой. Над его головой горел фонарь, тот самый, что и освещал комнату. Память снова подсказала, что это и есть расположение первого батальона 239-го СП, одного из трех в дивизии. Вообще-то батальоны отдельно от полков не располагались, конечно, но тут случай особый, уж больно удобным для размещения оказался бывший польский военный городок. Который, увы, никак не мог вместить весь полк вместе с инфраструктурой. Охраняемое караульным здание – штаб, финчасть и особый отдел, в полусотне метров отсюда – казармы, еще дальше – хозяйство автороты и все такое прочее. Ну а сам он находится в доме комсостава, разумеется. В той его части, где размещаются не успевшие обзавестись семьями командиры.

Прохладный по ночному времени воздух был удивительно чистым, не испоганенным привычным городскому жителю смогом и одуряюще пах отцветающей травой и еще чем-то, вовсе уж незнакомым. Кобрин с удовольствием вдохнул полной грудью: раз, другой, третий – до тех пор, пока легонько не закружилась голова. В его времени такой воздух встречался разве что на недавно колонизованных планетах, еще не развернувших в полной мере программу индустриализации. Заметивший движение в окне часовой на всякий случай немедленно вытянулся по стойке «смирно», лихо брякнув о землю прикладом брошенной в положение «к ноге» винтовки с примкнутым штыком. Мол, глядите, тарщ командир, не сплю и бдительности не теряю! Улыбнувшись – солдат, вне зависимости от того, какой сейчас на календаре век, всегда и везде остается солдатом, – Сергей кивнул, задернул занавеску и уселся обратно на скрипящую кровать. Ну что ж, вот он и на месте. Причем как в пространстве, так и во времени. Как его зовут, где и когда он находится, теперь известно – пора разобраться с остальным.

Откинувшись на подушку, капитан поерзал, устраиваясь поудобнее, прикрыл глаза и начал «вспоминать» собственную биографию. Итак, родился он в 1916 году в семье, как принято говорить в этом времени, пролетариев, первый ребенок в семье. Мать – прачка, отец – рабочий железнодорожного депо, активный участник большевистского подполья, партийный стаж с 1904 года. Погиб в бою с белоказаками где-то на Дону в 18-м. Тогда же умерла от тифа младшая сестренка.

В 30-м Иван Минаев закончил семилетку и, твердо решив связать свою судьбу с армией – отчасти в память о сгинувшем в горниле Гражданской отце, – поступил в пехотное училище, которое закончил через три года в звании младшего лейтенанта. После училища нес службу в Белорусском особом военном округе, летом 40-го года переименованном в ЗапОВО. Успел Минаев и повоевать – после начала Второй мировой в качестве командира взвода участвовал в Польском походе; спустя год, будучи уже ротным, сражался на Финской войне, где заработал легкое обморожение, контузию и осколочное ранение от близкого разрыва вражеского снаряда – те самые два шрама на лице. После госпиталя, где он провалялся до конца весны, Иван Степанович вернулся в родную часть уже старлеем и с новеньким орденом Красной Звезды на гимнастерке. Ну а три месяца назад, в марте 41-го, Минаев получил капитанское звание и принял под командование полнокровный батальон. Не женат, детей не имеет, из семьи – только мать, проживающая в небольшом поселке Новочеркасского района.

Вот и вся немудреная жизнь того, чье тело он сейчас занимает, уложившаяся в несколько секунд воспоминаний. Прямая, словно штык от трехлинейной винтовки – полуголодное и холодное детство, проведенная в училищных стенах и продуваемых всеми ветрами палатках летних лагерей юность – и зрелость, которой суждено совпасть во времени с самой кровавой в человеческой истории войной. О которой капитан Иван Минаев – в отличие от капитана Сергея Кобрина – пока не знал. Хоть наверняка догадывался: память реципиента хранила воспоминания о политзанятиях, где комиссар, рассказывая о нерушимой дружбе и союзническом долге между СССР и Германией, одновременно напоминал о необходимости удвоить бдительность и быть готовым в любой момент отразить вероломный удар коварного врага. Да и в ведущихся на досуге между красными командирами разговорах никто особо не сомневался в скором начале войны. И противник назывался вполне определенно – те самые «друзья-союзники», чьи разведывательные самолеты в последние недели что-то уж больно часто «случайно» перелетали госграницу и подолгу барражировали над советской территорией, производя аэрофотосъемку и наблюдая за передислокацией войск.

Вот только в конкретной дате ее начала мнения расходились: большинство считали, что в этом году немцы не нападут, хоть до них и доводили данные разведки о сосредоточении сил противника на западной стороне Буга. Меньшинство, куда входили главным образом успевшие принять участие в боевых действиях ветераны, были уверены, что нападение неминуемо и начнется не позже июля, максимум – начале августа. Поскольку воевать в условиях осенней распутицы и тем более зимних морозов немцы не станут.

Комбат Минаев, разумеется, входил в число последних…

Хорошо, с этим все понятно. Теперь нужно «вспомнить», что он знает о боевом пути 27-й стрелковой, и уже отсюда планировать что-то конкретное. Итак, что ему известно? Не из памяти капитана Минаева, разумеется, – из будущего. К началу войны – то есть к сегодняшнему утру – подразделения дивизии прикрывали участок госграницы в районе бывших польских городов Граево, Августовка и Сухово, где и приняли первый бой с двумя пехотными дивизиями вермахта, 162-й и 256-й. Из-за чудовищной неразберихи первых суток войны и катастрофических проблем со связью полки дивизии остались без централизованного управления и налаженного взаимодействия между частями, как пехотными, так и вспомогательными. В результате большая часть подразделений 27-й СД, чтобы не оказаться в окружении в первый же день, отступила, попытавшись задержать немцев около реки Бобр. Увы, безрезультатно – гитлеровцы прорвали слабо организованную оборону еще до наступления темноты. 24 июня, потеряв за двое суток практически непрекращающихся боев с превосходящими силами противника почти половину личного состава и техники, дивизия предприняла попытку контратаки, а на следующий день получила, наконец, четкий приказ: до последней возможности всеми силами и средствами прикрывать отступление частей 3-й армии, 4-го стрелкового корпуса.

Приказ бойцы 27-й стрелковой выполнили. Ценой своих жизней и самого существования дивизии, практически полностью уничтоженной на этом, ставшем для них последним рубеже обороны. Немногие уцелевшие укрылись в лесах, не имея ни связи между отдельными группами окруженцев, ни достаточных запасов медикаментов, провианта и боеприпасов, и выходили к линии фронта вплоть до августа, почти полтора месяца ведя в тылу гитлеровских войск диверсионную партизанскую войну.

В начале осени 41-го дивизию расформировали, как прекратившую существование боевую единицу.

Не раскрывая глаз, Кобрин глухо выругался: уж больно типичной для лета 41-го оказалась история «его» нынешней дивизии! А сколько еще таких батальонов, полков и дивизий перемолола кровавая мясорубка приграничного сражения! Или, правильнее сказать, не сражения, а разгрома. И вот ведь что обидно – практически везде было одно и то же: внезапность нападения, неразбериха первых часов и дней войны, отсутствие нормальной связи между частями и штабами, запаздывающие сведения с фронта, общая растерянность командования, доводящего до подразделений приказы, порой полностью противоречащие друг другу!

Нет, в его времени подобное тоже встречалось – взять хотя бы ту самую недоброй памяти высадку на Вирджинии, стоившую федеральным войскам почти полторы тысячи погибших в течение нескольких суток и в два раза больше раненых, – но не в таких же масштабах!

Внезапно Сергей ощутил, как по телу прокатилась, заставив шевельнуться короткий ежик волос, волна страха… и понимания: елки-палки, а ведь все то, о чем он только что размышлял, – не просто архивная информация, загруженная в его разум в родном времени! Все это – самая настоящая реальность. Реальность, в которую он буквально через три с небольшим часа окунется с головой! Все то, что он привык считать событиями нереально далекого прошлого, еще НЕ ПРОИЗОШЛО!

И он станет свидетелем того, как все случится.

Или тем, кто попытается хоть что-то изменить…

* * *

Торопливо одевшись и перепоясавшись портупеей, Кобрин обулся: начищенные до зеркального блеска сапоги обнаружились под вешалкой. Поскрипывая рассохшимися половицами, подошел к зеркалу и надел непривычного фасона фуражку с малиновым пехотным околышем. Вроде нормально, по крайней мере внешне никак не определишь, что капитан РККА Минаев – не совсем тот, за кого себя выдает. И гимнастерка, и головной убор сидели идеально: чувствовалось, что их носитель – профессиональный, кадровый военный.

Так, ну и что дальше? Будить комполка, поднимать тревогу? Пытаться связаться с комдивом, дозвонившись до штаба дивизии в Суховоле? И что он ему скажет? Мол, приснилось, будто немцы сегодняшним утром нападут? И он, комбат Минаев, настоятельно рекомендует немедленно начать вывод войск из ППД? Бред, в лучшем случае обматерят, посоветовав проспаться, в худшем – обвинят в паникерстве и арестуют до понедельника, поскольку в выходной никто с ним разбираться скорее всего не станет. Контрразведчики – тоже люди, которым хочется провести воскресенье с семьей, а не выясняя, что за блажь пришла в голову одному из комбатов.

Да уж, удружили ему товарищи руководители «Тренажера»… с другой стороны, с чего он взял, что тем, кто проходил тренировки до него, было проще? Наверняка нет. Так что сам, все сам… Начштаба и замполита в расположении нет – еще вчера уехали в Брест, первый к семье, второй по каким-то личным делам. Последнее даже неплохо, меньше людей будет мешаться под ногами. Да и врать тоже меньше придется, проще взять всю ответственность на себя. Правда, особист на месте, но с этим придется разбираться по ходу действия. Все, довольно время терять, тут не то что час – каждая минута дорога!

Решившись, Сергей отворил дверь и двинулся к выходу из здания. Миновав погруженный в темноту недлинный коридор, вышел на улицу, едва ли не против воли снова вдохнув полной грудью замечательный местный воздух. Эх, хорошо… жаль только, что вскоре здесь будет пахнуть совсем иначе: сгоревшей взрывчаткой, гарью и свежей кровью. Как, собственно, и на любой другой войне что в прошлом, что в будущем. Торопливо пересек по диагонали плац – часовой у штаба вытянулся по стойке смирно, судя по закаменевшему лицу, решив, что начальство прибыло по его душу. А ведь не спал, вот ей-ей, ни секундочки даже! Зевал, конечно, но зевать по ночному времени уставом караульной службы ни разу не запрещено.

– Здравия желаю, тарщ капитан, красноармеец Иванов…

– Отставить, – буркнул Кобрин. – Помощник дежурного по батальону на месте?

– Так точно, позвать?

– Сам справлюсь. Как вокруг, тихо? Происшествий не было?

– Так точно, тихо. Не было.

– Повнимательнее, сам знаешь, какое сейчас время. Возможны провокации, учти это. Вдруг кто незнакомый появится, даже если в нашей форме, сразу поднимай тревогу и действуй согласно уставу караульной службы. Невзирая на звание и все такое прочее. Нужно будет стрелять на поражение – сразу стреляй, не думай. Это приказ. Понятно?

– Так точно, понятно.

Оставив удивленного неожиданным появлением начальства и его не слишком понятным предупреждением бойца на посту, Кобрин скрылся в здании штаба. В гулком коридоре его встретил взъерошенный и определенно заспанный сержант-связист. Самого дежурного нигде видно не было. Сделав вид, что ничего не замечает, капитан приказал:

– Слушай сюда, боец. Где ротные живут, знаешь? – Красноармеец суетливо кивнул, все еще ровным счетом ничего не понимая. – Тогда ноги в руки – и бегом. Чтобы через пять минут все пятеро были в штабе. Через пять – и ни секундой позже! Понял?

– Понял, – ошарашенно пробормотал тот. – Так это, а чего им говорить-то? Учебная тревога?

– Просто скажи, комбат вызывает. Остальное не твоего ума дело. Ключи от кабинетов дай – и дуй, одна нога здесь, вторая тоже. Пять минут!

– Есть, – пискнул сержант, протягивая связку ключей. И торопливо порысил к дому комсостава, гулко бухая по утрамбованной земле плаца солдатскими ботинками.

Командиры стрелковых рот, лейтенанты, как услужливо подсказала память реципиента, Степцов, Куренок и Герадзе прибыли на восьмой минуте – Сергей специально засек время. Не для того, разумеется, чтобы попенять подчиненным за опоздание, просто по вбитой в подкорку привычке, не пойми чьей, то ли его собственной, то ли капитана Минаева, то ли обоих. Лейтенант Исаев, командир пульроты, и командир минометчиков, мамлей Паршин задержались еще на две.

Выглядели все без исключения ротные изрядно помятыми и… ну, пусть будет удивленными. Явно не ожидали ничего подобного в половине первого ночи. Тем более что накануне и банька была, и кино в клубе, и предвкушение выходного дня. Ну и приняли понемногу на грудь, разумеется, личное время же. Облом, одним словом…

Выслушав нестройный доклад, Кобрин кивнул на расставленные вдоль стола для заседаний стулья:

– Присаживайтесь, товарищи командиры. Можете курить.

Офицеры… в смысле командиры шумно расселись, грохоча ножками стульев по вышарканному подошвами дощатому полу. Судя по выражению лиц, никто из них пока ничего не понимал. От слова «совсем», уж больно не походило все происходящее на объявление тревоги. Несколько секунд капитан молча глядел на подчиненных, затем прокашлялся и заговорил короткими, отрывистыми фразами:

– Значит, так, товарищи. Прошу выслушать то, что я скажу. Как говорится, без комментариев. Информация абсолютно достоверна и сомнению не подлежит. Примерно через три часа, в районе половины четвертого утра, начнется война. По расположениям наших войск в приграничной полосе будет нанесен массированный авиационный и артиллерийский удар. После чего немецкие войска вторгнутся на советскую территорию с нескольких направлений. Вероломно и без предъявления Советскому Союзу каких-либо претензий, – на всякий случай добавил он, припомнив, как вскоре будет официально объявлено по радио Молотовым.

Оглядев ошарашенно переглядывающихся лейтенантов, Кобрин невесело усмехнулся про себя. Похоже, ожидали услышать что угодно, но только не это. Удивительно, что еще ни одного вопроса не задали: настолько удивлены, что просто не знают, о чем именно спрашивать. Вот и хорошо, главное, чтобы особо думать не начали, растекаясь мыслью по древу – в бою есть только приказ, который надлежит исполнить от сих до сих, все остальное вторично и вредно. Так что нужно дожимать, отдавая конкретное и понятное до последней буквы задание:

– Потому приказываю: немедленно и скрытно поднять вверенные вам подразделения по боевой тревоге. Вскрыть оружейные комнаты и раздать бойцам оружие, выдать боекомплект и сухие пайки на три дня. Боеприпасов брать по максимуму, сколько смогут унести. Все вы неоднократно тренировались и отлично знаете, что делать. На все – один час. Медики и связисты уходят вместе со всеми, хозвзвод туда же, с оружием, разумеется. Сейчас им место в бою. Полевые кухни бросить. По истечении этого срока батальон выходит из пункта постоянной дислокации вот сюда. – Кобрин ткнул карандашом в расстеленную перед ним карту. – К трем часам утра нужно подготовить позиции, вот здесь и здесь. Скрытно подготовить! Отдельно довожу, все должно проводиться в атмосфере строжайшей секретности, с соблюдением максимальной светомаскировки. Потому личный состав из расположения будет уходить своим ходом.

– А автомашины, у нас же транспорт имеется? – не выдержал комроты-три, лейтенант Куренок. – Виноват, товарищ капитан, перебил.

Кобрин несколько секунд размышлял – в распоряжении батальона имелось три полуторки, приданные им из состава автороты дивизии. Использовались старенькие, еще первых выпусков грузовики в основном для вспомогательных целей: привозили продукты, почту, транспортировали в госпиталь и обратно больных.

– На одну погрузить и эвакуировать в Минск семьи комсостава, у кого имеются, и вольнонаемный персонал. Пусть двигаются по шоссе на Белосток – Барановичи, оно сейчас наверняка свободно. Без вещей, брать только документы и матценности. Гражданским объяснить, чтобы там не задерживались, при первой же возможности уезжали глубже в тыл, пока поезда еще ходят. Перед отправкой провести беседу о нераспространении панических слухов! Оставшийся транспорт переходит в распоряжение младшего лейтенанта Паршина, минометы нам очень понадобятся. Лейтенант, мин бери по максимуму, сколько в кузов влезет, понятно? Пригодятся. После разгрузки машины отправить в тыл, шоферам объяснить, что возвращаться обратно в расположение нельзя, пусть шуруют на Белосток. Стоп, а где командир взвода ПТО? – внезапно нахмурился Сергей. Конечно, аж целых две «сорокапятки» – не шибко много, но хоть что-то.

– Так это, тарщ капитан, в отпуске он, – удивленно ответил Паршин.

– А, точно. – Кобрин сделал вид, что и на самом деле «вспомнил», хотя на сей раз память Минаева отчего-то подвела. Или реципиент и вправду об этом забыл.

– Бери противотанкистов под свое командование, одну машину им под боеприпасы. Пушки на гужевой тяге пойдут, лошади у нас имеются. Короче, разберись. Вопросы? Пять минут, не больше.

Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем ротный-раз Степцов неуверенно спросил:

– Товарищ капитан, а это… точно? Ну, насчет войны?

– Полагаешь, лейтенант, немцы тебя должны были письменно известить? За три дня, заказным письмом? – Ротные тускло заулыбались немудреной шутке.

Наклонившись через стол, Кобрин негромко произнес, поочередно взглянув в глаза каждому из пятерых:

– Мужики, хочу, чтобы вы поняли, войны именно так и начинаются. Именно так – и никак иначе! Когда вас будят среди ночи, с похмелья или выдергивая из объятий любимой женщины, и дают один час на все про все. Один сраный час, мать его! Шестьдесят долбаных минут! – не сдержавшись, он грохнул кулаком по столешнице. – Потому что через два здесь останется одно пепелище и куча обгорелых, разорванных в клочья трупов, которые были вашими бойцами, женами и невестами и которых вы не успели вовремя вывести из-под удара! Да, чтобы вы не сомневались, вот. – Кобрин потряс перед лейтенантами плотным конвертом со сломанными сургучными печатями, найденным в сейфе перед их приходом, – что находилось внутри, он и понятия не имел.

– Приказ из штаба полка пришел полчаса назад. Так что все точно… к сожалению. Сверим часы, товарищи командиры. Сейчас без четверти час, ровно без пятнадцати два я хочу видеть, как батальон покидает пэпэдэ. Любое промедление без объективной причины буду рассматривать как саботаж, вредительство и пособничество противнику. С этого момента действует закон военного времени со всеми вытекающими, вплоть до расстрела!

– А ежели машина, допустим, не заведется? – переспросил Паршин.

– Бросать к такой-то матери! Это касается любой неисправной техники и вооружения. Лишний груз с собой не тащить, ремонтировать будет некогда и негде. И некому. Только не вздумайте ничего поджигать, немцы мигом заметят.

– Так врагу ж достанется?!

– Вот пусть враг с этим барахлом и мучается, – хмуро буркнул капитан. Судя по всему, не убедил – пришлось рыкнуть: – Чего непонятно?! Вам что важнее, железяки сломанные или живые люди? Совсем охренели? Бегом отсюда, время пошло!

После ухода подчиненных Кобрин несколько минут просто сидел, собираясь с мыслями. Вроде все сделал правильно – ничего другого за два с небольшим часа до нападения уже не придумаешь, будь ты хоть трижды гением. Он не в силах ничего изменить стратегически, но вполне способен увести людей из-под первого удара, заодно нарушив первоначальные планы гитлеровцев. Сейчас под его командованием больше 700 человек, из которых реальных бойцов, обученных вести боевые действия, – примерно две трети. Больше десятка станковых пулеметов, девять 82-мм минометов и две легкие пушки. Много это или мало? Смотря для чего. Скажем так: для того что он задумал, достаточно. Наверное. По крайней мере, очень хотелось бы в это верить…

Ладно, хватит тормозить, есть чем заняться – вон хоть штабными документами. Самое важное упаковать в переносной сейф и забрать с собой, остальное уничтожить. Надымит сейчас, несмотря на распахнутые окна… в принципе можно и без особого фанатизма, все равно после немецкого артналета здесь наверняка камня на камне не останется.

Сергей почти закончил возиться с документами – то, что оставлять было никак нельзя, он сжег в жестяной раковине, завоняв кабинет дымом, остальное просто изорвал, швыряя обрывки на пол, – когда дверь без стука распахнулась от сильного рывка со стороны коридора, и на пороге возник командир в форме младшего лейтенанта НКГБ. Судя по расстегнутой на груди гимнастерке, косо натянутой портупее и зажатой в руке фуражке, нежданный гость изо всех сил спешил добраться до штаба. Сергей мысленно хмыкнул: а вот и особист. Кстати, что-то долгонько он – Кобрин нисколько не сомневался, что среди ротных или взводных непременно найдется если не стукачок, то просто сомневающийся, который побежит искать контрразведчика или пытаться самостоятельно звонить вышестоящему начальству.

Правда, с вытянутым из постели ничего не понимающим телефонистом комбат успел переговорить лично, под угрозой расстрела запретив без его личного распоряжения производить любые звонки, а все входящие переводить на его номер (телефон в кабинете имелся).

Кобрин невольно ухмыльнулся, припомнив тот разговор:

– Сержант, ты все понял? С этой секунды ты никого и ни с кем без моей команды не соединяешь. Даже если особисту позвонит командующий корпусом… да хоть сам товарищ Берия, переводишь звонок на меня! Перед уходом обрезать все провода и разбить телефоны. Ты меня слышишь? – выдернув из кобуры пистолет, Сергей вдавил ствол в висок бледного, едва не теряющего от ужаса сознание телефониста. И рявкнул, приводя того в чувство: – Сержант! В глаза смотреть! Повторить приказ!

Кобрин прекрасно понимал, что его «зомбирования» надолго не хватит, но до выхода батальона из расположения телефонист скорее всего будет послушен. Поскольку только наивный и далекий от воинской службы человек может допустить, что до сержанта не дойдет его приказ «о начале войны» – скрыть подобное от связиста в армии абсолютно невозможно. Слухи о войне растекутся мгновенно. Просто, после того как последний красноармеец покинет ППД, все это уже не будет иметь никакого значения.

И вот, наконец, пожаловал и контрразведчик. Ну сейчас начнется…

Не ошибся, разумеется:

– Степаныч, ты чего, сука, творишь?! – От двери заорал тот, вваливаясь в кабинет. – Под трибунал захотел?! Так и я следом за тобой пойду! Что за самоуправство, зачем батальон среди ночи поднял? Паникером заделался?

– Сядь и отдышись, – поднявшись на ноги, Кобрин обошел стол и силой усадил особиста на ближайший стул. Тот молча повиновался, шумно дыша и отирая тыльной стороной ладони взмокший лоб – видать, бежал откуда-то. – Сейчас объясню.

– Да уж постарайся… – бросив на стол фуражку, глухо буркнул тот, стараясь успокоить дыхание.

– Без четверти четыре утра немцы начнут артподготовку и массированные бомбардировки нашей территории. Затем они пересекут госграницу и начнется наземная часть операции. Это война. Та самая, которой мы все ждем, но отчего-то делаем вид, что ничего не знаем. Времени у нас почти не осталось. Вот я и делаю то, что обязан сделать, как боевой командир и ветеран, прошедший две войны: вывожу батальон из-под первого удара и спасаю жизни моих бойцов.

– Что за хрень?! – вскинулся особист, рывком дотянувшись до графина с водой. Несколько секунд он жадно пил, гулко «гылкая» и проливая на подбородок и грудь. Наконец, звякнув посудиной о столешницу, продолжил, чуть успокоившись: – Ваня, ты вообще хоть понимаешь, что делаешь? Ты что, приказ получил? Так ведь не было никакого приказа, я бы знал! А значит, что выходит? Самоуправство и паникерство выходит, если вовсе ничего похуже! Под трибунал же загремишь! Забыл, какое время на дворе? Забыл? Провокации едва ли не ежедневно, фашист от нас только и ждет, что купимся, что поведемся на их задумку. Помнишь, что политрук постоянно говорил? Не поддаваться на провокации! И тут ты, боевой командир, как сам только что сказал, такое творишь…

– Хватит. – Кобрин хлопнул по столу ладонью, внезапно вспомнив имя особиста: Виктор. Младший лейтенант госбезопасности Виктор Зыкин. – Довольно, Витя. Все я прекрасно помню и знаю. Но сведения точные, примерно через два часа начнется война. Нравится тебе это или нет, но все именно так и обстоит. И мои ребята не погибнут спящими под немецкими бомбами, а окажут противнику достойное сопротивление! И, кстати, чего ты, собственно, боишься? Если немец нападет, сам понимаешь, победителей не судят, я буду всецело прав и все такое. Если же подвергся панике – так мне и отвечать. Ты ведь ни о чем не знал, верно? И ротные это подтвердят. Вали все на меня. Или даже так. – Расстегнув кобуру, Сергей грюкнул о стол пистолетом. Зыкин напрягся, но, заметив, что комбат тут же убрал от оружия руку, расслабился. – Пистолет видишь?

Особист, непонимающе нахмурив лоб, мрачно кивнул.

– Значит, имеешь полное право заявить, что пытался мне помешать, но я угрожал тебе личным оружием, не позволив этого сделать. – Кобрин убрал «ТТ» обратно.

– Ну ты и псих… – задумчиво протянул тот.

– Угу, мне это уже говорили, – усмехнулся капитан, припомнив сказанное в далеком будущем пилотом штурмового гравилета огневой поддержки. – Так что я в курсе.

– Что хоть за сведения? Откуда?

– Да какая тебе разница? – отмахнулся комбат. – Все равно ж не поверишь… и не проверишь. Знаю – и все тут. Точка. Слушай, Витя, давай так: если до четырех утра немцы не ударят, даю тебе слово командира и коммуниста, возвращаю батальон в пэпэдэ, сдаю оружие и добровольно иду под арест. И тут же пишу явку с повинной, можешь сам выбрать, кем мне быть – паникером, провокатором, вредителем или немецким шпионом. Да хоть застрелюсь, все меньше волокиты будет. Идет?

– Писец… – тоскливо протянул Зыкин. – Все равно мне теперь уже тоже не отмыться… Ладно, хрен с тобой, делай, как знаешь. Но я буду все время рядом с тобой, ясно?

– Договорились, – хмыкнул Кобрин. – И, кстати…

Он не договорил: в дверях появился ротный-три Куренок:

– Тарщ капитан, разрешите доложить… ой, здравия желаю, товарищ младший лейтенант государственной безопасности…

– Короче, – рявкнул Кобрин.

– Батальон к маршу готов. Разрешите начать движение?

– Молодец, лейтенант, – одобрительно кивнул Сергей, бросив взгляд на наручные часы. – На десять минут раньше срока справились. Командуй, маршрут знаете. Вперед.

Покидая последним разгромленный кабинет, усеянный обрывками бумаги и носимым по полу невесомым пеплом, капитан Кобрин автоматически выключил свет. Просто по привычке…

Глава 3

22 июня 1941 года, 03.43 утра

Подсвечивая фонариком, Кобрин в последний раз сверился с картой, аккуратно сложил ее и убрал в полевую сумку. Что ж, вроде все правильно, ничего иного он бы все равно уже сделать не успел. Батальон занял позиции в нескольких километрах от границы, на южном фасе Сувалковского выступа, который прикрывал 86-й Августовский погранотряд.

В реальной истории, той самой, которую изучал перед переносом в прошлое Сергей, расположенная в Граево 5-я комендатура погранвойск НКВД, включающая в себя четыре погранзаставы – порядка двух сотен бойцов, – вступила в бой в первые минуты войны. На подавление застав гитлеровским командованием выделялось не более часа: планировалось, что с этой задачей справятся пехотные подразделения силами максимум до батальона при поддержке полевой артиллерии и минометов. Но планы противника оказались сразу же нарушены: несмотря на часовую артподготовку и серьезные потери, дрались пограничники мужественно и стойко. И даже когда подошли танки и бронетранспортеры с мотопехотой, они продолжали вести бой, уничтожая бронетехнику гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Тогда же плечом к плечу с пограничниками в бой вступили и подразделения 239-го стрелкового полка. И все же к восьми утра части полка вместе с уцелевшими бойцами 5-й комендатуры вынуждены были отступить, организованно отходя на восток. Поскольку обещанная комендантом района помощь в виде частей Красной Армии второго эшелона так и не подошла – да и не могла подойти, также оказавшись под ударами немецких бомбардировщиков.

И сейчас знающий, как все будет происходить, Кобрин решил подпереть пограничников с тыла, перекрыв шоссе на Осовец и далее – Белосток, благо болотистая местность вполне позволяла сделать это даже силами всего лишь одного батальона. Других дорог поблизости не было, а обойти пехотинцев с флангов гитлеровцы не могли, буквально в сотне метров от невысокой насыпи начинался болотистый лес – насыщенная влагой почва не выдержала бы не то что танк или бронетранспортер, но даже мотоцикл. Так что им оставалось двигаться только вперед по довольно узкому двухрядному шоссе.

Практически идеальное место для засады… если бы только в распоряжении комбата имелось больше противотанковых пушек, хоть одна полноценная батарея! На замаскированную неподалеку от обочины артпозицию Сергей особенно не надеялся: хорошо если успеют поджечь пару-тройку танков или БТР. Именно поэтому основной задачей артиллеристов было запереть колонну вражеской техники в огненном мешке, подбив головную и замыкающую (если позволит дистанция) бронемашину, и добавить паники, обстреляв осколочными гранатами транспорт с мотопехотой в середине. Гораздо больше надежд Сергей возлагал на пулеметную роту и минометчиков: все-таки дюжина станковых «максимов» – это сила. Не говоря уж про три взвода 82-мм минометов, стрелять которым предстояло с закрытых, не простреливаемых со стороны дороги позиций: места Кобрин выбирал лично. И маскировку тоже контролировал лично – в том, что противник, всерьез получив по морде, вызовет авиаподдержку, он практически не сомневался. В общем, если все пойдет, как он планировал, есть весьма неплохой шанс устроить фрицам – к месту вспомнилось пришедшее из глубины веков прозвище – горячий прием. А там и погранцы подойдут, ударив по немцам с фланга, – не зря ж он именно здесь позицию выбрал. Местность они знают как свои пять пальцев, налегке без проблем пройдут между болотами.

Ровно в три часа утра он вызвал по открытому каналу связи Августовский погранотряд – раньше не стал принципиально, поскольку понимал, что ему все равно не поверят. А вот со штабом полка и дивизии связаться так и не удалось, хотя до Суховоля радиостанции должны были «добивать» без проблем: связь, с точки зрения Кобрина, в этом времени оказалась просто ужасной. Погранцы же, как ни странно, ответили сразу. Представившись, Кобрин озвучил наспех придуманную версию событий: его бойцами ликвидирована крупная диверсионная группа противника из состава полка спецназначения «Брандербург-800», одетая в форму бойцов РККА и переброшенная на нашу территорию для совершения диверсий. В ходе экспресс-допроса получена не подлежащая сомнению информация о начале полномасштабного вторжения между половиной четвертого и четырьмя утра.

Поскольку после этих слов комендант района, мягко говоря, выразил сомнения в достоверности сведений, напомнив о непрекращающихся провокациях и множестве перебежчиков, уже месяц обещавших начало войны, Сергей озвучил вторую часть заранее продуманного разговора: «Мол, если не веришь, майор, так у тебя еще целых полчаса до появления в небе немецких бомбардировщиков. А вот когда они пролетят, останется еще столько же, чтобы объявить боевую тревогу, вывести людей из казарм и занять огневые точки укрепрайона. Дальше, мол, поступай, как считаешь нужным, он, комбат Минаев, сделал все что мог. Вот только, когда поверишь, когда увидишь над головой бомберы, постарайся предупредить всех, с кем имеешь связь. Особенно Брестский погранотряд и штаб корпуса. И еще, отступать следует вот в этом направлении, когда мы немцев тормознем, ударишь всеми оставшимися силами и средствами с фланга, поскольку со стороны болотины противник вас никак ждать не будет, а нам поможете. Дальше уходить станем вместе».

И первым разорвал связь – говорить больше было не о чем. Не выслушивать же, что они, мол, отступать не собираются, и он им ни разу не указ…

– Без семнадцати, – бросив взгляд на запястье, бесцветным голосом сообщил Зыкин, зябко передернув плечами: в овражке, где капитан разместил свой КП, несмотря на июнь, было весьма прохладно. Утренний туман вошел в самую силу, скрывая от взгляда расположенные даже в десятке метров кусты, со стороны недалекого болота несло сыростью, над ухом нудно звенели комары. – Ну, и где они?

– Не переживай, будут точно в срок, – иронично хмыкнул Сергей, прихлопывая на щеке очередного кровососа. – Немец – он существо педантичное и к точности с детства приученное, и хотел бы – не опоздал. О, да вон оно, собственно, и начинается – Кобрин дернул головой. – Слышишь?

– Слышу… – мертвенным голосом прошептал особист, внезапно сухо закашлявшись от волнения. – Неужели правда?!

– Увы, я ж тебе говорил. Ты в небо гляди, а то вдруг самое интересное пропустишь. – Комбат длинно сплюнул под ноги. – Старшим по званию товарищам, Витя, верить нужно, вот что!

А с запада, со стороны границы неумолимой волной накатывался, с каждой секундой становясь все сильнее, гуще, воющий звук сотен авиационных моторов. Меньше чем через минуту над головой прошли первые девятки двухмоторных бомбардировщиков, кажущихся на фоне светлеющего неба абсолютно черными.

Кобрин бросил на Зыкина быстрый взгляд: задрав голову, контрразведчик беззвучно шевелил губами, видимо, считая самолеты. Сжимающие шейку приклада пистолета-пулемета пальцы младшего лейтенанта побелели от напряжения. Ну, вот и поверил…

– Сколько же их… – ошарашенно прошептал Зыков, взглянув на комбата полубезумным взглядом. – Значит… и на самом деле война?!

– Нет, Витя, это они просто полетать вышли, утренняя прогулка у них, да с дороги случайно сбились, – и неожиданно рявкнул, решив, что сейчас – самое время: – А ну, приди в себя! К бою, лейтенант! Ты красный командир или барышня кисейная? – Откуда пришло в голову подобное сравнение, Кобрин так и не понял, похоже, из памяти реципиента. – У нас тут, между прочим, типа война началась, если не заметил! И хватит автомат мацать, отломишь приклад, как стрелять станешь? Ну, пришел в себя?

– Так точно, – отчего-то по-уставному сообщил Зыкин, с трудом разжимая сведенные судорогой пальцы. – Простите, товарищ капитан, за недоверие… извини, Степаныч! Но откуда ты все-таки знал?

– Потом расскажу, сейчас некогда, – пожал тот плечами. – Да не дергайся ты, сейчас артналет начнется, так что у нас еще больше часа. Пойдем по позициям пробежимся, бойцов подбодрим, маскировку проверим. Хватит комаров кормить…

В этот момент подал голос связист, устроившийся со своей радиостанцией в нескольких метрах от командиров:

– Товарищ капитан, тут вас это, Гродно вызывает, штаб корпуса. Генерал-майор Егоров на связи.

– Проснулись, – мрачно буркнул Кобрин, переглянувшись с особистом. – Самое время… ладно, давай поговорим.

Приняв из рук радиста наушники и непривычного вида тангенту, Сергей зажал клавишу и ответил:

– Командир батальона 239-го стрелкового полка капитан Минаев слушает.

– Ты чего там учудил, капитан?! Что за самоуправство?! – заорал наушник раздраженным голосом комкора. – Почему батальон без приказа покинул расположение? Почему мне об этом сообщают из погранотряда? Почему ни комдив, ни комполка не в курсе твоего самоуправства? Какая еще война сегодня утром?! Под трибунал захотел, провокатор хренов?!

– А вы на улицу выйдите, товарищ генерал-майор, да в небо поглядите. Там вам и ответ будет. И мой вам совет, отдайте приказ на немедленный выход всех подразделений корпуса из пэпэдэ по боевой тревоге. Немедленно! Хотя, пожалуй, поздно уже.

– Ты что себе позволяешь, щенок?! – ахнул прижатый к уху наушник. – Да я тебя в пыль, в порошок, под расстрел…

И в этот момент раздались первые гулкие удары артиллерийских разрывов, приглушенные расстоянием и туманом. Первый, второй… восьмой. Спустя несколько секунд грохотало по всему фронту – и со стороны госграницы, и в направлении Граева и Августова; десятки и сотни взрывов мгновенно слились в монотонный рокочущий гул артподготовки. Утреннее небо с несколькими пушистыми облачками подсветилось тысячами коротких всполохов. Вот и все, началось…

С напряженным лицом слушавший разговор Зыкин вздрогнул, автоматически бросив взгляд на наручные часы. Стрелки показывали ровно четыре утра.

– Слышите, Евгений Арсентьевич? – припомнив имя-отчество генерал-майора (а заодно и его дальнейшую незавидную судьбу, закончившуюся расстрельной стенкой в пятидесятом году), переспросил Кобрин внезапно замолчавшего комкора. И, не дождавшись ответа, зло докончил: – Генерал, мать твою, это война! ВОЙНА! И она УЖЕ началась! Отдай приказ вывести людей! Может, хоть кого-то спасешь. Распорядись начать немедленную эвакуацию гражданских в тыл! Конец связи.

Впихнув в дрожащие руки окончательно обалдевшего от услышанного радиста наушники и микрофон, Кобрин затейливо выругался. Немного успокоившись, тронул за плечо особиста, напряженно глядящего в сторону Граева, над пригородом которого уже встало могучее зарево, ежесекундно подсвечиваемое вспышкой очередного взрыва:

– Ты все верно понял, Витя, в аккурат по нашему пэпэдэ лупят. И по всем остальным разведанным целям, на всю глубину, куда гаубицы достают. А дальше уж бомбардировщики работают. У пограничников сейчас и вовсе ад, по ним в первую очередь долбанули. Надеюсь, они все-таки успели уйти и занять укрепления.

– Ровно в четыре начали… – ни к кому конкретно не обращаясь, хрипло прошептал контрразведчик. – Ровно в четыре… В точности, как ты и предупреждал…

Похоже, именно факт выверенного до минуты начала артподготовки поразил Зыкина больше всего.

– Ну, так говорил же тебе, немец – существо педантичное, обещал в четыре – значит, в четыре, получите и распишитесь. Все, Витя, соберись, нам теперь долгонько расслабляться не придется. И вот что, товарищ младший лейтенант, пошли-ка к бойцам, как бы паники не возникло. Личный состав у нас в основной массе необстрелянный, нервы у всех на пределе, а нам еще воевать и воевать. Года, я так меркую, три-четыре, не меньше.

Зыкин бросил на него быстрый взгляд, хотел было что-то спросить, но отчего-то передумал, понуро опустив голову.

* * *

По позициям батальона Кобрин с мамлеем бродили почти час: Сергей разговаривал с бойцами, много шутил и балагурил, в то же время постоянно придираясь к глубине наспех отрытых стрелковых ячеек и пулеметных позиций, оформлению противопульных брустверов и качеству их маскировки. Несмотря на то что с этими парнями его разделяло больше двух веков, он прекрасно понимал, что главное сейчас – не дать им погрузиться в пространные размышления о тех событиях, что происходили в нескольких километрах; не допустить, чтобы они испугались и запаниковали по-настоящему. Солдат во все времена должен быть по максимуму занят делом, простым и понятным, будь то копание окопа, чистка оружия или снаряжение пулеметных лент. Думать положено командиру; подчиненный же должен быть всецело уверен в его правоте. Все остальное лишь мешает делу.

Самое интересное, бойцы это, похоже, если и не понимали, то наверняка ощущали на неком подсознательном уровне. И без споров и косых взглядов на строгого «батю» брались за малые пехотные лопатки, все глубже вгрызаясь в податливую белорусскую землю, углубляя стрелковые ячейки, вырубая в стенках ступеньки и ниши для боеприпасов и отсыпая положенные уставом брустверы.

Дольше всего капитан задержался у минометчиков, на которых возлагал основную надежду: девять «БМ-37» – конечно, не полноценная артбатарея, но все равно более чем серьезная сила. Во время подготовки к прохождению «Тренажера» его учили, что миномет в этом времени по боевой эффективности приблизительно приравнивался к артиллерийскому орудию равноценного калибра, а по осколочному воздействию на противника порой и превосходил его. Да и бронетехнике не поздоровится, коль наводчик ухитрится уложить трехкилограммовый подарок прямо в верхний броневой лист башни или моторный отсек. Ознакомившись с составленными командирами расчетов огневыми карточками и проверив нарезанные ими сектора обстрела, Кобрин остался доволен. А заодно заслужил уважение артиллеристов, когда напомнил, что при стрельбе с рыхлой и влажной почвы ствол имеет особенность несколько перемещаться назад за счет уплотнения грунта под опорной плитой, и после нескольких выстрелов необходимо корректировать прицел. По-хорошему стоило провести пристрелку, благо вокруг было достаточно шумно, и вряд ли кто обратил бы внимание на полдесятка непонятных взрывов, но Сергей не рискнул, опасаясь рассекретить позиции. Вдруг по закону подлости именно тут окажется какая-нибудь РДГ из состава помянутого им в разговоре с погранцами «Бранденбурга» – и все труды насмарку. И засаду засветит, и людей потеряет. К слову, разведгруппа вовсе не обязательно будет именно из «Бранденбурга»: в эти дни в нашем тылу кого только не было, и абверовские разведчики, и спецподразделения СС, и… да мало ли.

К тому времени, когда комбат, закончив «инспекцию», вернулся на КП, над головой завыли моторы возвращающихся на аэродромы для дозаправки и пополнения боекомплекта бомбардировщиков, идущих теперь в обратном направлении – на запад. Проводив взглядом самолеты, на серо-голубых плоскостях которых теперь четко просматривались подсвеченные встающим солнцем бело-черные кресты, Сергей лишь сдавленно выматерился: возвращались бомберы почти в полном составе. Похоже, историки прошлого, на чьи труды ссылались преподаватели академии, не врали – серьезного противодействия люфтваффе в первые дни войны не оказали ни ПВО, ни истребительная авиация. А он-то, был период, сомневался, искренне веря, что фотографии разгромленных на рассвете аэродромов, заставленных остовами сгоревших «Ишачков» и «Чаек», – единичные случаи и случайный успех немецких асов. Оказалось, нет. К сожалению…

Покосившись на глядящего в небо комбата, зло играющего желваками, Зыкин неуверенно сообщил:

– Ну, ты это, Степаныч… не психуй, что ли. Застали врасплох, всякое бывает. Сейчас наши летуны в себя придут, взлетят, да и вломят этим сукам по первое число. Сталинские соколы, все дела.

Взглянув на особиста, Кобрин невесело усмехнулся:

– Неа, Витька, не вломят, точно тебе говорю. Горят наши соколы на аэродромах, поскольку их никто не предупредил. Так и сидели до последнего, на провокации, блин, не поддаваясь.

– Как горят? – закаменел лицом мамлей.

– Жарко, Витя, горят, жарко, мать его! Как авиационный бензин с перкалью и прочим дюралем горит.

– Быть того не может!

– Может, – хмуро буркнул капитан, опуская голову. – Еще как может.

– Но…

– Все, товарищ младший лейтенант, закончили! – отрезал комбат. – Так что заткнись. И за бойцами следи, любые разговоры не по делу или панику там – пресекай, и жестко. Сейчас упаднические мысли страшнее немецких снарядов. Это приказ. Договорились?

– Так точно, товарищ командир батальона, – не остался в долгу особист, поддернув на плече ремень пистолета-пулемета. – А сейчас-то что делать, Степаныч?

– Ждать. Сидеть тише травы, ниже воды и ждать. Не думаю, что погранцы фрицев больше двух часов сдерживать смогут, так что дальше уж наша работа начнется. А подготовились мы что надо, все должно грамотно срастись. Заставим сук юшкой умыться.

– А потом? – поразмыслив несколько секунд, задал Зыкин новый вопрос: – Будем держаться, сколько сумеем? Ждать помощи? Так ведь она может и завтра подойти, продержимся ли?

– Не будет никакой помощи, – негромко, чтобы не расслышал радист, ответил Сергей. Обернувшись к товарищу и взглянув ему в глаза, жестко проговорил, поскольку давно уяснил для себя, что правильно и, главное, вовремя сказанное командиром, не вызвав отторжения, навечно отложится в памяти подчиненного: – Витя, учись анализировать и делать трезвые выводы, тебе еще Берлин брать! После такой артподготовки и бомбежки расположения наших войск на несколько десятков километров, а то и дальше перемешаны с землей. Вместе с ангарами с техникой, транспортом, складами боеприпасов, ГСМ, продуктов. Наверняка под удар попали и штабы, просто не могли не попасть. Там, в нашем тылу, на который ты так надеешься, – Кобрин мотнул головой в сторону востока, – сейчас полный хаос. Неразбериха. Тысячи погибших и раненых. Горящие города и воинские части. Разбомбленные железнодорожные пути и автодороги. Кстати, со связью тоже огромные проблемы – и диверсанты подсуетились, и бомбардировщики. Это тебе понятно?

Шумно сглотнув, Зыкин молча кивнул.

– Потому и говорю – помощи не будет. Остановим немцев, дождемся пограничников, наверняка ж кто-то уцелел, и отступим. Организованно и без паники.

– Без приказа?! – ахнул особист.

Кобрин ухмыльнулся:

– Ну, вообще-то – и ты, так уж выходит, прямой тому свидетель, – мне вообще никто и никакого приказа не отдавал. От слова «совсем». И даже наоборот, это именно я отдал ЕДИНСТВЕННЫЙ за сегодняшнее утро приказ вывести батальон, чем спас его от гибели. – Он зло мотнул головой в сторону пылающего Граева. – Вон оттуда, Витя. Где сейчас догорают наши казармы и склады. Так что, хочешь ты того или нет, но и приказ на отступление тоже отдам я. Или ты, если меня не станет, или кто-то из ротных. Это понятно?

Особист неопределенно пожал плечами: не то согласился, не то наоборот. Второе более вероятно.

– Ладно, лейтенант, довольно болтовни. Терпеть не могу с умным видом воду из пустого в порожнее переливать!

Произнеся крайнюю фразу, Кобрин мысленно рассмеялся: в своем времени он подобным образом никогда не говорил, видать, снова память Минаева вмешалась!

– Вот когда окоротим немца, тогда и продолжим наш спор. Если захочешь. А пока попробуй вон с пограничниками связаться. Постарайся выяснить, что у них там вообще происходит и как скоро нам гостей ждать.

Немцы появились спустя почти три с половиной часа. За время вынужденного безделья дважды связывались с Августовским погранотрядом – во время второго сеанса связь внезапно прервалась, и больше на запросы уже никто не отвечал, а в радиоэфире царил самый настоящий хаос. Над головой постоянно проходили сменяющими друг друга волнами бомбардировщики, а около шести утра над позицией батальона пролетел разведчик. Появление авианаблюдателя заставило Кобрина слегка напрячься – зря, как выяснилось. Небольшой самолетик, поблескивая остеклением кабины, прошел своим курсом куда-то на восток, определенно не подозревая, что в километре под ним затаились, с опаской поглядывая в небо, советские бойцы.

Часов в семь в небе неожиданно затарахтели пулеметные очереди – невесть откуда появившееся звено краснозвездных «И-16» атаковало возвращавшиеся для дозаправки бомберы. Ничем хорошим самоубийственная атака не закончилась: «ястребкам» удалось повредить двигатель одному из бомбовозов, после чего сверху спикировали «Bf-109» прикрытия, в течение пары минут снеся с небосклона всех троих. Выброситься с парашютом удалось только одному из пилотов, но до спасительной земли он не добрался: ринувшийся следом «мессер» расстрелял повисшую под куполом беспомощную фигурку.

Примерно в половине восьмого на позицию батальона вышел старшина-пограничник в потемневшей от воды форме: пробирался напрямик, через болото. Боец сообщил, что уцелевшие части 5-й комендатуры вынуждены отступить на Граево под напором превосходящих сил противника. А его послали, чтобы проверить переданную утром по радио информацию о подготовленной батальоном засаде и, если сведения подтвердятся, скоординировать совместные действия. Напоив погранца горячим чаем с водкой, Кобрин расстелил перед ним потрепанную трехверстку, вкратце проинструктировав, что следует делать. Защитников границы уцелело порядочно, около сотни, большинство из них были вооружены автоматическими винтовками, имелось и несколько «ДП-27», так что немцев в самом скором будущем ждал весьма неприятный сюрприз. Обговорив условные сигналы, слегка обсохший и согревшийся старшина двинулся в обратном направлении. Радиостанции у «союзников» не имелось, так что сигнал к атаке предполагалось подать ракетами.

А затем, уже около восьми утра, появились немцы. Длиннющая колонна техники неспешно втянулась на простреливаемый на добрых полтора километра участок дороги. Первыми в качестве передового дозора тарахтели мотоциклисты и пара легких бронетранспортеров сопровождения, в полукилометре следом двигалась, растягивая за собой многосотметровый пыльный хвост, основная колонна наступающих войск. С дистанцией между отдельными боевыми машинами гитлеровцы особенно не заморачивались, выдерживая минимально возможную – видимо, торопились наверстать потраченное на бой с пограничниками время. Последнее порадовало наблюдавшего за происходящим в бинокль Кобрина особо: когда начнется бой, это сыграет с немцами злую шутку, лишив водителей возможности серьезного маневра, что неминуемо приведет к неслабому затору. Да и минометчикам будет раздолье, у 82-мм мин радиус сплошного осколочного поражения больше полусотни метров, можно будет одним разрывом накрывать по две-три легкобронированные цели.

Автоматически – мысли уже были заняты предстоящим боем – проверив маркировку патрона в казеннике сигнального пистолета, комбат взвел курок и поднял ствол в зенит. Взглянул на застывшего статуей Зыкина, напряженно сжимающего в руках автомат, ободряюще подмигнув особисту. Глубоко вздохнул – ну, вот и все, сейчас произойдет то, ради чего он перенесся на два с лишним столетия назад – и нажал на спуск.

В небе над дорогой с легким хлопком вспыхнула ракета одиночного зеленого огня. И спустя несколько секунд почти одновременно выстрелили обе «сорокапятки», наводчики которых, как и было уговорено, заранее разобрали цели.

Глава 4

Шоссе Граево-Осовец-Белосток, 22 июня 1941 года, около 8 часов утра

Несмотря на то что до этого времени противотанкисты стреляли исключительно на полигоне по неподвижным мишеням, залп вышел на удивление удачным. Идущий в авангарде танк с желтым тактическим номером «R02» на башне, что означало принадлежность заместителю командира полка, внезапно вздрогнул, получив в борт болванку, развернулся поперек дороги и заглох, дымя разбитым двигателем. Торчащий по пояс из башенного люка танкист в приплюснутой наушниками пилотке и пылезащитных очках – не захотел париться в душном боевом отделении, за что и поплатился, – рванулся было наружу, однако выбраться из башни не успел. Бронебойный снаряд повредил баки, и танк мгновенно превратился в ревущий огненный факел. Идущая следом бронемашина, угловатая «четверка» с белым трафаретным крестом на борту, резко отвернула в сторону, уходя от столкновения, – и застыла, съехав левой гусеницей на осыпающийся под двадцатитонным весом откос. Особой опасности, что танк перевернется, не было, но мехвод от неожиданности запаниковал, попытался перекинуть передачу и сдать назад и благополучно заглох. Одновременно примерно в полукилометре, в районе «хвоста» колонны, гулко бахнуло, и еще один из танков окутался пламенем. Этому болванка, проломив борт, угодила прямиком в боеукладку – в бинокль Кобрин видел, как подпрыгнула на погоне башня. Вышибленные ударной волной люки подбросило высоко в воздух; башня же, тяжело плюхнувшись обратно, медленно сползла вниз, уткнувшись в укатанную гусеницами и колесами землю куцым обрубком 75-мм пушки. Все, огневой мешок замкнут. Конечно, насчет «хвоста» колонны он погорячился, следом за подбитым панцером шли еще несколько танков и почти два десятка бронетранспортеров и грузовиков, сейчас торопливо сбрасывающих скорость и тормозящих вдоль обочин. Но на большей дистанции «сорокапятка» уже была бессильна против танковой брони.

И в этот момент со стороны обеих обочин слаженно ударили пулеметы и винтовки бойцов батальона. Все-таки здорово, что в начале весны полк успели перевооружить, больше чем на две трети заменив устаревшие «трехлинейки» самозарядными «СВТ»! По самым скромным прикидкам, это увеличило огневую мощь батальона и плотность огня раза в три. Звонко хлопнули перезарядившиеся пушки: первая спалила сдающую задом приземистую самоходку, удачно подставившую корму, другая разбила гусеницу еще одному танку, утыканной заклепками легкой «Праге» чешского производства. Танк шустро крутанулся на месте, и не успевший вовремя среагировать мехвод развернул боевую машину почти на 180 градусов, прежде чем догадался заглушить двигатель, и в его лобовую броню врезался полугусеничный бронетранспортер, водила которого, судя по всему, просто не ожидал от камрада подобного маневра. Кобрин удовлетворенно хмыкнул: ну так сами виноваты, недаром же в уставе четко прописана минимальная дистанция между машинами при движении воинской колонны в походном строю!

А еще пару секунд спустя захлопали, пристреливаясь, минометы. Первые несколько мин вполне ожидаемо легли с недолетом и перелетом, но затем наводчики внесли поправки, учтя «вилку», и вторая серия осколочных подарков разорвалась уже на дороге. Очень даже удачно разорвалась: четыре мины рванули с полным накрытием, буквально в клочья разнеся пару грузовиков с пехотой, развалив корпус полугусеничного броневика и повредив двигатель одному из легких танков. Ну что значит, повредив: решетки МТО вывернуло наизнанку и раскидало в стороны, а из развороченной кормы рванулся вверх огненно-дымный фонтан вспыхнувшего бензина. Остальные полдесятка мин выбросили роскошные дымно-пыльные фонтаны как на шоссе, так и по обочинам, собирая осколками кровавую жатву и добавляя паники.

И только в этот момент гитлеровцы, наконец, в полной мере осознали, что происходит нечто весьма и весьма неожиданное и страшное, определенно идущее сильно вразрез с планами быстрой победы «малой кровью и на чужой земле», как пелось в большевистской пропагандистской песне. А проклятые русские минометчики, стреляющие не пойми откуда, вошли во вкус, и над затянутой дымом и пылью дорогой повис заунывный вой падающих каждые пару секунд мин, прерываемый лишь стрекотом пулеметов, винтовочными выстрелами и резкими хлопками противотанковых орудий.

Парочка танков и броневиков сползла-таки с насыпи, попытавшись обойти затор низом, ударив во фланг русской артбатарее, – и вполне ожидаемо завязла в просевшей под гусеницами и колесами насыщенной влагой почве, внешне кажущейся невинной изумрудной лужайкой. Несколько десятков секунд механики-водители тщетно месили разлетающуюся из-под ходовой грязь, пытаясь вырваться из неожиданной ловушки, но лишь все глубже усаживали тяжелые машины на брюхо. А затем кто-то из наблюдателей минометной роты заметил новую цель, и сверху посыпались мины. Две боевые машины подбили почти сразу – бронетранспортер полыхнул, словно загодя облитый бензином, а танк получил мину в крышу башни. Загореться он, правда, не загорелся, но наружу так никто и не вылез – Кобрин примерно представлял, что сделал с экипажем мощнейший акустический удар и избыточное давление. По двум остальным целям минометчики смазали, но рванувшие буквально в нескольких метрах мины оказались весьма неприятным сюрпризом для экипажей: комбат видел, как выкрашенный темно-серой краской борт бронетранспортера мгновенно покрылся десятком рваных пробоин. У танка, пусть и легкого, броня оказалась потолще, но ворочать башней, как до того, он отчего-то перестал – то ли заклинило залетевшим под погон осколком, то ли еще что. На войне всякое бывает, в том числе и такое, что в мирное время кажется просто невероятным.

Злорадно ухмыльнувшись, Сергей опустил бинокль. Ну, что сказать? В одном он точно оказался прав – когда решил устроить засаду именно здесь, на узком и длинном участке дороги, с обеих сторон зажатом редким болотистым лесом. Да и распорядившись взять с собой как можно больше боеприпасов – тоже. Так что зря пехотинцы матерились, в очередной раз выталкивая из промоины застрявший перегруженный грузовик: пригодилось. Вон как ребята наловчились: когда первая мина взрывается, вторая уже в полете, а третью заряжающий в ствол пихает! Главное, чтобы не долбили подолгу по одному квадрату, а вовремя переносили огонь вдоль дороги, накрывая противника на всем протяжении, как он ротному настоятельно и советовал. Молодец он? Вроде бы да, вроде бы молодец, конечно, но вот как оно дальше будет? Бой-то пока и пяти минут еще не идет…

И все-таки следовало признать, что с выучкой и боевым слаживанием у гитлеровцев все обстояло отлично. Как и со способностью командиров давить панику среди низших чинов в зародыше и принимать решения в условии жесткого цейтнота. Недаром же пол-Европы прошагали с минимальными потерями и в нехилом темпе, угу. Потеряв с два десятка танков, бэтээров и грузовиков (о потерях живой силы Сергей мог только догадываться, хоть и видел, что потери эти весьма впечатляют, как бы не сотни полторы рыл за несколько минут боя, если не больше), фрицы рассредоточились, занимая боевой порядок. Сыпанули из кузовов и десантных отсеков БТР пехотинцы, отбегая подальше от дороги и залегая. Загрохотали сразу несколько пулеметов – пока неприцельно, но вот именно что пока. Запертые в узком дефиле между топкими обочинами танки развернулись в сторону демаскировавшей себя противотанковой батареи, несколькими залпами перемешав с землей обе артпозиции.

Вот только пушек там уже не было: как и планировалось, произведя по четыре выстрела на ствол, артиллеристы вручную выкатили «сорокапятки» из капониров и в считаные минуты заняли заранее подготовленную запасную позицию, где находился основной запас снарядов. Два новых выстрела – и еще пара дымных столбов над дорогой. К сожалению, к подобному гитлеровцы тоже оказались готовы, и одно из орудий почти сразу скрылось в огненном всполохе мощного взрыва – похоже, попали прямо в ящики с боеприпасами. Зато второе удалось под обстрелом откатить под деревья, выводя из боя, как и инструктировал комбат. Все, артиллерии у них больше нет. Впрочем, противотанкисты и без того сделали практически невозможное, записав на свой личный счет семь уничтоженных или поврежденных бронемашин. Жаль только, что пострелять осколочными гранатами по затянутой пылью и дымом колонне им уже не дали.

За погибших товарищей сполна отомстили минометчики, с завидным постоянством продолжавшие засыпать дорогу и обочины осколочными подарками. С определенного момента Сергей даже перестал считать успешные попадания, лишь самым краешком сознания отмечая очередной поднявшийся над шоссе дымный столб полыхнувшего бензина или излишне мощный для попадания 82-мм мины взрыв – похоже, часть грузовиков оказалась загружена боеприпасами, особенно те, что тащили за собой противотанковые пушки. Одно радовало: его расчет оказался точным, и минометная рота по эффективности оказалась ничуть не хуже полноценной артбатареи.

Нащупать минометчиков немцам так и не удалось: да и как бы они сумели обнаружить и подавить укрытые за складками местности позиции? Миномет – не пушка, дымом выстрела себя практически не демаскирует. Да и стреляющих навесом гаубиц у фрицев не имелось – да и не успели б развернуть, – а до вызова авиаподдержки пока, к счастью, не дошло. Потому кто-то из гитлеровских командиров отдал приказ бить по замеченным позициям батальона, подавляя пулеметы и выбивая живую силу. Над реденькой цепью стрелковых ячеек все чаще и чаще стали подниматься пыльные кусты разрывов, пока еще пристрелочных. И это было плохо, очень плохо. Пришло время принимать решение – продолжать сдерживать немцев или отступить? В тылу пока чисто, передовой дозор перебили в первые секунды боя – раздолбанные мотоциклы валяются под насыпью метрах в трехстах отсюда, оба бронетранспортера жарко полыхают, пятная утреннее июньское небо чадным бензиновым дымом из раскуроченных баков.

Да, пожалуй, хорошего понемногу, однозначно пора уходить. Главное людей сберечь, тем более преследования можно особенно не опасаться: фрицам понадобится не меньше часа, чтобы дорогу от горелой и битой техники расчистить. И уходить нужно быстро, пока не прилетели «Юнкерсы»: никаких сомнений в том, что рано или поздно (скорее рано) они вызовут авиаподдержку, Кобрин не испытывал. Излюбленная же тактика, прекрасно зарекомендовавшая себя в Польше. Хотя, с другой стороны, сейчас, в первые часы войны, фронтовая авиация практически в полном объеме занята бомбардировкой объектов, до которых не добивает артиллерия, так что, может, никто и не прилетит. Вот только выяснять, так ли это на самом деле, как-то не хочется. Один только вопрос: успели пограничники занять позицию, ударят ли с фланга, отвлекая немцев, как было договорено? И ведь не проверишь же!

Ладно, коль решил, то незачем и тянуть, каждая минута промедления – жизнь кого-то из его бойцов, за которых он отвечает лично. За каждого из которых! Лично отвечает! Да, прав был тот майор-психолог: это не виртуал, а отстреливающиеся в полузасыпанных близкими взрывами ячейках бойцы – вовсе не компьютерная симуляция, пусть и управляемая искусственным интеллектом. Они – живые. Настоящие. И потому – пора отступать, пока немцы не перекопали позиции снарядами.

Перезарядив сигнальный пистолет, комбат выстрелил тройной зеленой ракетой в направлении минометных позиций, подавая сигнал сворачиваться. Одновременно это была и команда батальону к отходу. Оставалось лишь надеяться, что ротные и проинструктированные ими взводные уцелели и помнят о том, что он настойчиво пытался вбить в их головы в последние часы перед войной. Ребят из минометного расчета, артиллеристов последней уцелевшей «сорокапятки» и пулеметный заслон, которые будут до последнего снаряда, мины и человека изображать продолжающих ожесточенное сопротивление русских, конечно, безумно жаль, шансы выжить у них нулевые, но иначе никак. Нельзя просто так взять и снять с позиций семь сотен бойцов – немцы вмиг раскусят задумку и опять же вызовут бомбардировщики. От которых ни по полю, ни по дороге особо не побегаешь. А вот отвести батальон одновременно с атакой погранцов, да под прикрытием огня заслона – скорее всего получится.

Прикинув, что дал достаточно времени для сборов – в первую очередь это касалось минометчиков, перевести в походное положение пулемет куда проще, – Кобрин выпустил в направлении опушки еще одну ракету, подавая сигнал бойцам 5-й комендатуры. И с облегчением услышал заполошную ружейно-пулеметную стрельбу с левого фланга: пограничники не подвели, подошли вовремя.

И в эту минуту, наблюдая за пока еще редкими разрывами танковых снарядов между стрелковыми ячейками, Сергей неожиданно осознал, что его боевой опыт командира роты из далекого будущего не только помог, но и в какой-то мере сыграл с ним злую шутку. Это там, в его времени, даже неполный танковый взвод или пара РСЗО за считаные секунды перепахали бы позиции батальона, не оставив ничего, кроме изрытой на полметра вглубь и иссушенной чудовищным жаром земли. Здесь же можно было… ну, не то чтобы вовсе уж не торопиться, а, скажем так, эвакуировать личный состав без особой паники.

«Лопух ты, товарищ будущий полный полковник Генштаба, – неожиданно пришло в голову. – Будто бы и не сдавал полгода назад полковнику Иванову ту курсовую работу с расчетом количества осколочно-фугасных снарядов, необходимого для подавления обороны стрелковой роты и батальона, успевших возвести открытые земляные укрытия. Ту самую курсовую, в первой главе которой расписывал эффективность здешнего артвооружения в зависимости от калибра и типа боеприпаса. Хреново, прежние навыки нужно до поры запихнуть в самый дальний уголок памяти и жить реалиями этого времени. Вернее, воевать».

Впрочем, сейчас он в любом случае поступил правильно, осколки даже неприцельно выпущенных снарядов порой находили свои цели, так что тянуть с эвакуацией не стоило.

Обернувшись к младшему лейтенанту, коротко распорядился:

– Витя, все помнишь? Тогда дуй вперед быстрее ветра и начинай уводить людей. Пришлешь мне Степцова, только живенько, живенько, в темпе вальса. Выполняй. Да, и вот еще что. Напомни ротным, о чем я говорил: чтобы всех погибших учли поименно, и мне потом списки представили, ясно? Мои ребята пропавшими без вести числиться не будут! Выполняй.

– А ты? – Особист несколько нервно закинул на плечо автоматный ремень.

– А я вместе со связью следом, как договаривались, забыл? Не переживай, героическая гибель на поле боя в мои ближайшие планы пока не входит. А там поглядим. Да вперед же, Вить, не тормози, каждая секунда дорога!

Поглядев вслед мамлею, Сергей кивнул радисту:

– Вызывай штаб полка или дивизии, вдруг ответят… если, конечно, там еще есть кому отвечать…

Отступить и оторваться от противника на пару километров удалось практически без потерь: фрицы попросту не ожидали флангового удара, да еще и со стороны непроходимого, по их мнению, заболоченного леса. И когда от опушки внезапно ударили ручные пулеметы и самозарядные винтовки, немцы начали экстренную перегруппировку, намереваясь подавить новую опасность огнем танковых орудий и пулеметами. Но мокрые с головы до ног и оттого злые погранцы дожидаться этого, разумеется, не стали. И, подбадривая себя могучим «ура!», тремя группами пошли на прорыв. В считаные секунды бойцы 5-й комендатуры добрались до шоссе, но втянуть себя в рукопашную не позволили. Закидав немцев гранатами (и ухитрившись при этом спалить броневик и два грузовых автомобиля), они пересекли дорогу и под прикрытием огрызающегося огнем пехотного заслона рванули на восток, вслед за отступающим батальоном, примерно через километр благополучно догнав арьергард.

Немцы не преследовали. Если стреляющую от леса пушку, которую сумасшедшие русские ухитрились туда закатить по топкому бездорожью, удалось подавить почти сразу, то пулеметный расчет продержался дольше, почти 15 минут. А вот проклятый миномет продолжал кидаться минами больше получаса – пока высланные вперед штурмовые группы не обнаружили позицию в небольшом топком овражке, густо поросшем глушащим звук выстрелов кустарником. Минометчиков забросали гранатами, однако, когда на изрытое неглубокими воронками, чавкающее под ногами дно спустились первые боевые пары, двое притворившихся погибшими израненных русских бросились на них с пехотными лопатками. Бой оказался коротким, но стоил фрицам пятерых – последний артиллерист, уже получив в грудь две винтовочные пули, успел выдернуть чеку осколочной гранаты, которую все это время сжимал в окровавленной ладони…

Узнав о ликвидации тылового заслона, обер-лейтенант Густав Красс, принявший на себя командование механизированной группой после гибели замкомполка вместе с танком еще в первые минуты боя, лишь мрачно выругался. Если пехотное отделение ухитрилось потерять пятерых, сражаясь с двумя ранеными русскими, а их колонну чуть ли не на треть раздолбали всего-то две малокалиберные пушки и несколько минометов, то чего же ожидать дальше?!

Вызывать авиаподдержку Красс не стал: большевики, коль уж умеют настолько грамотно воевать, отнюдь не идиоты, чтобы отступать прямо по дороге, а пытаться накрыть их в этих лесах – никаких бомб не хватит. И вообще, это не его забота. Нужно оказать помощь раненым, собрать убитых, расчистить проход, безжалостно спихивая под откос поврежденную технику – дальше пусть у ремонтников голова болит, – и немедленно продолжать движение. Поскольку неожиданная засада и так нарушила все первоначальные планы, от которых они теперь отставали минимум на несколько часов. Это не считая весьма существенных потерь в технике и, главное, личном составе.

И все же, откуда эти унтерменши узнали?! Ведь до того большевики свято верили в союзнические обязательства и прочный нерушимый Freundschaft с рейхом и должны были прекратить свое никчемное существование еще во время утренней артподготовки, перемешавшей с землей все их сраные казармы вместе со складами оружия и боеприпасов. Так нет же, узнали откуда-то, да еще и весьма профессиональную засаду устроить ухитрились! Хотя… возможно, он все излишне драматизирует? Разведка докладывала, что в последние недели большевики частенько проводили всякие маневры или выезжали на стрельбы, вот их мехгруппа и напоролась на какую-то воинскую часть, возвращавшуюся из полевых лагерей в расположение. Русские увидели бомбардировщики, услышали канонаду в своем тылу, поняли, что произошло, – и успели окопаться. Да, наверняка все так и обстояло! Наверняка! Иного объяснения и быть не может!

Успокоенный последней мыслью – верить в то, что эта засада не единственная, не хотелось до одури и неприятных спазмов внизу живота, – обер-лейтенант закурил (руки прилично подрагивали) и двинулся к радиомобилю. Стоило связаться с командованием, сообщив о причине задержки и потерях. И помощи запросить, разумеется, одних только раненых больше сотни, не с собой же их везти?

* * *

Первый час комбат гнал батальон с предельно возможной скоростью, с одной стороны, отлично понимая, что сразу немцы в погоню не кинутся, поскольку намертво завязли на загроможденной битой и горящей техникой дороге, с другой – подсознательно ожидая от противника какой-нибудь подлянки. Скорее всего зря, конечно, – какая там еще на фиг подлянка? Он слишком подробно изучал историю Великой Отечественной, чтобы не понимать, что немец в июне 41-го весьма сильно отличается от немца образца 42-го и последующих годов. Сейчас, в первый день войны, фрицам даже в голову не может прийти, что деморализованные неожиданным нападением и первыми потерями советские войска сумеют оказать хоть сколь-либо серьезное сопротивление. В самом скором времени им предстоит убедиться в обратном и всерьез умыться кровью, окончательно похоронив под Смоленском любые надежды на блицкриг, но это – в самом скором времени. Пока же на часах все еще утро 22 июня. Правда, пограничники уже успели серьезно поколебать эту уверенность, но пограничники – не линейные части РККА, и на самом деле сейчас едва приходящие в себя после часового артналета и многочисленных авиационных ударов.

И потому уцелевшие командиры наполовину разгромленной механизированной группы почти наверняка решат, что все произошедшее – не более чем досадная случайность. Если уже не решили. Мало ли что может случиться в первые часы войны? Например, мехгруппа случайно – конечно же, случайно! – наткнулась на возвращающееся из полевого лагеря подразделение, командир которого, увидев в утреннем небе первую волну бомбардировщиков, понял, что началась война, и решил оказать сопротивление. Или кто-то из комбатов, наплевав на запрет командования и угрозу попасть под трибунал, решился «поддаться на провокацию» сопредельной стороны и ночью самовольно вывел батальон из пункта постоянной дислокации. Размышляя подобным образом, Сергей даже не представлял, насколько точно он угадал недавние мысли обер-лейтенанта Красса.

Так что ожидать, что в ближайшее время за них возьмутся всерьез, вряд ли стоит. Пусть даже недолгий бой и стоил вермахту больше сотни жизней солдат рейха, двух десятков единиц уничтоженной техники (сгоревшие грузовики комбат в расчет не брал) и нехилых затрат на эвакуацию, лечение и последующую реабилитацию множества раненых. Но рисковать Кобрин, как бы оно ни обстояло, не собирался. Вот потому и гнал бойцов в максимальном темпе, уводя все дальше на восток.

Растянувшийся вдоль узкой лесной дороги, проходимой разве что для крестьянской телеги, батальон пер со вполне приличной скоростью, поначалу не ощущая усталости. Учитывая нагруженных минометчиков, несущих на плечах минимум по 20 кг, и сооруженные из нарубленных в лесу жердей и плащ-палаток носилки с ранеными, вполне нормально. Но самое главное, бойцы не ощущали того, что они именно ОТСТУПАЮТ: успевший повоевать, пусть и совсем в ином времени, Сергей без труда читал на чумазых, покрытых пылью и грязными разводами лицах радость от недавней победы. В отличие от той, другой истории они пока еще не поняли, что произошла чудовищная катастрофа, что впереди четыре долгих года войны, оставаясь убежденными, что всезнающий «батя» просто меняет позицию. И это было хорошо: батальон не БРЕЛ, а именно что передислоцировался, и даже самый слабый и уставший боец выкладывался изо всех сил, чтобы не отстать от товарищей. Ухитряясь при этом еще и шутить, отвечая на беззлобные подначки более выносливых сослуживцев. Легкораненые шли наравне со всеми, разве что без дополнительного груза, только с сидорами и винтовками на плечах.

Отведя взгляд, Кобрин тяжело вздохнул, стараясь, чтобы этого не заметил шагающий рядом особист. Эх, знали б вы, ребята, что вам еще предстоит впереди! Впрочем… вот этого вам как раз знать и не нужно. Категорически не нужно. Поскольку всему свое время.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? – раздался рядом, отвлекая комбата от невеселых мыслей, чуть запыхавшийся голос.

Повернув голову, Кобрин взглянул на нагнавшего его пограничника с лейтенантскими кубарями на зеленых петлицах. Голова под сползшей на затылок пыльной фуражкой была неумело перевязана посеревшим от грязи бинтом с несколькими бурыми пятнами. На плече стволом вниз висела автоматическая винтовка «СВТ-40» с расщепленным пулей или осколком прикладом. Преисполненный усталости и с трудом сдерживаемой боли мутноватый взгляд погранца едва заметно «плавал» – похоже, контузия или сотрясение.

– Слушаю, лейтенант.

– Командир второй заставы 5-й комендатуры Августовского погранотряда лейтенант Авдеев, – представился тот, поддернув сползающий винтовочный ремень и коротко поморщившись от резкого движения.

– Капитан Минаев, – попросту ответил комбат, пожимая грязнущую ладонь лейтенанта. – Иваном звать. Серьезно ранен?

– Андрей, – представился тот. – Да вроде нет, так, осколком зацепило, когда снаряд рядом ахнул. Контузило, правда, но сейчас уже полегче.

– Скоро привал будет, отдохнешь малость, – подбодрил Кобрин. – А как до своих дотопаем, в госпиталь тебе нужно, с контузией не шутят. Чего хотел-то?

– Так это, представиться да с вами познакомиться. Ну, то есть с тобой. После гибели старшего по званию принял командование сводным отрядом 5-й комендатуры. Со мной 73 бойца, все с оружием. Имею три исправных пулемета «ДП». Боеприпасов, правда, маловато, что оставалось, почти все на дороге пожгли.

– Вот и хорошо, Андрюха. – Кобрин легонько хлопнул лейтенанта по плечу. – Главное, сами живы, а патронами мы поделимся. Кстати, спасибо, вовремя вы немцев отвлекли, мы практически без потерь отошли. Ладно, позже поговорим.

Глава 5

22 июня 1941 года, несколькими часами позже

Обещанный привал Кобрин объявил только спустя два часа, когда бойцы начали заметно выдыхаться – хотел, пока были силы и не иссяк боевой кураж, увести батальон как можно дальше в тыл. Хотя, конечно, учитывая, какими темпами гитлеровцы развивали наступление, какой уж там тыл! Немец-то по дорогам прет, а танки и автомашины пешком никак не обгонишь, хоть бегом беги. Тут бы в окружении внезапно не оказаться. Но сейчас людям нужен отдых, а раненым – перевязка. Тем более от границы они удалились почти на десяток километров – не столь и плохо, учитывая обстоятельства.

Первым делом Сергей вызвал к себе троих уцелевших ротных: лейтенанты Куренок и Исаев погибли в бою. Зыкин с Авдеевым, разумеется, тоже присутствовали. Как и пока еще незнакомый Сергею командир санитарного взвода, немолодой военфельдшер с усталым лицом натурального фаталиста. По крайней мере, комбату так показалось – мог и ошибиться, возможно, просто устал человек. Санвзвод состоял всего из восьми человек, четырех фельдшеров и трех санинструкторов. Причем пятеро из них были хрупкими молоденькими девчонками. Учитывая, скольким раненым им сегодняшним утром пришлось оказать помощь под немецкими пулями и снарядами… тут и на самом деле фаталистом станешь. А вообще с «медициной» нужно будет отдельно переговорить, с глазу на глаз. Подобное лишним никогда не будет, проверено временем. Военфельдшер, хоть и приравнивается к армейскому лейтенанту, в сущности так и остается глубоко гражданским человеком. А таким на войне всегда тяжелее.

Дождавшись, пока командиры рассядутся на земле, Кобрин оглядел подчиненных. Лейтенант Степцов, ротный-раз, и минометчик Паршин оказались легкоранеными: у пехотинца перевязана голова, а командир минометной роты баюкал на груди подвешенную на перевязи из скрученного бинта руку. Остальные вышли из боя без ранений. Ну за исключением контуженного близким взрывом пограничника, конечно.

– Докладывайте, товарищи. Сначала командиры стрелковых рот, дальше артиллерия и медицина. Прежде всего меня интересуют потери – погибшие, раненые? Что с боеприпасами и оружием? Докладывать кратко, по существу. Списки всех погибших составить, не откладывая, и предоставить мне лично до конца привала. Всех – и поименно! Наши героически павшие товарищи не должны остаться пропавшими без вести ни при каких обстоятельствах! Это приказ, ясно? Вот и хорошо. Начинает командир первой роты лейтенант Степцов. Слушаю.

Кобрин прекрасно понимал, что лейтенанты вряд ли вспомнят всех погибших, но он слишком хорошо знал историю. Особенно ту ее часть, которая касалась десятков тысяч пропавших без вести в первые дни, недели и месяцы войны. И сейчас пытался сделать хоть что-то для этих ребят. Впрочем, возможно, и зря: получившие извещение со страшной, но все-таки неопределенной надписью «ваш сын (отец, муж, брат) пропал б/в», семьи многих из них не теряли надежды до самой Победы, порой находя в этой самой надежде смысл дальнейшего существования. Недаром ведь в древности говорили: «Надежда умирает последней». Но и иначе он просто не мог, и как командир, и как человек, пусть и имеющий к этому времени весьма далекое отношение. Не мог хотя бы просто потому, что его собственный прапрадед, лейтенант Федор Андреевич Кобрин, командир разведвзвода, пропал без вести в конце июня 41-го где-то примерно в этих краях. К сожалению, никакой более подробной информации семейная история не сохранила, и даже единый электронный банк данных Минобороны, к которому он получил полный доступ, став курсантом ВАСВ, ничем помочь не мог.

Помотав головой, Сергей отогнал несвоевременные мысли: сейчас он вовсе не в будущем, а в том самом героическом прошлом! И вокруг него – живые люди, его бойцы, а не бездушные скупые строки на мониторе, отображающие запрос в архив МО. И только от него зависит, как скоро в базе данных появится (или не появится) еще одна короткая безысходная надпись «погиб», «пропал б/в», «выбыл из состава»…

В целом из боя батальон вышел с минимальными потерями: не зря все утро в землю зарывались. Да и отступили вовремя, не позволив немцам перепахать позиции снарядами. Из доклада ротных выходило, что невосполнимые потери составили 49 человек, включая и тех, кто остался прикрывать отход, – по вполне понятным причинам, всех их тоже записали в погибшие. В число погибших попали и четверо взводных. А вот раненых, как ни странно, оказалось не столь много – около 30, тяжелых из которых всего восемь человек.

– Уже семеро, – тусклым голосом произнес военфельдшер, мельком взглянув на комбата. – Еще двое умрут в течение часа, снять болевой шок и восполнить кровопотерю мне в подобных условиях нечем. Остальным необходима госпитализация уровня медсанбата до исхода текущих суток, иначе тоже не жильцы. – И отвернулся, словно все происходящее его вовсе не касалось.

– Спасибо, товарищ военфельдшер, – поблагодарил Кобрин, не акцентируя внимания на столь явном нарушении субординации. – Вы пока свободны, ступайте к раненым, а чуть позже мы с вами обязательно поговорим.

– Добро, товарищи лейтенанты, продолжаем. Что с оружием и боеприпасами? Особое внимание прошу уделить исправности минометов и пулеметов. Слушаю.

С матчастью все оказалось даже лучше, чем ожидал Сергей, по извечной армейской привычке всегда предполагающий худшее (чтобы потом не пришлось разочаровываться): мин израсходовали примерно треть, стрелковых боеприпасов осталось значительно больше. Несмотря на то что пулеметчики не жалели патронов, отстрелять успели только по две полные ленты. Минометы – за исключением оставленного в заслоне – уцелели все восемь, «максимов» потеряли три штуки. Но, учитывая три принесенных пограничниками «ДП-27», потерю, можно так сказать, восполнили. Ручной пулемет – конечно, не полноценный станкач, пусть и морально устаревший к этому времени, но тоже неплохо, особенно в условиях маневренной атаки или засады. Тем более что патронов пока достаточно, каждый второй красноармеец по невскрытой цинке на плече тащит. Остальные перли ящики с минами. А вот с гранатами оказалось хуже всего: если раскинуть на всех имеющийся запас, получалось по одной-две штуки на бойца. Впрочем, пока имеются исправные минометы с боекомплектом, это непринципиально.

Распорядившись накормить бойцов сухпаем и заняться обслуживанием оружия, Сергей отпустил лейтенантов и несколько минут изучал карту, после чего подозвал пограничника с Зыкиным.

– Ну, что думаете, товарищи? – Кобрин ткнул в карту карандашом. – Мы сейчас примерно вот здесь. Где немцы, мы точно не знаем, где наши – тоже, связи нет ни с полком, ни с дивизией. Как я уже говорил младшему лейтенанту, – он коротко кивнул Зыкину, – ждать подхода войск второго эшелона не просто глупо, но даже преступно. Погубим бойцов, задержав продвижение противника максимум на несколько часов. Потому исходить следует из того, что помощи в ближайшие дни не будет. Какие у кого мысли? Авдеев, давай ты первым. Расскажи, как повоевали?

Помолчав, пограничник осторожно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, мотнул головой:

– Ну, как повоевали? После вашего предупреждения мы успели вывести из расположения почти всех и занять опорные точки укрепрайона. Когда немцы пересекли границу, встретили их во всеоружии, но они быстро поняли, что обстреливают пустые казармы, и перенесли артогонь на нас. У них, сволочей, похоже, все цели были заранее распределены, огневые карты по квадратам составлены, даже пристреливаться не пришлось, с первого залпа накрыли. А может, корректировщики поработали, откуда мне знать? С полчаса крепко долбили, почти четверть бойцов там полегли, два ДОТа гаубицами расколотили. Держались сколько могли, затем отступили в указанном направлении, как было оговорено. Прошли болотами, немец не преследовал. Ждали ракеты, как дождались, так и атаковали. Все, собственно. А касательно вашего вопроса? Не знаю, товарищ капитан, я ж просто пограничник, какие у меня могут быть мысли?

– Ясно, – кивнул Кобрин. – Витя, а ты чего умного скажешь?

Тяжело вздохнув, Зыкин пожал плечами:

– Командир, ну что я могу посоветовать? Понятно, что не драпать нужно, а сражаться, отпор сукам давать. А вот как? Тут тебе виднее. Если б хоть связь имелась, а так…

– Вот именно, что связь… – задумчиво хмыкнул тот. – Причем сразу с Генштабом. Ладно, еще 40 минут отдыха, ступайте оба. Витя, пройдись по ротам, погляди-послушай, что бойцы говорят, какие настроения – и все такое-прочее, не мне тебя учить. С ротными в неформальной обстановке переговори, на взводных одним глазком глянь. Комиссара у нас на данный момент не имеется, вот и займись. А ты, Андрей, – обратился он к пограничнику, – прямо сейчас ступай к доктору, пусть осмотрит. Не спорь, – заметив на лице Авдеева гримасу несогласия, Сергей чуть повысил голос: – Это приказ! Который, ежели помнишь, не обсуждается. Под твоим командованием семь десятков рыл, свалишься – кто командовать станет? Снова я? Обойдешься, мне своих забот хватает. Все, выполнять.

Проводив взглядом подчиненных, Кобрин негромко выругался себе под нос. А ведь и на самом деле, что дальше? До сего момента все было более-менее понятно: вывести людей из-под первого удара, занять подходящую позицию, притормозить немцев и организованно отойти. Все четыре пункта на данный момент выполнены. Причем выполнены достаточно успешно: задержать на несколько часов одну их передовых механизированных групп вермахта, потеряв не больше полусотни бойцов и уничтожив в два с лишним раза больше солдат противника – весьма неплохо для первого дня войны! Но вот дальше-то что? Самое печальное, на то, чтобы подумать об этом, у него банально не было времени – от слова «совсем». Уж больно быстро развивались события сегодняшнего утра.

На данный момент понятно одно – пока эти самые события идут именно так, как и было в реальной истории: подразделения 27-й стрелковой дивизии снова сражаются разрозненно и не имея связи между собой. За исключением его батальона, разумеется. К чему это приведет – известно: через три дня дивизия перестанет существовать как боевая единица, почти в полном составе сложив головы к 25 июня. Идти по проторенному пути? Ага, прямо сейчас! Не для того его в далекое прошлое закинули, чтобы чужие ошибки повторять. А вот учиться на них – другое дело. Еще бы разобраться, какой путь его, а какой – нет… Поскольку пока понятно только одно: нужно идти на соединение с любым крупным и сохранившим достаточную боеспособность соединением Красной Армии, способным встать в глухую оборону и продержаться хотя бы несколько дней, изматывая наступающих гитлеровцев. А в последний момент грамотно – вот как сегодняшним утром – отступить, не позволяя фрицам замкнуть кольцо окружения и запирая несколько тысяч бойцов в очередном котле, выход откуда или в плен, или в безымянную могилу. Первое, впрочем, отнюдь не исключало второго. О том, как обращались с советскими бойцами в фильтрационных лагерях лета 41-го и скольким оттуда удавалось выбраться живыми, Сергей помнил: за время обучения капитан изучил не один десяток воспоминаний прошедших этот ад очевидцев…

И какой отсюда вывод, товарищ пока еще неполный полковник Генерального штаба? Правильно, вот какой: в сложившейся ситуации двигаться нужно вот сюда. Уж больно место подходящее, да и не особенно далеко, если идти, не снижая темпа, до наступления темноты доберутся. Бойцы пока не измотаны ни боями, ни долгими переходами; вкус победы опять же не далее как сегодняшним утром ощутили – должны выдержать марш-бросок, должны. Дойдут, никуда не денутся. Если, конечно, на немцев не напорются. Так что разведкой нужно озаботиться всерьез. Правда, отдельного разведвзвода в штате батальона нет, но уж отделение грамотных бойцов из трех рот плюс пограничники точно набрать можно. Вот, кстати, и еще одна работенка для особиста, пусть займется.

– Разрешите, товарищ капитан?

Погрузившийся в размышления Кобрин едва не вздрогнул. Рядом с ним с виноватым видом застыл немолодой сержант-пехотинец. В одной руке он держал накрытую толстым ломтем сероватого хлеба банку тушенки, в другой – синюю эмалированную кружку.

– Сержант Карпенко, хозвзвод… я тут это, покушать вам принес, товарищ младший лейтенант распорядились…

Судя по всему, сержант испытывал нешуточную неловкость от того, что не мог представиться по всей форме: руки-то заняты, нечем козырять.

Усмехнувшись, комбат бросил: «Вольно, товарищ боец» и принял из рук расслабившегося красноармейца сухой паек и алюминиевую солдатскую кружку. Гляди-ка, уже и воду вскипятить успели, хоть он и не давал распоряжения разжигать костры. Впрочем, какая разница? Они в лесу, а в этом времени еще не существует ни беспилотников, ни орбитальных разведчиков, способных засечь даже самую слабую тепловую сигнатуру от открытого огня. Тьфу ты, что за хрень в голову лезет?! Поесть, кстати, не помешает, крайний раз он… в смысле его реципиент, ел вчерашним вечером, за ужином. И сейчас, когда схлынул адреналин и ноздри уловили аромат тушеной свинины, Сергей внезапно ощутил нешуточный голод.

– Свободен, сержант. Спасибо.

Торопливо козырнув, боец облегченно потопал прочь, чуть косолапо загребая разношенными ботинками перепревшую прошлогоднюю листву.

Откусив кусок успевшего подсохнуть хлеба, Кобрин отправил в рот ложку тушенки, с голодухи показавшейся ему немыслимо вкусной, куда вкуснее саморазогревающихся армейских рационов из его времени, несмотря на всю их сбалансированность и пищевую ценность. В два счета покончив с консервой, Сергей отставил в сторону пустую жестянку и, прихлебывая чай, слабый и почти несладкий, снова склонился над разложенной на коленях планшеткой, продолжив размышлять.

Итак, допустим, с вопросом «куда идти?» разобрались. Ну, а что мы имеем на данный момент в стратегическом, так сказать, плане? А имеем мы первый день приграничного сражения, которое в течение ближайшей недели приведет к образованию сначала Белостокского котла (и замыканию нескольких «колечек» поменьше), а затем и Минского. В результате чего основные боеспособные силы Западного фронта окажутся окруженными и практически полностью разгромленными, а гитлеровцы продвинутся в глубь советской территории почти на три сотни километров. Барановичи захватят 26 июня, а еще через пару дней наши войска сдадут Минск. Только в этих двух котлах к началу июля в плен попадут больше 320 тысяч бойцов. Кадровых, прошедших полный курс обучения, бойцов и командиров, многие из которых успели повоевать в 39-м и 40-м годах! Тяжелейшая потеря для РККА…

Остановить немцев, пусть и не слишком надолго, войскам второго стратегического эшелона удастся лишь на линии обороны по Днепру и Западной Двине, где и найдет свой бесславный конец окончательно завязший блицкриг. Ценой огромных потерь Смоленское сражение и последующая за ним битва за Киев задержат немцев, позволив подготовиться к обороне Москвы.

Сделав глоток практически остывшего чая, Кобрин вздохнул: ладно, с этим понятно, но что может изменить в сложившейся ситуации его батальон? Попытаться предотвратить Белостокский котел? Или немного отсрочить бы дату замыкания кольца окружения, позволив вырваться оттуда хотя бы части войск? Если они еще захотят, блин, вырываться – при такой-то неразберихе с командованием практически на всех уровнях! Равно как и с взаимодействием между собой отдельных подразделений, и со связью, и с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, большая часть которых благополучно сгорела или сейчас догорает на раскатанных по камушку бомбами и снарядами складах.

Ну, допустим… Вот только как именно его предотвращать? Маловато у него сил, чтобы противостоять той мощи, что сейчас по всем мало-мальски проходимым дорогам прет. И самое главное, опять же нет связи ни с родной дивизией, ни со штабом корпуса… да вообще ни с кем нет! По его приказу радисты раз в час выходят в эфир, однако ни к чему дельному это пока не привело: практически все диапазоны забиты немецкими переговорами, в которые лишь изредка вклиниваются передатчики советских войск, но определить, кто с кем говорит, где находится и какую задачу выполняет, не удается.

Какой отсюда вывод? Да только один – снова придется импровизировать, ни на секунду не забывая о принесенном из будущего «послезнании», разумеется.

* * *

– Товарищ капитан, танки! – прибежавший со стороны головы походной колонны ротный-раз Степцов с трудом перевел дыхание.

– Отдышись, – буркнул Кобрин, внутренне напрягшись. Если напоролись на немцев, совсем фигово. Батальон не развернут, к обороне не готов, протопавшие несколько десятков километров бойцы устали, нет ни позиций, ни хрена.

Верно истолковавший выражение лица комбата, лейтенант сглотнул и торопливо добавил:

– Вы не поняли, тарщ капитан, то наши танки, наши! Видать, нам на помощь шли!

– Лейтенант Степцов! – негромко рявкнул комбат. – Доложить по форме. Что за танки, как далеко отсюда, сколько их – ну и так далее.

– Виноват, товарищ капитан, – вытянулся ротный. – Докладываю…

Из рассказа Степцова выходило, что высланная вперед разведка обнаружила на опушке загнанные под деревья и замаскированные ветками танки общим числом до роты. Судя по тому, что танкисты занимались ремонтом и обслуживанием боевых машин, продолжать сегодня движение они не собирались. А вот о том, что именно это за танки – легкие, средние или тяжелые, – смущенный Степцов ничего сказать не смог: спеша доложить командиру, не успел выяснить у разведчиков. И потому сейчас ожидал разноса. Которого, впрочем, не последовало: угу, самое время! Вот нечего ему сейчас больше делать.

Бросив взгляд на часы – максимум через полчаса начнет темнеть, – Сергей скомандовал:

– Добро. Батальону прекратить движение, располагаться для ночевки. Передай приказ ротным и пограничникам, в первую очередь займитесь охранением, бойцы устали, потому посты менять каждые два часа. А проверять – раз в час. Проводи меня к разведчикам и выполняй. Зыкин, пошли, глянем, что там за танки такие. – Внимательно слушавший разговор особист молча кивнул и потопал следом. – И кстати, давай и Авдеева прихватим.

– Зачем? – искренне удивился тот.

– Пригодится, – мрачно хмыкнул капитан. Не объяснять же Вите, что убедить танкистов изменить первоначальные планы будет непросто. Вот пускай погранец и расскажет, как повоевал и отчего отступил. И что там впереди вообще.

Пока шли, обгоняя вымотанных многочасовым маршем пехотинцев, от усталости едва передвигавших ноги, Кобрин размышлял, анализируя сообщенную ротным информацию. Судя по тому, что хранила память, они могли встретиться с подразделениями одной из танковых дивизий шестого мехкорпуса, скорее всего 4-й или 7-й. В боях первого дня войны механизированный корпус участия не принимал, лишь сегодняшним вечером получив приказ вместе с «соседями» за двое суток уничтожить сувалкинскую группировку фрицев. Та самая Директива № 3 за подписью наркома обороны Тимошенко, члена военсовета Маленкова и начальника Генштаба Жукова. Ничем хорошим это, разумеется, не закончилось.

Интересно, кстати, что именно за танки? Рота тяжелых танков, согласно довоенным штатам, включала десять «КВ», средних – 16, по четыре машины на взвод. Конечно, ранние «тридцатьчетверки» имели кучу мелких недостатков, но при умелом использовании могли громить немецкие панцеры даже на максимальной дистанции выстрела. «Ворошиловы» – тем более, этим вовсе практически никакой вражеский калибр не страшен, кроме разве что зенитных 88-мм. Но им сейчас в этих местах просто неоткуда взяться. Гораздо хуже, если встретились легкие танки: спору нет, «бэтэшки» и «двадцать шестые» – опасный противник не только для немецких «Pz-I» и «Pz-II», но и для более серьезно бронированных машин, но все же Сергей предпочел бы что-нибудь помощнее. Скоростные и маневренные «БТ» и «Т-26» хороши для молниеносной атаки и захвата плацдарма, который следом займет пехота при поддержке средних или тяжелых танков, а вот в обороне от них пользы маловато, даже если закопать в землю по самые башни, – и пушка слабовата, и броня не та. Ладно, к чему гадать, скоро узнает.

Переговорив с разведчиками – повезло, танки оказались «тридцатьчетверками», чему Кобрин весьма обрадовался, – капитан приказал отвести его к танкистам. Идти оказалось недалеко, и вскоре их окликнул из кустов часовой, наотрез отказавшийся пропускать без пароля. Уставший ничуть не меньше своих бойцов и оттого мрачный комбат ответил на русском командном, кратко и емко, и уже через пару минут беседовал с командиром роты средних танков, старлеем Ивановым. Кобрин угадал – танкисты оказались из состава 4-й танковой дивизии и завтра перед рассветом собирались выдвигаться в сторону госграницы. Во исполнение той самой «директивы-номер-три», ага.

Правда, с матчастью у них было не очень, на марше роту дважды серьезно потрепало люфтваффе, спалив два танка и несколько приданных грузовиков с боеприпасами и топливом и повредив еще три боевые машины. Подранков дотянули на буксире, и их ремонтом сейчас занимались экипажи. Итого, в строю оставалось 14 машин – считая вместе с ремонтируемыми. Радовало то, что все «Т-34» шли с полными боеукладками. А вот с горючим оказалось куда печальнее: за день баки опустели наполовину, и раздобыть солярку было негде. Впрочем, для планов Кобрина (о которых пока знал лишь он один) это было несущественно – глубоких танковых рейдов по вражеским тылам он не планировал, поскольку эти самые тылы на данный момент были понятием весьма иллюзорным. Главное, чтобы горючки хватило почаще позиции менять да перемещаться в пределах пары десятков километров – и ладно.

Разумеется, предложение Кобрина похерить приказ и присоединиться к собирающемуся занять оборону батальону танкист встретил в штыки. Настолько, что даже вскочил на ноги и начал зачем-то дергать застежку кобуры. Пришлось подорваться следом и усадить перевозбудившегося лейтенанта обратно:

– Да сядь ты, Илья! Это приказ старшего по званию! Сядь – и выслушай до конца. Если б я сегодняшней ночью не нарушил приказ и не вывел бойцов из расположения – мы бы сейчас с тобой не разговаривали. От слова «совсем». Поскольку перемолотили б нас немцы на полметра вглубь еще в четыре утра прямо в казармах. Вон, товарищ особист подтвердит, он со мной рядышком с первых минут был, мои действия, так сказать, контролировал. Верно, товарищ младший лейтенант, так все и было, как я сказал?

Зыкин мрачно кивнул, подтверждая слова командира.

– Не веришь? По глазам вижу, что не веришь. Добро, твое право. Тогда вон лейтенанта Авдеева послушай, когда мой батальон в засаде сидел, он с немцами уже полтора часа воевал. Ну, чего скажешь, Андрюха?

– А чего говорить? – тяжело вздохнул пограничник. – Все верно товарищ капитан говорит. Ежели б не его предупреждение, я бы половину личного состава под снарядами да бомбами еще на заставе потерял и хрен знает скольких еще, пока укрепрайон под огнем занимали. А так – дали фашистам укорот. Товарищу комбату можно верить, он знает, что делает. К границе вам соваться без смысла, там уже немцы.

– Так для того и контрудар, чтобы их отбросить! Ударим в основание сувалковской группировки, как приказано, отсечем немцев, займем эти самые Сувалки, да и…

– Да и все, – хмыкнул Кобрин, перебивая танкиста. – Не доберешься ты до Сувалок, лейтенант, и назад не воротишься. Связи ни между вашими дивизиями, ни с 11-м мехкорпусом, что вместе с вами наступать должен, у вас нет и не будет. Тылы практически разгромлены или отстали, на дорогах не пойми что творится, наверняка сам видел. Про запасы горючего напоминать? Или, как твои «коробочки» посреди поля заглохнут, думаешь у немцев попросить?

– Откуда вам про связь известно?! – вскинулся старлей. – Может, и будет она или из штаба пакет пришлют.

– Оттуда, – буркнул Сергей. – Знаю – и все тут. Не ошибся же, когда про начало войны узнал? Вот и сейчас не ошибаюсь. А все потому, что учили меня хорошо, умею мозгами шевелить и информацию анализировать. У меня это уж третья война, так что не сомневайся даже, лейтенант. Ну, согласен? Если что, повторюсь: как старший по званию всю ответственность беру на себя.

– Ладно, что вы конкретно предлагаете? – с глубочайшим сомнением на лице спросил Иванов, скривившись, будто от внезапной зубной боли.

Кобрин усмехнулся и раскрыл планшет, подсветив карту фонариком:

– Гляди, танкист. Что видишь? Правильно, единственное на ближайшие десять кэмэ шоссе республиканского значения, которое немцы без своего внимания никак не оставят. Более того, именно по нему с рассветом и продолжат наступление. А вот тут, – комбат указал пальцем, мельком подумав, что сенсорный тактический планшет куда удобнее, – еще и мост имеется. И второй, побольше, в пяти километрах на юго-восток, во-от туточки, по которому, между прочим, еще и железнодорожная ветка проложена. Как считаешь, лейтенант, удобное место для засады?

– Да поди разбомбили их, мосты-то? – неуверенно протянул танкист, вглядываясь в условные обозначения.

– А вот хренушки, лейтенант. Абсолютно убежден, что ни на тот, ни на другой ни одна бомба не упала! Немцам мосты нужны как воздух. Поскольку вся тактика ихнего блицкрига основывается именно на скорости продвижения в глубину оккупируемой территории! И если мы немца там хоть на часок-другой задержим, да еще и мостики взорвем, то всерьез нарушим целую кучу их планов. Нашим сейчас не то что день – каждый час немецкого промедления на вес золота! В себя прийти, войска перегруппировать, резервы подтянуть. Вот давай и подарим им немного времени. Согласен?

Помолчав, танкист неуверенно пожал плечами:

– Вроде все правильно говорите, товарищ капитан… только можно вопрос?

– Ну?

– А блицкриг – это чего такое?..

Глава 6

Земля, далекое будущее

«Что?! Почему?! Зачем меня вернули?» – осознав, где именно он находится, Сергей попытался приподняться, но стоящий рядом с медблоком лаборант мягко, но решительно опустил его обратно.

– Успокойтесь, ничего не случилось, это штатное мероприятие по приказу курирующего процесс тренировки дежурного офицера. Сначала мне необходимо снять датчики контроля жизнедеятельности и мнемопроектор. Кроме того, сейчас вам не стоит проявлять излишней физической активности, расслабьтесь. Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – прохрипел сквозь пересохшее, словно с перепоя, горло комбат… нет, сейчас уже не комбат, а курсант первого курса ВАСВ капитан Кобрин, окончательно приходя в себя. Сильно кружилась голова, но в целом он и на самом деле ощущал себя неплохо. Разве что в туалет сильно хотелось.

– Прекрасно. Расслабьтесь, пожалуйста, сейчас медицинский блок завершит процедуру, и минут через десять вы сможете встать. Санузел в соседнем помещении, можете принять душ и переодеться, форма в вашем личном шкафчике. После этого вас ждут в кабинете оперативных совещаний. Вам что-нибудь еще нужно?

– Нет, спасибо, – буркнул капитан, прикрывая глаза. – Разберусь…

Лаборант отошел, и Кобрин расслабленно откинулся на эргономичный матрас. Физически он и на самом деле чувствовал себя вполне сносно, но вот в голове царил полный сумбур. Почему его внезапно «выдернули» обратно? Он не справился и руководители «Тренажера» решили прервать тренировку? Или, наоборот, сочли, что одного боя достаточно? Да нет, глупости, не может такого быть! Чему он мог научиться, проведя в прошлом всего сутки? Вопросы, вопросы – и ни одного ответа. Ненавижу неопределенность! Скорее бы выбраться отсюда…

– Вольно, курсант, проходите, – выслушав доклад Кобрина, кивнул замначальника академии полковник Шкенев. – Присаживайтесь.

Дождавшись, пока Сергей опустится в одно из стоящих вокруг стола для совещаний кресло, он продолжил:

– Прекрасно понимаю ваше удивление и, возможно, даже возмущение. И потому сразу оговорюсь: ничего страшного не произошло, тренировка не завершена, ее вы не провалили, хоть пока и не прошли в полном объеме. Ваше временное возвращение – абсолютно штатная процедура, так сказать, текущий разбор полетов. На будущее – больше подобного не будет до самого окончания обучения или вашей экстренной эвакуации.

– Или гибели? – едва ли не против своей воли добавил Кобрин.

– Или гибели, – спокойно согласился полковник, пожав плечами. – Обо всех опасностях вы предупреждены, как и остальные допущенные к прохождению «Тренажера» курсанты. Еще вопросы?

– Вопросов не имею, товарищ полковник.

– Тогда к делу. Много времени это не займет, поскольку через полтора часа вам необходимо вернуться обратно. Итак, начнем. Ваше решение вывести батальон из пункта постоянной дислокации и устроить засаду на направлении удара одной из механизированных групп противника абсолютно верное. Как и эвакуация гражданских, и предупреждение погранотряда о гитлеровском нападении с последующими совместными действиями с уцелевшими пограничниками. Время для выхода на связь также выбрано правильно – раньше просто не имело смысла, все равно никто бы не поверил. Засада также организована в целом грамотно, как и отступление, однако есть и недоработки. Во-первых, вы сетовали на отсутствие достаточного количества противотанковых орудий. Кстати, весьма эффектно заменив их минометами. Но, насколько я понял, ваши артиллеристы не успели израсходовать и трети боезапаса, так? И вы не могли не понимать, что примерно так и будет?

Кобрин молча кивнул, пока не понимая, к чему клонит полковник Шкенев.

– А что мешало еще и заминировать дорогу на значительном протяжении, использовав большую часть артиллерийских выстрелов в качестве фугасов? Среди ваших бойцов наверняка имеются опытные саперы. Согласны?

– Согласен, – помолчав несколько секунд, кивнул головой Сергей. Подумав, что ему, если уж начистоту, подобное просто и в голову не пришло.

– Прекрасно. Теперь давайте поговорим о потерях. Вы потеряли полсотни человек, уничтожив в два с лишним раза больше солдат противника. Неплохой результат, не спорю, но неплохой исключительно в случае, если бы ваши бойцы не успели окопаться и оказались вооружены «трехлинейками». Но весной батальон в целом перевооружили самозарядными винтовками, и я считаю, что вы не сумели в полной мере использовать преимущество в огневой мощи и скорострельности над вооруженным устаревшими карабинами противником. Это – во-вторых.

– А в-третьих? – осторожно осведомился Кобрин, прикинув, что идея с фугасами в принципе неплоха, но вот насчет «СВТ» полковник не совсем прав. Немцы на позиции его батальона шеренгами не шли. А после того, как начали долбить по окопам из орудий, и вовсе стало не важно, самозарядки у бойцов или «мосинки».

– А в-третьих, больше замечаний на данный момент не имею, – усмехнулся Шкенев. – Только короткое напутствие: используя засадную тактику, усиленный минометами и пулеметами, вооруженный самозарядным оружием батальон в семь сотен бойцов может и должен наносить противнику гораздо больший ущерб! Да и людей вы, учитывая перечисленные обстоятельства, потеряли все-таки многовато. Подумайте над этим и сделайте соответствующие выводы. Свободны, товарищ капитан. Ступайте в лабораторию, все готово к обратному переносу. Удачи!

Пока несколько сбитый с толку Сергей шел обратно и переодевался в свежий комплект нижнего белья – или как там правильно называется эта одноразовая пижама, в которой ему предстояло залезть в «ванну» медблока? – он продолжал размышлять над более чем неожиданным разговором. В чем-то он был согласен с полковником, в чем-то – нет, но подумать на досуге действительно стоило. Вот только будет ли у него этот самый «досуг» там, на войне? Кстати, а вот интересно, это всех проходящих «Тренажер» курсантов «выдергивают» обратно для разбора ошибок или только его? С другой стороны, какая разница?

– Готовы? – привычно осведомился лаборант, сверяясь с планшетом.

– Поехали, к чему тянуть, – хмыкнул Сергей, борясь с желанием почесать зудящую под налепленными на кожу датчиками грудь. – А то больно щекотно.

– Щекотно? – нахмурился медик. – В каком смысле?

– Да не важно, отправляй уже, меня бойцы ждут. А то вдруг Минаев по нужде захочет да проснется. А тут Витька Зыкин у него чего спросит. Вернусь, а меня уже в страдающие раздвоением личности психи записали. Вот будет…

Закончить фразу Кобрин не успел: как и в прошлый раз накатила и пропала тошнота, и ставшее невесомым сознание плавно угасло, чтобы очнуться совсем в ином времени.

23 июня 1941 года, раннее утро

Кобрин позволил бойцам поспать почти три часа, подняв батальон глубокой ночью. Красноармейцы не роптали, хоть и не успели как следует отдохнуть – угу, можно подумать, он со всеми этими «возвращениями в будущее» успел! Эмоции и воспоминания вчерашнего дня еще были живы в их памяти, настраивая на нужный лад: каждому хотелось сражаться и дальше, побеждая, разумеется. Самым страшным для комбата, как ни дико звучит, была именно эта их вера в скорую победу. До которой пока еще слишком далеко. Кобрин прекрасно представлял, что их ждет сегодняшним днем и скольким из них не удастся дожить до вечера, но своими мыслями ни с кем делиться не собирался, даже с Зыкиным, как-то незаметно ставшим… ну, не то чтобы полноценным заместителем, но чем-то вроде того – все-таки нормального начштаба отчаянно не хватало. Да и политрука, если так подумать, тоже. И нужно ж было обоим уехать в город за сутки до начала войны! Наверняка ведь погибли во время артобстрела или когда попытались добраться до расположения батальона.

До выбранного места, спасибо танкистам, добрались меньше чем за час: бойцы шагали налегке, поскольку минометы и ящики с боеприпасами погрузили на танки. Как и раненых. Одну из поврежденных птенцами Геринга «тридцатьчетверок» восстановить до ходового состояния так и не удалось, однако бросить ее старлей Иванов отказался наотрез, и сейчас боевую машину тянул на буксире замыкающий колонну танк. Сергей, собственно, и не спорил: пушка цела? Выстрелы к ней имеются? Вот и отлично, будет у них лишняя огневая точка, пусть и неподвижная. Не оставлять же на самом деле на радость фрицевским трофейщикам? А взрывать жалко, да и нельзя из соображений маскировки.

Позиции готовили до самого рассвета, работая в стахановском темпе, – кто такой этот самый Стаханов, капитан так и не понял, поскольку в памяти реципиента имелась лишь поверхностная логическая связка с понятием «ударный труд с перевыполнением нормы», а вот подробностей обнаружить так и не удалось. Интересно, это что-то означает? Например, то, что он не контролирует полностью память Минаева? Блин, да какая разница?! Неужели других проблем мало?..

Дольше всего окапывали танки, готовя капониры с пологим выездом с тыла, – глядя на потных матерящихся бойцов хозвзвода и танкистов, рубящих глину малыми пехотными лопатками и штыковыми лопатами из комплекта шанцевого инструмента (по две штуки на каждую машину, и на том спасибо), Кобрин с тоской вспоминал механизм самоокапывания привычных «сто четырнадцатых». Тут всей работы на три минуты, а мужики минимум по 40 минут на каждую «коробку» тратят, из последних сил выбиваясь! А им еще воевать, между прочим. Да и капониров на каждую машину требовалось откопать по две штуки. Но что поделать – выдвижной бульдозерный отвал в этом мире придумают только лет через 30.

Пульроте и пехотинцам комбат, экономя время и силы, разрешил оформить лежачие ячейки, как и в прошлый раз сделав особый упор на маскировку: долго задерживаться на месте он не предполагал. Минометы расположили в низинных складках местности почти на пределе дистанции действительного огня: вчерашняя тактика вполне себя оправдала, гитлеровцы так и не раскрыли ни одной позиции. Собственно, согласно его плану, в этом бою артиллеристы полностью расстреляют свой боекомплект, и тащить с собой минометы глупо. Комроты мамлей Паршин, разумеется, станет с пеной у рта доказывать, что бросать вверенную ему матчасть преступно, пугать трибуналом и все такое, но он его переубедит. Или Зыкин разберется – бросающий порой на комбата задумчивые взгляды особист все больше притирался к командиру, и на самом деле становясь его правой рукой. А взгляды? Похоже, заметил-таки, что капитан с позавчерашнего дня несколько изменился: ну, еще бы не заметил, контрразведчик все ж таки! Да Кобрин вовсе и не собирался полностью следовать поведению Минаева – да и как, собственно? Пси-ассоциация отнюдь не предполагает абсолютного повторения донором поведенческой карты реципиента. Пока ненужных вопросов не задает – и то хлеб. Так что пусть зыркает, искренне веря, что Сергей этого не замечает, ему от этого ни жарко ни холодно. Главное, ни в чем плохом не подозревает, поскольку помнит, кто их всех спас. Да и в бою видел.

Отогнав несвоевременные мысли, Кобрин взглянул на часы и снова приник к биноклю. Стрелки показывали без четверти четыре. Уже почти рассвело, и можно было отчетливо рассмотреть довольно крупный двухпролетный мост. Удивительно, но столь важный объект вовсе не охранялся – похоже, следствие все той же неразберихи первых суток войны. Впрочем, это оказалось только на руку: иначе, хрен бы удалось скрытно подготовить позиции. Пехота еще ладно, а вот рычащие дизелями танки, которые по ночному времени за добрых полтора километра слышно… но пока, похоже, все шло по плану. Что не могло не радовать.

Немцы, кстати, тоже шли по плану. Своему, разумеется: ровно в четыре двадцать утреннюю тишину разорвал треск нескольких мотоциклетных моторов. Не доезжая до моста полусотни метров, немцы остановились, чего-то дожидаясь. Или кого-то. Неведомое «что-то» появилось спустя несколько минут, оказавшись тентованным двухосным грузовиком. Мотоциклисты разбрелись по округе, занимая оборону, а полдесятка спрыгнувших через борт немцев начали осмотр моста. Ну, понятно: саперы приехали, дабы убедиться, что коварные большевики его не заминировали и прохождению колонны ничего не угрожает.

Сергей весело хмыкнул – ищите-ищите, вам за это полновесные рейхсмарки платят, не говоря уж о прочих доппайках. Все равно ни хрена не найдете, поскольку там ничего и нет. А мы пока подождем, не время еще показываться. Лишь бы только ни у кого из пацанов палец на спуске не дрогнул: одного случайного выстрела хватит, чтобы весь план псу под хвост пошел. Вроде не должны, не зря ж он об этом ротных отдельно предупреждал: мол, демаскировка позиции батальона приравнивается к измене Родине и пособничеству врагу и по законам военного времени карается расстрелом на месте. Но нервы-то у ребят не железные… хорошо еще, не знают пока, что фрицы на нашей земле творить станут. Если бы сожженные вместе с жителями деревни увидали, могли б не сдержаться.

Повозившись на мосту и под ним минут с пять, гитлеровцы заметно расслабились. Перегнав мотоциклы и грузовик на восточный берег, скучковались возле пустой будки смотрителя. Закурили. Несмотря на приличное расстояние, комбат отчетливо слышал смех и обрывки гортанных фраз – немцы не таились, чувствуя себя полноправными хозяевами. Зря, кстати. Ну и хрен с вами, травитесь, благо недолго осталось. Все равно не от никотина помрете, а свинцом отравитесь. Или чугуном, если на осколок нарветесь.

Еще минут через десять на ведущей к мосту дороге замелькали огоньки закрытых маскировочными чехлами фар. Легкий ветерок принес сливающийся в монотонный гул рев десятков моторов, сквозь который пробивался резкий металлический лязг гусениц. Ну вот и гости пожаловали согласно расписанию. Вот бы был прикол, если именно в этой механизированной группе сам «папаша Гот» ехал! Интересно с ним парой фраз перекинуться, благо язык Сергей знал – как и все, получившие доступ к «Тренажеру» курсанты. Да и попавший в плен на второй день войны гитлеровский генерал лишним не будет, эдакая плюха Оберкомандованию. Жаль только, что в стратегическом плане нашим это вряд ли сильно поможет, незаменимых генералов у фрицев нет. Потеряют Гота – его место займет кто-нибудь из заместителей. Так, все, хватит мыслью по древу растекаться! Да и откуда здесь взяться Готу, если большая часть его Panzergruppe-3 наступает, еще вчера форсировав Неман, со стороны северного фаса Белостокского выступа? А в этом направлении почти наверняка движется какая-то сводная механизированная группа из состава 9-й армии генерал-полковника Штрауса.

Проверив маркировку патрона в сигнальном пистолете, Кобрин взвел курок, внезапно ощутив легкое дежавю: ну да, ровно сутки назад все это уже было. Блеснувшее в тусклом рассветном свете донце сигнального патрона, затаившиеся на позициях бойцы, втягивающаяся в узкое дефиле ревущая движками колонна немецкой техники. Вот только вчера у него не было танков.

Дождавшись, когда идущие в авангарде несколько танков и бронетранспортеров минуют мост и съедут на дорогу, комбат поднял руку и выпустил в небо сигнальную ракету, с легким хлопком рассыпавшуюся над головой тремя ярко-алыми огненными цветками. Спустя несколько секунд по ушам гулко ударили выстрелы танковых пушек.

* * *

В том, что кадровые военнослужащие во многом превосходят бойцов ускоренного военного выпуска, Кобрин и раньше нисколько не сомневался, сейчас же убедился в этом на практике. Успевшая отъехать от моста метров на сто легкая «двойка» внезапно скрылась в рыжем всполохе взрыва и остановилась, по инерции развернувшись поперек дороги. Намертво запереть колонну она не могла – идущий следом средний «Pz-IV» просто столкнул бы внезапно возникшую преграду под откос, – но и в его борт воткнулась болванка, и танк подпрыгнул от внутреннего взрыва. Сорванную с погона угловатую башню с вырванными ударной волной люками отбросило на крышу МТО. Проехав еще с десяток метров, танк уперся в развороченный корпус пылающего собрата и заглох. Вот теперь дорога была перекрыта надежно. Особенно если учесть два полыхнувших следом бронетранспортера, получивших по осколочной гранате, – тратить на легкобронированные цели бронебойные снаряды танкисты не стали, вполне хватало и обычных.

Одновременно трижды грохнуло в хвосте колонны – танкисты били почти на пределе дальности и… не мазали! Вспыхнул, получив бронебойный подарок в корму, еще один танк, почти сразу же рванула приземистая «StuG-III», вывернув наружу искореженные взрывом боекомплекта бронелисты. Механик-водитель зажатого между пылающими собратьями легкого танка, не сбрасывая скорости, попытался обойти затор по обочине, но тоже напоролся на болванку, напрочь развалившую ходовую по правому борту. Крутанувшись на месте, бронемашина замерла, и наружу споро полезли танкисты, хоть танк и не собирался гореть. Спрыгивая на землю, панцерманы бежали в сторону от шоссе, прячась среди пыльных чахлых кустиков, но по ним никто не стрелял: слишком далеко. Это комбату в бинокль все отлично видно, а пехотинцам – нет. Да и приказа не было – пока что Кобрин батальон в бой не вводил: рано. Пусть фрицы решат, что наткнулись на артиллерийскую засаду русских. А вот когда танкисты станут менять позиции, они фрицев и отвлекут.

Злорадно ухмыльнувшись – что, не ожидали? С чем и поздравляю. Расслабьтесь и получайте удовольствие, – Сергей взглянул на середину тормозящей колонны, куда, согласно оговоренному с лейтенантом Ивановым плану, били остальные танки роты. Судя по нескольким дымным столбам, там тоже все складывалось неплохо – горело как минимум три танка и несколько бэтээров. Танки стреляли беглым, по мере того как наводчики находили цели, а башнеры перезаряжали орудия, перемежая огонь по бронированным целям стрельбой фугасными гранатами, выпускаемыми по грузовикам и бронетранспортерам. Часть снарядов разрывалась на дороге, дырявя осколками кабины и брезентовые тенты, разнося в щепу дощатые борта и поджигая бензобаки, так что паники, несмотря на то что обстрел едва начался, хватало с лихвой.

На мосту тоже все оказалось в полном порядке: переправу наглухо закупорила дымящая разбитым двигателем «четверка». Успевшая вползти следом самоходка попыталась рывком сдать назад, но столкнулась с подпершим ее броневиком, подмяв под себя его капот. Что именно собирался сделать мехвод, Кобрин так и не понял, но «Штуга» неожиданно начала разворачиваться, проломила ограждение – и повисла на краю моста, съехав левой гусеницей с настила. Несколько секунд ничего не происходило – сидящему за фрикционами немцу достало ума заглушить двигатель, затем в основание моста ударил осколочный снаряд. И почти сразу второй. Грохнуло, взлетели в воздух измочаленные обломки бревен, ударная волна пригладила поверхность воды, поднимая невысокую концентрическую волну. Бронемашина тяжело просела вниз вместе с доброй половиной пролета и опрокинулась в реку, подняв стену брызг. Мгновение – и над заляпанным грязью днищем сомкнулась поверхность грязно-бурой, взбаламученной воды. Ого, а он-то все думал, как мост разрушить! Молодцы парни, отлично стреляете! Еще парочка столь удачных попаданий, – и первый пролет тоже отправится в самостоятельное плавание.

Что ж, пока все шло хорошо, но Кобрин с волнением поглядывал на часы – только бы танкисты не увлеклись боем, не позабыли, уверовав в легкую победу, то, что он вбивал в голову каждому командиру боевой машины пару часов назад! Не более четырех-пяти выстрелов с одного места – и смена позиции. На максимальной скорости, ни на что не отвлекаясь. Ох, ребята, только не подведите ни меня, ни себя! Ведь с немцами никто из вас пока не воевал, потому даже не представляете, насколько опытный противник вам достался! Мои бойцы хоть один реальный бой прошли, кое-чего видели, кое-чему научились, а вы…

Разумеется, немцы, как и вчерашним утром, с похвальной быстротой пришли в себя. Из грузовиков сиганули пехотинцы, отбегая подальше от простреливаемой дороги и вполне организованно залегая. Мехводы танков и бронетранспортеров торопливо заводили машины за корпуса подбитых камрадов, укрываясь в дыму. К сожалению, по сравнению со вчерашним боем шоссе не имело выраженных откосов, и ничего не мешало им отъехать в сторону. Чем гитлеровцы немедленно и воспользовались… не учтя только одного: комбат не зря разделил и танки, и батальон на две части, расположив позиции по обоим флангам, благо местность позволяла. И не прогадал, как выяснилось. Снова ударили башенные «Л-11», и еще несколько подставивших борта немецких танков окутались дымом на обочинах. Остальные сделали из происходящего правильный вывод, решив не рисковать, и открыли огонь с места – похоже, наводчики все-таки нащупали позиции советских танкистов. Первые снаряды легли неприцельно, но уже спустя несколько десятков секунд кусты разрывов стали подниматься в опасной близости от капониров. Быстро они опомнились, суки! И лупят метко, причем без всяких корректировщиков! Вот теперь точно все, пора менять позицию! Причем срочно. С приставкой «очень». Ну же, парни?! Ну?!

Словно услышав мысленный призыв, танкисты прекратили огонь, и обернувшийся комбат заметил выползающие из капониров «тридцатьчетверки». Сбрасывая под гусеницы остатки маскировки из загодя нарубленных в лесу веток с уже успевшей увять листвой, танки разворачивались и набирали скорость, двигаясь в сторону новой позиции. Едва ли не против воли Сергей пересчитал приземистые «коробочки» – десять, все целы! Танк с поврежденной ходовой, закопанный в землю по самый погон башни и тщательно замаскированный, в бою пока не участвовал: ему комбат отводил роль тылового заслона, когда придет время отходить. Еще полдесятка машин укрывались в километре восточнее, поскольку Кобрин решил не вводить в бой сразу все силы – иди знай, как все пойдет. А иметь под рукой почти полтора танковых взвода, с полными боекомплектами и неизмотанными боем экипажами, всегда полезно. Маневренная группа, ага! Тем более на двух машинах из пяти имелись радиостанции, включенные на прием, и помощь можно было вызвать в любую минуту.

В этот момент один из «Т-34» неожиданно дернулся на месте, теряя перебитую гусеницу, крутнулся вокруг оси и взорвался, поймав в борт бронебойный снаряд. Подброшенная расширяющимися газами башня, перевернувшись через ствол, плюхнулась в паре метров, а из корпуса рванулось вверх яркое дымное пламя. И не успел Сергей выматериться, как немцы подбили еще одну «тридцатьчетверку», разбив двигатель. Как ни странно, на этот раз танк даже не загорелся, просто замер без движения. Башня начала разворачиваться назад, и капитан до боли сжал кулаки, с силой вонзая ногти в ладонь, – какого хрена?! Твою ж мать! Что ж вы творите-то, дурни?! Он же однозначно приказывал – при потере маневренности или критическом повреждении танка немедленно покидать машину! Не геройствовать по-глупому, а спасаться! Обученный экипаж ценнее любого, даже самого распрекрасного танка на свете!

Превратившаяся в неподвижную мишень «тридцатьчетверка» выстрелила. Один раз. Перезарядиться и выстрелить повторно ей уже не дали: выбросив сноп искр, немецкая болванка пробила борт. Подпрыгнул башенный люк, наружу выметнулся клуб грязно-серого дыма, но боеукладка так и не взорвалась. Впрочем, наружу все равно никто не выбрался. Остальные боевые машины благополучно пересекли открытое пространство, занимая запасные позиции.

Кобрин тяжело вздохнул, отворачиваясь: прощайте, ребята! Все, пора вводить в бой батальон, самое время. Лишь бы ротные не напортачили, не стали дурную инициативу проявлять, а просто четко выполнили поставленную задачу, как он им перед боем доводил. Связи-то между растянутыми ротами нет, а картину сражения в целом будет видеть только он. Ну, будем надеяться, все нормально получится.

Найдя взглядом Зыкина, молча кивнул. Не произнося ни слова, младший лейтенант вытащил сигнальный пистолет и выпустил в небо ракету, на сей раз одиночного зеленого огня. И почти сразу же хлопнули, пристреливаясь, минометы. Следом за которыми ударили пулеметные очереди, забухали самозарядные винтовки пехотинцев и пограничников. Все, понеслось…

В отличие от вчерашнего боя сегодня целью минометной роты была не забитая техникой дорога – этим занимались танкисты, – а рассредоточившиеся пехотинцы. Которых оказалось просто до неприличия много – как бы не больше полнокровного батальона. Ну, уже не совсем «полнокровного», конечно, потери у них весьма приличные. А сейчас станут еще больше. После первых пристрелочных выстрелов минометчики, как и прошлым утром, вошли в ритм, и вдоль обеих обочин начали регулярно подниматься кусты разрывов.

Для немцев подобное оказалось весьма неприятным сюрпризом: похоже, и на самом деле поверили, что напоролись на засаду противотанкистов, а тут такая неожиданность! Массированный минометный обстрел, поддержанный плотным ружейно-пулеметным огнем по всему фронту и с флангов! И ведь даже позиции не сменить, только поднимись – тут же свою пулю поймаешь. Вот и пришлось доблестным солдатам рейха вжиматься в белорусскую землю, которую они столь опрометчиво посчитали своей, спасаясь от падающих с выворачивающим душу воем начиненных тротилом трехкилограммовых чугунных капель. В чем-то Кобрин их даже понимал: сам он под минометный обстрел, по понятным причинам, не попадал, но о том, каково это, читал. В будущем читал, разумеется. А тут еще и танкисты, заняв новые позиции, продолжили обстрел, выбивая бронетехнику и добавляя хаоса на шоссе.

Хоть Кобрин и боялся сглазить, но вынужден был признать, что пока все шло весьма неплохо. Пристрелявшиеся минометчики боеприпасов не жалели, вовремя перенося огонь и по фронту, и в глубину. Пулеметчики прижимали противника к земле, не позволяя поднять головы, и подавляли огневые точки. Пехотинцы с пограничниками, как и требовал на инструктаже комбат, патроны зря не жгли и стреляли прицельно, выбивая тех, кто пытался выйти из-под огня или переползти в замеченное укрытие. Немногочисленные снайперы охотились на офицеров, водителей и пулеметчиков. Кое-где нервы у фрицев не выдерживали, и они начинали откатываться назад, к дороге. Что вовсе не гарантировало спасения, скорее наоборот. И самое главное – потери противника росли.

Но все же гитлеровские командиры свое дело знали туго. Осознав, что рано или поздно умело подготовившие засаду русские окончательно переломят ситуацию, они приняли именно то решение, которого Сергей, искренне считавший, что немецкий офицер бережет каждого солдата, ожидал меньше всего. Не дожидаясь окончания минометного обстрела, они подняли остатки батальона в атаку. Правда, не сразу, а выждав, пока с простреливаемой практически на всем протяжении дороги сползет и перестроится для фронтальной атаки с десяток танков. Последнее стоило фрицам еще нескольких подбитых машин, но восемь ведущих огонь «тридцатьчетверок» не могли контролировать всю колонну, пусть и потрепанную, но все еще представляющую более чем серьезную силу. Тем более часть уцелевших танков и САУ, укрываясь за корпусами подбитых товарищей, продолжала вести подавляющий огонь по позициям русских танкистов. К сожалению, весьма результативный огонь: к началу немецкой контратаки Кобрин насчитал три поднявшихся над капонирами дымных столба. Итого минус пять… хорошо стреляют, мрази! Твою же мать!

Найдя взглядом радиста, рядом с которым застыл с биноклем в руках лейтенант Зыкин, рявкнул:

– Связь с танкистами, живо! Сначала с «Заслоном», затем вызывай «Резерв»! Ну?!

Радист торопливо подал ему наушники и тангенту, испуганно доложив:

– Есть связь с «Заслоном», тарщ комбат.

– «Заслон», какого хера копаетесь?! Жить надоело?! Не видите, что по вам пристрелялись? Покинуть позиции, маневрировать, вести огонь с коротких остановок. После соединения с группой резерва нанести по вражеской бронетехнике и пехоте сходящийся фланговый удар с двух направлений и немедленно отступить. Немедленно! Все, выполнять.

Дождавшись, пока радист соединит его с ожидающими в резерве танками (и слегка успокоившись), капитан приказал:

– «Резерв», слушай боевой приказ. Противник начал контратаку при поддержке танков. Выдвигайтесь на позицию «два», совместно с группой «Заслон» наносите фланговый удар. Не геройствовать, по получении приказа – немедленно отступать. Отбой. – Ну что, Витя, сейчас танкисты ударят, и начнем отводить бойцов под прикрытием минометного огня, иначе кучу людей потеряем. А уж если авиаподдержку вызовут – всем кранты, местность открытая, до леса добрых полтора километра. Повоевали мы неплохо, у них живой силы меньше трети осталось.

Вначале все шло по плану: предупрежденные минометчики перенесли огонь, не позволяя фрицам оперативно сократить расстояние до позиций батальона, затем подошли «коробочки», связывая боем немецкие танки. Появления с флангов сразу двух мобильных групп немцы не ожидали, и поддерживающим пехоту панцерам пришлось развернуться в сторону новой опасности. В первые же минуты гитлеровцы потеряли половину машин и, как показалось Кобрину, были готовы прекратить атаку и отступить, но в этот момент «тридцатьчетверки» попали под ведущийся со стороны шоссе артиллерийский огонь последних уцелевших танков и самоходок. А стрелять немецкие наводчики умели, особенно с места. Вот дернулся, останавливаясь и окутываясь дымом из развороченного двигателя, один из «Т-34»; вот еще одна «тридцатьчетверка» крутанулась на месте, подставляя борт, и взорвалась, превратившись в огненный факел. С похвальной скоростью сориентировавшись в ситуации, фрицы развернулись и продолжили атаку, стремительно сокращая дистанцию до позиций батальона. После потери третьего танка и повреждения четвертого (к счастью, оставшегося на ходу) Кобрин, скрипнув зубами, заорал радисту:

– Передавай: всем «коробкам» немедленно выйти из боя! Отступить к ориентиру «пять», поддержать беглым огнем отход батальона. «Заслону-2» – быть готовым прикрывать отступление. (Этот позывной носил замаскированный танк с поврежденной ходовой, на борту которого тоже имелась радиостанция.) Минометчикам и пулеметным расчетам – отсечь пехоту, запретить огнем дальнейшее продвижение противника.

Взглянув на дожидавшегося приказа Зыкина бешеным взглядом, Сергей мрачно бросил товарищу:

– Все, Витя, повоевали, уходим. Пока фрицы притормозили, самое время, иначе вообще без брони останемся. Так что давай, беги и… да они там что, совсем рехнулись?! Какого хрена?! – Вздрогнув от неожиданности, особист взглянул в направлении, куда глядел комбат. И тоже выматерился, правда, куда более заковыристо, чем его командир: один из лейтенантов не выдержал и решил поднять роту в контратаку. Ну да, все верно, прямого приказа, запрещающего подобное, Кобрин не отдавал – просто помыслить не мог, что кто-то решится на подобное безумие. Вот воодушевленный разгромом колонны ротный и решился. Проявил-таки ту самую дурную инициативу. Да твою же мать! Нужно их остановить, если следом и другие поднимутся, всем конец. И ведь что обидно, его вины в этом нет. Хорошо хоть позиции располагались всего в нескольких сотнях метров от КП, еще можно успеть остановить других, чтобы не повторили подобного идиотизма.

– Что делать, командир? – побледнев, осведомился контрразведчик деревянным голосом.

– Молиться, чтобы остальные следом не рыпнулись, – буркнул Сергей, хватая автомат, такой же, как у Зыкина, «ППД-40». Уже на бегу подхватил лежащую на бруствере каску, автоматически сдвинул в сторону мешающую кобуру. Что ж, похоже, вот он тренировку и провалил. Ну, да и хрен с ним, с тем «Тренажером»! Не он один допуск получал, и другие будут, поумнее. А он отсиживаться за спинами своих бойцов не намерен. В будущем в тылу не прятался, а здесь тем более не станет.

Взглянув на обалдевшего особиста, откровенно отвесившего челюсть, весело рявкнул, поправив каску:

– Младший лейтенант Зыкин, ну и чего застыл? За мной! Может, еще успеем притормозить дураков. А не успеем, так хоть подеремся напоследок. Бего-ом…

И первым выскочил из неглубокого окопчика, где располагались командный пункт и центр связи.

Поднявшаяся в атаку вторая рота успела пробежать не больше полутора сотен метров, прежде чем бойцов прижали к земле пулеметным огнем, за несколько секунд выкосив чуть ли не треть личного состава. «Ну, вот и ответ, собственно, – зло думал бегущий по полю комбат. Сзади гигантскими скачками несся Зыкин и орал что-то насчет опасности, немецких пулеметчиков и необходимости залечь. – В том-то и дело, что вторая. Куренок погиб вчера, его место занял один из взводных. Не сориентировался в обстановке, принял ошибочное решение, поднял людей. А фриц не идиот, сразу из оставшихся пулеметов причесал».

Поравнявшись с позициями первой роты, бойцы которой уже начали вставать, намереваясь поддержать атаку, выпустил над головой длинную, в половину магазина очередь и заорал, перекрывая выстрелы и грохот взрывов и срывая голос:

– Отходить, мать вашу за ногу! Запрещаю атаковать, всем отступать, согласно приказу! Передать по цепи – отступаем! Малыми группами, прикрывая друг друга! Выполнять!!! Под трибунал отдам, расстреляю! Отходим!

Красноармейцы провожали неожиданно появившегося на простреливаемой позиции комбата ошарашенными взглядами. Не ожидали. Да он и сам от себя не ожидал, если честно.

Откуда-то сбоку вывернулся лейтенант Степцов с круглыми, словно у совы, глазами, заорал в ответ:

– Тарщ капитан, куда вы, нельзя, убьют же! Ляжте, убьют! Да ляжте ж вы!

Кобрин хотел было выматериться в ответ, но лейтенант толкнул его в сторону, а сзади навалился Зыкин, опрокидывая на землю. Вовремя: буквально в полуметре ударила строчка пулеметной очереди, взлетели невысокие фонтанчики выдранной травы. Сорвавшаяся с головы каска – ремешок Сергей не затягивал, «СШ-40» – не навороченный шлем его бронекомплекта из будущего, если прилетит подарочек от противника, может и шею сломать – откатилась вперед и тут же дважды подпрыгнула, издав металлический звук.

Особист сполз с его спины, дернул за ремень портупеи и шумно задышал в ухо:

– Давай, Степаныч, двигай за мной. Вон воронка, метра три отсюда, там и укроемся.

– Какого…

– Ползи за мной, говорю.

Съехав следом за товарищем на дно неглубокой, едва уместились вдвоем, воронки, Кобрин длинно сплюнул. На зубах неприятно похрустывала невесть когда попавшая в рот пыль.

– Во, гляди, командир, как прилетело.

Сфокусировав взгляд, комбат с удивлением разглядел в руке товарища простреленную каску. Его собственную каску. И когда только успел прихватить, ее ж в сторону отбросило? Одно отверстие было аккуратным, просто круглая дырочка, окаймленная ободком отслоившейся краски, второе – продолговатая пробоина с загнутыми внутрь краями: пуля вошла под большим углом, но не срикошетировала. Выходные отверстия выглядели еще более впечатляюще. Да уж, окажись в этот момент внутри шлема его башка, сейчас уже остывал бы с разнесенной вдрызг черепушкой.

– Ладно. – Кобрин забрал у мамлея пробитую каску, надел на голову, с усмешкой подумав, что дважды снаряд в одну воронку не попадает. Чушь, разумеется, несусветная, даже самый слабенький тактический компьютер на раз-два докажет обратное, но многие отчего-то верят. – Спасибо, Витька, вовремя вы меня с лейтенантом притормозили. Но сейчас тормозить вредно для здоровья. Степцов жив?

– Живой, что ему сделается. К своим уполз.

– Вот давай и мы поползем, только осторожненько…

Земля мелко подрагивала от недалеких взрывов, со стен воронки пыльными ручейками осыпалась иссушенная тротилом глина: получившие новый приказ минометчики укладывали осколочные «подарки» перед носом атакующих фрицев, отсекая их и прикрывая отступление батальона. Гитлеровцы снова залегли, и вырвавшиеся вперед танки вынуждены были притормозить, опасаясь слишком оторваться от пехоты. Это позволило остаткам второй роты, от которой уцелела от силы половина, более-менее организованно отступить. Точнее, отползти. Да и «коробочки» помогли, отвлекая панцерманов огнем, к сожалению, не слишком прицельным. Хотя два из пяти оставшихся танков подбить удалось. Один фриц сгорел, второму разворотило ходовую. Но разворотило знатно, теперь проще на запчасти разобрать, чем чинить…

…Батальон отходил. Не так, чтобы все вышло в точности согласно первоначальному плану, но на этот самый план Кобрин, если уж начистоту, особо и не надеялся – слишком хорошо представлял возможности противника. Но большинство бойцов вывести удалось. С другой стороны, практически полностью уничтожить батальон пехоты и несколько десятков бронемашин (поврежденный и сгоревший автотранспорт никто даже не считал) – весьма неплохо для второго дня войны! Конечно, всю группу они не раздолбали, но затормозили надолго. Минимум до обеда, а может, и куда дольше.

Танкисты старлея Иванова до последнего прикрывали отступление, выйдя из боя всего с восемью машинами из шестнадцати. Сам ротный навечно остался в одной из полыхнувших «тридцатьчетверок». Кобрин видел, как это произошло: когда танку сбили гусеницу, экипаж мог покинуть машину и спастись, но остался на месте и продолжил вести огонь. Прежде чем их сожгли, танкисты успели сделать целых четыре выстрела, три из которых оказались удачными…

На уцелевшие танки погрузили раненых и остатки боеприпасов. Минометы же, как и планировал комбат, пришлось бросить, взорвав на позициях. Немцы, как и вчерашним утром, не преследовали, зализывая раны. Да и какое, на хрен, преследование, учитывая ТАКИЕ потери? Но шагающего в составе походной колонны Кобрина – ехать с ранеными на броне он отказался категорически, предпочитая оставаться рядом со своими бойцами, – отчего-то не покидало дурное предчувствие, что все еще отнюдь не закончилось. Ощущение приближения чего-то страшного угнетало; противный липкий страх ворочался в груди, путал мысли. Да, он боялся. Но не за себя, а за несколько сотен уставших солдат, за его батальон. Боялся – и не мог понять, что именно его волнует. И это злило и раздражало сильнее всего.

Зато когда в хвосте колонны заорали «Воздух» и над головой прошла, завывая двигателями, первая тройка пикирующих «Ю-87», все мгновенно встало на свои места. Исчез и страх. Фрицы вызвали-таки авиаподдержку. Укрыться на дороге было негде, а до кромки спасительного леса оставался еще почти километр.

– Рассредоточиться! Прочь от дороги! К лесу! – заорал Сергей, просто чтобы хоть что-то сделать.

Поскольку никакой команды бойцы не дожидались, прекрасно понимая, что происходит и чем это грозит, и начали разбегаться, едва заслышав вой самолетных моторов. Буквально секунду спустя за спиной сдвоенно грохнуло, затем еще раз и еще: убедившись, что цель обнаружена, немецкие пилоты начали бомбардировку…

Глава 7

23 июня 1941 года, вечер

Ужинать Сергею не хотелось абсолютно, однако он заставил себя съесть полбанки тушенки с хлебом, по твердости уже вполне способным соперничать с сухарем. Силы ему нужны. Еду принес вчерашний сержант из хозвзвода – как там его, Карпенко вроде? Смотри-ка, уцелел, молодец. Левая рука, правда, висит на перевязи, но выглядит ничего, бодро.

– Только это, тарщ капитан, чая сегодня нету и не будет. И сахару тож. Сгорели все припасы, бомба германская попала. – Красноармеец понурился, будто был лично виноват в случившемся. – Я вот вам водички попить принес, хорошая водичка, чистая и холодненькая. На хуторе колодец имеется, тама и набрали, – несмотря на чисто украинскую фамилию, боец смешно «окал».

– Спасибо, сержант, ступай. Хотя постой. Где пограничники расположились, знаешь? – Карпенко кивнул. – Добро. Пришли ко мне их командира, лейтенанта Авдеева, скажи, я зову. Выполняй.

Устало привалившись спиной к замшелому комлю, Кобрин прикрыл глаза. Да уж, денек выдался… неслабый. Врагу не пожелаешь. Хотя нет, глупость сказал. Ну, в смысле подумал. Вот кому-кому, а как раз фрицам он бы подобных деньков побольше пожелал. Как минимум семь в неделю и 365 в году. Чтоб жизнь медом не казалась.

После рокового авианалета, стоившего батальону почти полсотни бойцов и пяти из восьми оставшихся танков, они почти час отсиживались в лесу, приходя в себя и оказывая помощь раненым. Если честно, Кобрин, прекрасно знающий, КАКИЕ потери несли на марше советские войска в июне – июле 41-го именно от налетов люфтваффе, должен был признать, что батальон еще легко отделался. Нет, потери безусловно тяжелые, и погибших немыслимо жаль, но… та часть его разума, что отвечала за стратегический анализ ситуации и потому обязана была оставаться холодной, настаивала именно на этом. Всего три слова, собственно говоря: «Могло быть хуже». Да, могло. Но его бойцы – не зря он вчера перед отбоем толкнул короткую речь, в которой учил, как себя вести при появлении вражеских самолетов, – отреагировали именно так, как и требовалось. Проще говоря, начали разбегаться, не позволяя немецким пилотам атаковать скопления живой силы.

Пикирующий «восемьдесят седьмой» – чрезвычайно опасный противник, но он просто физически не может гоняться за одиночными целями: тупо не хватит ни бомб, ни боеприпасов к бортовому оружию. Потому основные потери батальон понес от первых сброшенных по «хвосту» колонны фугасок, после чего немцы перенесли основное внимание на танки, оказавшиеся для них куда более желанными целями. Вот и получилось, что благодаря танкистам им и удалось избежать катастрофических потерь. Три последние «тридцатьчетверки» успели добраться до опушки, с ходу вломившись в заросли, укрывшие боевые машины от немцев. Сбросив оставшиеся бомбы прямо на лес – скорее всего не столько надеясь куда-то попасть, сколько просто не желая возвращаться на аэродром с опасным грузом на пилонах, – «лаптежники» убрались восвояси. Наверняка отрапортовавшись по прилете о полном уничтожении колонны бронетехники противника и рассеивании живой силы: приписки на любой войне и в любой армии – дело абсолютно нормальное и привычное.

Прекрасно понимая, что «лаптежники» вряд ли вернутся, Кобрин распорядился погрузить тяжелораненых на уцелевшие танки и отправил их в сторону железнодорожного моста, до которого батальон не добрался от силы трех километров. Несмотря на потери, комбат не собирался менять планов: мост – слишком лакомая цель для фашистов, и уничтожить его категорически необходимо. Если, конечно, его уже не захватила какая-нибудь диверсионная группа. В принципе даже если и захватила – тоже небольшая проблема, силы пока есть, выбьют. До самого моста Кобрин гнал батальон в максимальном темпе, хоть преследования особо и не опасался – слишком велики оказались потери потрепанной мехгруппы. Это не вчерашний бой, сегодня фрицы по сусалам получили куда как сильнее. Они к подобному пока не привыкли, так что практически однозначно станут ждать подхода подкрепления. А вот оборонять ли его, перед тем как взорвать, Сергей пока не решил. Бойцы измотаны, много раненых, да и боеприпасы подходят к концу. Минометов опять же у них больше нет, а из пулеметов осталась только половина. Логичнее всего рвануть переправу к известной матери и уходить дальше на восток. Должны же они, наконец, повстречаться хоть с какой-то регулярной частью Красной Армии?!

Однако реальность, как оно обычно и бывает, внесла в первоначальные планы свои коррективы. Когда батальон добрался до места, возле моста уже шел бой, о чем Кобрину доложили высланные вперед разведчики, так что с ходу вляпаться в неприятности, к счастью, не получилось. Рассредоточив бойцов – местность была подходящей для скрытного сближения с противником, в 200 метрах от моста шоссе делало крутой поворот, стиснутый невысокими пологими холмами, – комбат выбрался с биноклем в руках на плоскую вершину одного из них. Чтобы разобраться в ситуации, хватило полминуты. Насчет немецкой разведгруппы он не угадал – ну, или это была какая-то очень нестандартная РДГ с силами усиления в виде двух танков и трех бронетранспортеров. Один из немецких танков и два бэтээра уже горели, как и одна из «тридцатьчетверок». Пара уцелевших «Т-34» маневрировали на берегу, пытаясь спалить оставшегося противника, который тоже на месте не стоял. Судя по всему, бой начался совсем недавно, буквально несколько минут назад, и пока не было понятно, на чьей стороне перевес. Наши не рисковали выехать на открытое пространство перед мостом, немцы тоже. Высадившиеся из транспортеров десантники – или диверсанты, кто их там разберет? – залегли на западной стороне, установили пулеметы и дожидались конца танкового боя.

«Очень мило, – хмыкнул себе под нос Кобрин, опуская бинокль. – Оно, конечно, не слишком спортивно, но что может быть приятнее, чем ударить в спину? А они просто напрашиваются. Пожалуй, пускай погранцы повоюют, у них с этими суками особые счеты».

Задачу лейтенант Авдеев понял с полуслова. И она ему, судя по выражению лица, понравилась. Наверное, даже очень, уж больно быстро справились: не прошло и десяти минут, как противник был уничтожен. Прижав фрицев пулеметным огнем с господствующей высоты, пограничники обошли их двумя группами с флангов и перебили. Заодно и последний броневик спалили, сначала расстреляв из пулемета передние колеса и двигатель, а затем забросав гранатами. Оставшийся в гордом одиночестве средний «Pz-IV» рванул было на помощь камрадам, но напоролся правой гусеницей на метко брошенную связку гранат и раскорячился поперек дороги. Предлагать немцам сдаваться пограничники не стали – просто сорвали гранатой башенный люк и закинули внутрь еще одну «РГ-33». Граната, как помнил из истории Сергей, – так себе, но фрицам хватило. В принципе пленный бы не помешал: узнать, кто они такие, было нелишним. Но останавливать бойцов Кобрин даже не собирался, несмотря на удивленный взгляд Зыкина. Чем больше трупов пришедших на родную землю врагов они увидят, тем лучше. Пусть верят в свои силы, пусть убедятся, что могут побеждать и побеждают! Ибо слишком много разочарований впереди. Да и за сгоревший вместе с ранеными танк стоило поквитаться.

Что делать с переправой, Сергей не знал: условное обозначение на карте – одно, а наблюдать в реале пусть и однопролетный, всего на одну железнодорожную колею, но вполне внушительный металлический мост – совсем другое. Взрывчатки у них нет, разве что из танковых пушек расстрелять? Хотя, что там ему полковник Шкенев насчет фугасов говорил? Вот именно. Еще бы грамотных взрывников отыскать. Выручил Зыкин. Услышав о проблеме, он хмыкнул и привел двоих немолодых красноармейцев, как выяснилось – минеров по военно-уставной специальности. Осмотрев подготовленный к «демонтажу» объект, бойцы вынесли вердикт: можно, конечно, и расстрелять, но надежней все-таки взорвать. Поскольку трех-четырех осколочных снарядов на каждую опору вполне хватит, а боеприпасы можно взять в подбитом немецком танке, который так и не взорвался, несмотря на заброшенную внутрь гранату.

Отдав приказ, комбат понаблюдал пару минут, как саперы готовят из трофейных унитаров фугасы, и отошел в сторону, напомнив, что больше 20 минут дать не может. Взрывники справились за 17. Переправив на восточный берег бойцов и обе «тридцатьчетверки» (идущий последним танк затащил на буксире на мост подбитую «четверку», как понял капитан, в качестве дополнительного повреждающего фактора), бойцы подорвали при помощи нескольких ручных гранат и бухты одолженного у связистов кабеля импровизированные заряды. Получилось не слишком эффектно внешне, но вполне эффективно: перебитые опоры подломились, и мостовой пролет, подняв неслабую стену брызг, рухнул в реку вместе с двадцатитонной тушей немецкого панцера.

Финальным аккордом прозвучал взрыв самого танка. Вошедшие во вкус саперы просто не могли оставить его без внимания, поскольку башня бронемашины так осталась торчать над водой. Да и устроить фрицам еще одну подлянку было нелишним. Теперь им не только мост восстанавливать, но и с развороченным корпусом «четверки» возиться. Хотя реку они, само собой, перейдут вброд, благо неглубоко. Хотя, как сказать перейдут: танки и бронетранспортеры-то, может, и переправятся, а вот автомашины – далеко не факт, особенно с пушками на прицепе. Заглохнут посреди реки, когда водичка движки зальет, – и все. Пока еще на буксире вытащат, а это – драгоценное время. Да и тот брод еще найти нужно.

Поглядев на повисшие над взбаламученной водой погнутые рельсы и отброшенную кверху погоном на мелководье танковую башню, Сергей удовлетворенно хмыкнул. И распорядился продолжить движение.

Несколько часов потрепанный батальон двигался в заданном ритме. Немцы не беспокоили – да и как, собственно? Между ними теперь целых два взорванных моста. Если и напорются на противника, то наступающего с другого направления, что, судя по карте, маловероятно: дорога-то одна. Первое время Кобрин еще сомневался в правильности собственных действий – может, все-таки стоило окопаться у моста и дать еще один бой? – но вскоре решил, что все сделал верно. Положить измотанный двумя днями боев батальон, оставшийся без серьезного вооружения и с минимумом боеприпасов, чтобы задержать фрицев максимум на полчаса? Ну уж нет, увольте, подобный идиотизм не для него. Безусловно, бывают ситуации, когда нужно стоять до последнего бойца и патрона, но – не сейчас.

Ближе к обеду наткнулись на длинную, в добрый километр, разбомбленную армейскую колонну, наверняка из состава или 6-го, или 11-го мехкорпуса. До передовой ребята так и не добрались. Да и какая там передовая? Как таковой линии фронта во второй день войны попросту не существовало.

Гитлеровские пилоты порезвились вовсю: грунтовка оказалась буквально забита сгоревшей техникой – танками, броневиками, автомашинами. Атаковали, видимо, не в один заход, поскольку неповрежденных машин попросту не было. Развороченные прямыми попаданиями и детонацией боекомплекта или попросту сгоревшие танки. Опрокинутые близкими взрывами искореженные бронеавтомобили. Разнесенные в клочья грузовики с противотанковыми пушками на прицепе, от некоторых из которых остались лишь искореженные рамы со смятыми ударной волной кабинами. Обгоревшие до металла черно-рыжие топливозаправщики. Сброшенный под откос санитарный автобус. Еще что-то вовсе уж неузнаваемое, разбросанное разрозненными обломками вокруг неглубокой воронки.

И еще густой, хоть ножом режь, запах.

Тяжелое, вызывающее тошноту амбре горелой человеческой плоти, перебивающее все остальные запахи: сгоревшего топлива, обуглившейся краски, превратившихся в холмики белого пепла резиновых бандажей опорных катков и автомобильных шин. И множество разбросанных вдоль обочин тел. Иногда целых, но чаще – в виде фрагментов, в которые превращали пытающихся спастись красноармейцев фугасные бомбы. Выживших не было: судя по всему, колонну накрыли на марше еще ранним утром. Уцелевшие ушли в лес, забрав с собой легкораненых, а тяжелые умерли от болевого шока или потери крови. Над обочинами вязко зудели вездесущие мухи, со всей округи слетевшиеся на этот пир смерти.

Война…

Остановив батальон, Кобрин оглядел столпившихся вокруг командира молчаливых бойцов. Стянул с головы фуражку и произнес глухим, неузнаваемым голосом:

– Смотрите. Запоминайте. На всю жизнь запоминайте. – Выждав несколько секунд, докончил: – Разойтись, осмотреть местность. Собрать боеприпасы, перевязочные пакеты и документы павших. Особенно документы. ЛОЗы[1] не трогать и не раскручивать, пусть с ними и похоронят. На все – десять минут. Выполнять.

– Товарищ капитан, – к Сергею подошел командир одной из «тридцатьчетверок». – Комтанка сержант Захаров. Разрешите обратиться?

– Уже обратился, – буркнул тот. – Чего тебе, сержант?

– Наши это. – Танкист кивнул в сторону дороги. – Из 7-й дивизии, я на башне знак тактический разглядел. Непонятно только, отчего легкие танки вместе со средними одной колонной шли. Неужели и везде так?!

– Не везде. Вот ты ж вроде живой? И немцам по морде надавал, и машину сохранил. Так что не везде. Потому отставить паникерские мысли и прочие пораженческие настроения, танкист!

– Есть отставить, – с кислой миной козырнул сержант.

– Что у тебя с горючкой?

– Хреново, – лаконично ответил тот, стягивая с головы шлемофон. Влажные от пота русые волосы прилипли к покрытому грязными разводами лбу. – Ежели с вашей скоростью двигаться, километров на семь от силы, может, даже и меньше. На медленную езду шибко много соляра уходит. Потом все. Заглохну.

– Понял. Вот что, сержант. Раненых перегрузи на второй танк, возьми на броню троих разведчиков и прокатись вперед, километра на три-четыре. Погляди, что да как. – Кобрин раскрыл планшетку, изучая карту. Показал танкисту: – Вот досюда примерно. Дальше не суйся. Если наших не встретишь, возвращайся, мы вот сюда двинем, запоминай. Видишь развилку?

– Так точно, вижу. А ежели встречу?

Кобрин задумался на несколько секунд:

– Тогда обрисуй им ситуацию, кто мы да откуда, и тоже возвращайся. Будешь дорогу показывать, – усмехнулся комбат. – Только в темпе, иди на максимальной скорости, так и безопаснее, и солярки меньше сожжешь. Понятно?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Валяй.

Спустя пять минут батальон двинулся вперед. К тому времени, когда красноармейцы добрались до отмеченной на карте развилки и свернули в сторону от главной дороги, идти по которой и дальше становилось слишком опасно, посланный вперед танк так и не возвратился. Кобрин не стал дожидаться разведки, отдав приказ продолжить движение, – если бы все прошло нормально, Захаров уже вернулся, время имелось. А раз не вернулся, логично предположить, что все пошло не по плану. Возможно, просто движок запортачил, соляра раньше срока закончилась или гусеница слетела – всякое бывает. Но могло произойти и кое-что похуже, потому рисковать не следовало.

Поначалу Сергей собирался идти до темноты, однако около восьми вечера разведчики обнаружили не отмеченный на карте заброшенный хутор, судя по состоянию домов и подворий, покинутый жителями несколько десятилетий назад. С точки зрения человека из далекого будущего, подобное настораживало – в привычных Кобрину мирах люди не бросали жилье просто так. Но, переговорив с контрразведчиком и пограничником – оба уверили его, что в этой местности таких поселений, заброшенных еще после Гражданской, встречается довольно много, – комбат решился остановить батальон на ночевку. Настояв, правда, чтобы бойцы разместились в лесу, в нескольких сотнях метров от околицы. Продолжить движение он собирался часа за два-три до рассвета, как и прошлой ночью, – капитан искренне надеялся завтрашним утром соединиться с регулярными частями РККА. Поскольку «партизанить» и дальше смысла не видел: личный состав измотан, много раненых, которые пока держатся, но вот именно, что пока. Патронов у бойцов на полчаса боя, последние гранаты истратили возле моста, а из артиллерийской поддержки – один танк с двумя десятками снарядов в боеукладке. И запасом горючего от силы на полдесятка километров.

Разместив батальон, капитан вызвал ротных и взводных, как и вчера потребовав первым делом составить поименные списки погибших. Отпустив подчиненных, собрался немного передохнуть, но вначале сержант Карпенко принес еду, а затем прибыл вызванный им бывший командир заставы. Ну и Зыкин в довесок, разумеется, куда ж без него? Выглядел пограничник куда лучше, чем вчера: несмотря на тяжелый день, немного оклемался от контузии. А после боя у моста еще и духом воспрянул – ну как же, размолотил вместе с боевыми товарищами почти взвод немцев, не потеряв ни одного бойца даже раненым! Плюс броневик и танк на свой счет записал.

– Вызывали, тарщ капитан? – Похоже, лейтенант собрался занять строевую стойку, что с точки зрения сидящего под деревом с пустой консервной банкой в руке комбата выглядело достаточно нелепо, и Сергей лишь махнул рукой:

– Да не тянись ты, присядь. Ел хоть что-то?

– Так точно, – удивленно ответил пограничник, не удержавшись от встречного вопроса: – А почему вы спрашиваете?

Усевшийся на землю рядом с погранцом особист понимающе ухмыльнулся, ответив вместо комбата:

– Да потому, Андрей, что жрать нам больше нечего. Так что завтра на голодный желудок воевать станем. Кончились харчи. Верно говорю, Степаныч?

– Угу, именно так. Завтра нам позарез нужно соединиться со своими. Витя, сколько боеспособных бойцов осталось?

Контрразведчик ответил сразу – успел собрать информацию, как Кобрин и приказал с час назад:

– Почти 570 красноармейцев плюс полсотни пограничников. Но боеприпасов почти нет, по три-четыре десятка патронов на ствол да по две ленты на пулемет. Это с учетом того, что у разбомбленной колонны собрали. Плюс двадцать три выстрела к танковой пушке, из которых половина – бронебойные. Все. Если вдруг что, с полчаса продержимся, не больше. Потом только врукопашную – прикладом, штыком да лопаткой немца бить.

– Про мат забыл, – буркнул комбат. – Это тоже оружие. Ладно, глядите.

Кобрин разложил перед командирами карту:

– В целом ты прав. Потому решаю так: лейтенант Авдеев и часть его бойцов от боевого охранения освобождаются, как и наши оставшиеся в строю разведчики. Четыре часа на отдых. Затем выдвинуться тремя группами вот сюда, сюда и сюда, произвести разведку на глубину до пяти километров. При обнаружении в бой с противником не вступать ни при каких обстоятельствах, за исключением невозможности скрытно отступить. Мне необходимо точно знать, где, мать их, наши войска! Хоть какие-то. И какого хрена я с ними вторые сутки не могу повстречаться! Задача ясна? – Пограничник кивнул. – Вопросы?

Авдеев помотал головой.

– Тогда ступай отдыхать, Андрюха. Да, вот еще что: если какую из групп обнаружат и начнут преследование, чаще менять направление, запутывать врага, в расположение батальона не возвращаться, пока не оторветесь.

Дождавшись, когда лейтенант уйдет, Зыкин хмыкнул:

– Слушай, Степаныч… ты ж сам говорил, что нам на помощь войск второго эшелона рассчитывать нечего?

– Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Но, во-первых, это было вчера, а во-вторых… во-вторых, Витя, я сейчас вовсе не про них. Понимаешь, я ни разу не стратег из Генерального штаба и обстановку на фронте вижу исключительно с земли, – мельком подумав, что крайняя фраза звучит весьма двусмысленно, Сергей невесело усмехнулся – да уж, от орбитальных разведданных он бы сейчас не отказался. Эх, да какая там на фиг «орбита», ему б хоть парочку беспилотников с автономностью часов в пять! И тактический планшет для приема разведданных!

– А вижу я достаточно странную ситуацию, которая с нами возникла: из-под первого удара мы ушли, это факт, заодно и немцев пару раз неслабо притормозили. Особенно во второй раз. Но и до наших, так уж выходит, не добрались. Вот и зависли, словно в вакууме. Где немцы, где наши? То ли фрицы сильнее, чем я ожидал, отстали, то ли наши не менее сильно с контрнаступлением тормозят. Короче, хрен разберешься. Очень я, товарищ младший лейтенант, подобной неопределенности не люблю. Аж до усрачки.

Помолчав – да Сергей в принципе и не ждал никакого ответа, – Зыкин тяжело вздохнул:

– Хреновый из меня начштаба, Степаныч. Почти ни хрена не понимаю. Нет, в целом-то – да, а вот в частности…

– Так другого-то все равно нет! – фыркнул Кобрин. – Так что изволь соответствовать. Да шучу я, шучу, не напрягайся. Журнал боевых действий вон заполняешь? Уже хорошо, пригодится. Собственно, я не столько с тобой советуюсь, сколько просто размышляю. Нужно ж мне хоть с кем-то поговорить? Сам с собой как-то не привык, сумасшествием попахивает. А ты, Вить, мужик умный, особенно с виду.

– Очень смешно, – надулся лейтенант. Ненадолго, впрочем:

– Слушай, комбат, а вакуум – это что такое? И почему мы в нем зависли?

Сергей несколько секунд глядел на товарища, осмысливая вопрос, затем ответил с абсолютно серьезным лицом:

– Вакуум – это, согласно данным передовой советской науки, безвоздушное космическое пространство. Вон там. – Капитан дернул головой в наливающееся ночной темнотой небо.

– А зависли-то мы почему? Мы ж сейчас вроде как на земле, а не в космосе?

– Да просто выражение такое. Литературное. Метафора. Ну, как бы тебе попроще объяснить? Неопределенность, короче говоря. Неизвестность. Понял?

– И всего-то? – разочарованно протянул Зыкин. – А я уж подумал… космос там, все дела. Ну, и хрен с ним, все одно в космосе никакой жизни нет и быть не может. Фантастика все это, как у этого, который про революцию на Марсе писал. Жаль, фамилию забыл.

– Угу, какая уж там жизнь, в вакууме, – согласился Кобрин, с трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться. Эх, знал бы ты, парень, откуда я сюда попал! – А писателя того Алексеем Толстым звать. «Аэлита» роман называется, стыдно не знать.

– Ага, точно. Ладно, на-ка, вот, глотни, – неожиданно произнес контрразведчик, протягивая самую обычную солдатскую фляжку. – От нервов помогает.

– Спирт? – не особенно и удивился Кобрин. – Откуда?

– Оттуда… – буркнул Виктор, отводя взгляд. – У дороги, где немцы нашу колонну пожгли, нашел. – Помяни бойцов, страшную смерть приняли. И наших павших тоже, и танкистов. Всех.

Кобрин кивнул, молча приняв из рук товарища глухо булькнувшую емкость. Открутив крышечку, сделал пару глотков. Горло перехватило спазмом, обжигающий комок ринулся вниз по пищеводу – неразбавленный спирт Сергей, как ни странно, пил впервые в жизни. Да, собственно, и разбавленный тоже. И в офицерском училище, и на фронте – на ТОМ фронте – он особенно на алкоголь не налегал. Хотя многие боевые товарищи только этим делом стресс после боев и снимали. Охладив пылающее горло недопитой водой из кружки, комбат шумно продышался. В желудке стало горячо, зато по телу растекалось приятное тепло.

Зыкин глядел с искренним удивлением:

– Ты чего, командир? Вроде как впервые в жизни спиртяшку пьешь?

– Отвык, – коротко буркнул тот, не собираясь вдаваться в дискуссию, – только этого не хватало. – Давно не прикладывался.

– Бывает, – мазнув по лицу командира внимательным взглядом, философски согласился Зыкин, забирая флягу. Хм, похоже, Кобрин только что слегка прокололся, чем удивил особиста, лучше знавшего привычки реципиента. – Ладно, Степаныч, пошел я по бойцам пройдусь. А ты это, спать ложись, хреново выглядишь. Отдохнуть тебе нужно.

* * *

Сны Кобрину снились редко, практически никогда. Но сегодня оказался один их тех дней, которые под определение «никогда» не попадали. И он снова, как уже бывало пару раз, вернулся на Вирджинию, планету, на поверхности которой новосозданные Сухопутные войска получили боевое крещение, впервые столкнувшись с местной армией. Весьма неслабо подготовленной и вооруженной по последнему слову техники. И, самое главное, прекрасно знающей о вторжении – вплоть до точек высадки войск, их численности и боевом оснащении…

Засевшего в штабе контртеррористической операции «крота» вычислили быстро, но высадившимся на поверхность бойцам штурмовой бригады от этого оказалось ни жарко ни холодно. Противник позволил им приземлиться – наземные комплексы ПВО-ПКО раздолбали атмосферники, а орбитальную оборону Флот вынес с максимальной дистанции еще вчера, не жалея ни обычных средств, ни спецбоеприпасов, – однако же приготовил нехилую ответку в виде нескольких засад по ходу предполагаемого движения. Ну, не приземлиться, конечно, а «припланетиться» или, что вернее, «привирджиниться». Однако подобные словоформы в обиход так и не вошли, и высадка на поверхность любой планеты по старинке называлась «приземлением» или «высадкой». Хоть до прародины человечества отсюда было почти десять световых лет.

Роту Кобрина, погоны которого тогда украшали две скромные лейтенантские звездочки, вместе с остальным батальоном зажали на марше. Красиво зажали, прямо в длиннющем, километра в полтора, ущелье, по обе стороны которого вздымались практически отвесные скалы. Постоянно барражирующие над головой беспилотники – разведывательный и пара боевых, оснащенных блоком искусственного интеллекта и ракетами «атмосфера – поверхность», ничем помочь не смогли. Разведчика загасили при помощи портативной станции РЭБ, и он благополучно грохнулся где-то в горах. А боевых дронов, едва успевших выпустить по нескольку ракет, головки самонаведения которых, впрочем, так и не успели захватить цель, «оглушенные» все тем же радиоэлектронным ударом, сшибли плазмой из одноразовых зенитных комплексов. И затем ударили по колонне ослепших и лишенных воздушной поддержки федералов.

Вызвать авиаподдержку они не могли – связи по понятным причинам не имелось в принципе. Оставалось надеяться, что отслеживающие ситуацию с орбиты наблюдатели все же поймут, что что-то пошло не по плану, и пришлют штурмовики. Но и тут «сухопутам» не повезло, причем даже без участия местных инсургентов: над ущельем проходил грозовой фронт, снизивший эффективность орбитального контроля почти до нуля. Приходилось полагаться только на себя и выучку бойцов. Хотя откуда ей взяться, той выучке?

Виртуальный тренажер и полевые учения – здорово, конечно, но не заменят реального боевого опыта, хотя по меркам XX века готовили их весьма серьезно. Кроме виртуальных 4D-тренажеров с эффектом полного погружения бойцы сражались с боевым оружием против роботизированных боевых платформ, управляемых тактическим компьютером. Отрабатывались бои в наступлении и в обороне, при этом противник вооружался нелетальным оружием по типу древнего пейнтбола, но стреляющим на дистанции до километра. Увернуться от зарядов такого оружия было невозможно, а от травм бойцов спасали бронекостюмы. Имитировался даже огонь артиллерии и бронетехники. Автоматика танков-роботов безошибочно укладывала снаряд на расстоянии не ближе метра от человека, а разлетающиеся поражающие элементы в точности соответствовали разбросу осколков. Попадая в цель, каждый такой «осколок» помимо чисто кинетического воздействия еще и генерировал временно парализующий ту или иную часть тела электрический разряд, имитируя ранение. Пострадать от дружественного огня бойцы тоже не могли: процессоры штурмовых винтовок были напрямую сопряжены с чипом боевого шлема. В случае захвата прицельной системой кого-то из своих, винтовка просто принудительно вставала на предохранитель. И все же, несмотря на столь серьезную подготовку, боевым опытом это было никак не назвать…

Короче говоря, к тому моменту, когда штаб понял, что происходит, и прислал помощь, от батальона осталась от силы пятая часть. Практически лишь те, кто забился в скалы, спасаясь от плазменных ударов, взрывов ракет с гипербарическими БЧ и гиперзвуковых скорострелок инсургентов.

В числе уцелевших оказался и получивший легкую контузию и сотрясение мозга лейтенант Кобрин – приложило ударной волной близкого разрыва о скалу. Несмотря на свой первый бой, Сергей отчего-то сразу понял, чем все закончится. Увидев, как одна за другой вспыхивают бээмпэшки первой и третьей роты, наглухо запирая колонну в узком ущелье, он отдал приказ и десанту, и экипажам покинуть боевые машины и укрыться в каменных развалах, врубив на максимум силовую защиту и маскировку бронекомплектов. До укрытий добрались немногие, и все же потери роты Кобрина оказались наименьшими в батальоне. Награды за «вирджинскую мясорубку», как окрестили с треском провалившуюся десантную операцию позже, он не получил. В отличие от погибших, каждого из которых посмертно наградили медалью «За отвагу» и орденом Воинской Славы. Но, выписавшись из госпиталя, где провалялся почти две недели, с удивлением узнал, что стал старлеем.

С мятежной же планетой поступили жестко и показательно: дав местному правительству сутки на тотальную эвакуацию гражданских, за несколько дней полностью раздолбали орбитальными ударами и высотными бомбардировщиками все центры сопротивления вместе с сопутствующей инфраструктурой. Обычными боеприпасами, разумеется, – загрязнять долгоживущими изотопами поверхность планеты земного типа первого класса никто не собирался даже теоретически. Только высокотемпературная плазма и старые добрые ОДАБ, по большому счету ничем не уступающие тактическим ядерным боеголовкам. Вирджиния пала, но вскоре вспыхнуло в других системах. Причем складывалось впечатление, что мятежи оказались подготовлены заранее и управлялись из некоего единого «штаба»…

Тогда Сергею казалось, что подобные разгромы больше никогда не повторятся. Но он ошибся. Они повторились. Сначала еще в нескольких мирах, внезапно пожелавших стать независимыми и избавиться от «контроля центра», а затем здесь, в далеком прошлом. Сейчас… сейчас кто-то тряс за плечо дрыхнувшего на госпитальной койке Кобрина – видимо, снова проспал утренний обход и сейчас получит нагоняй от дежурной медсестры, миловидной Линды, с которой Серега попытался закрутить ни к чему не обязывающий романчик, но получил решительный отворот. Весьма решительный, почти час хромал, широко расставляя ноги. Вот только голос у девушки отчего-то оказался мужским и смутно знакомым:

– Подъем, командир, почти три часа, скоро светать начнет. Разведка вернулась, интересные сведения принесла.

Глава 8

24 июня 1941 года

Стремительно вырвавшийся из объятий сна Кобрин дернулся – и охнул от боли в спине и затекших от долгой неподвижности мышцах. Ну, еще бы, проспал почти пять часов в полусидячем положении, привалившись к древесному стволу. То ли накопившаяся за эти дни усталость сказалась, то ли особистский спирт подействовал. Но голова, как ни странно, абсолютно ясная, да и сна ни в одном глазу – выспался-таки.

– Что случилось?

– Не паникуй, Степаныч, – усмехнулся Зыкин. – Проснулся? Вот и ладно. Пока ничего не случилось, но одна из разведгрупп засекла немцев. Недалеко от нас, и трех километров не будет.

– Остальные группы? – деловито спросил комбат, прикинув, что по времени возвратиться должны были все.

– Пока не вернулись, но с час назад охранение слышало выстрелы в нескольких километрах отсюда. Ночью тихо, звуки далеко разносятся. Похоже, бой там шел, короткий, правда. А уж наши ли то стреляли или нет – неизвестно.

– Понятно, – поднявшись на ноги, Сергей наскоро размялся, разгоняя застоявшуюся кровь. Затянул ремни портупеи, оправил гимнастерку. – Ладно, пошли к разведчикам, послушаю, что расскажут.

– Пошли, – согласился лейтенант. И чуточку обиженно добавил: – Только я и сам рассказать могу. Немцев примерно неполный батальон, мотострелки. Из брони только полугусеничные транспортеры, как там ты их называл? «Ганомаги»? Остановились на ночевку. Пока дрыхнут, но с рассветом наверняка продолжат движение. И что-то мне подсказывает, что это наши вчерашние знакомые. Недобитки, усиленные подошедшим подкреплением.

– Это еще почему? – искренне удивился Кобрин. – У них что, на лбу написано? Или транспаранты развешаны?

Зыкин усмехнулся:

– Легкораненых много, видать, не стали в тыл отправлять. И часть техники побитая, особенно грузовики. Где пулями, где осколками. Нет, понятно, что не мы одни тут воюем, но вот, кажется мне, что это именно они.

– Витя. – Кобрин наконец понял, что показалось ему странным в тоне товарища. – Харе скрытничать, выкладывай, что узнал?

– Ну, вот, а я-то хотел сюрприз сделать… – расстроился контрразведчик. – Пленного наши приволокли, пехотного унтера. Живот ему прихватило, вот он в кустики и отошел, там и спеленали. Я ихний язык чуток знаю, перебросился парой фраз. Он и рассказал, что вчера утром они попали на переправе в русскую засаду. И про танки все верно описал, и про минометный обстрел, и про второй взорванный мост тоже. Там они, кстати, разделились, эти сюда двинулись, той же дорогой, по которой мы шли, остальные куда-то в сторону свернули, я не выяснял. Так что точно они, стопроцентно! Между прочим, немцы считают, что нас чуть ли не дивизия была, о как! И танков до батальона. Кстати, ту мехгруппу, что мы громили, усилили, тут ты вчера верно рассудил. Они так у первого моста и просидели, вперед не рыпаясь, пока основная часть войск не подошла.

– Интересно, – задумчиво протянул комбат. – Даже очень. Пошли быстрее, хочу сам с ним поговорить.

– Понравился сюрприз? – с гордостью, будто это он самолично и притащил «языка», осведомился особист.

– Сюрприз – да. А вот такое соседство – нет. Ты хоть понял, в чем суть?

– Э… в смысле?

– Да в том, Витя, что мы уже почти в немецком тылу, блин, вот в чем! Если они нас догнали и на ночевку стали, значит, завтра… тьфу, ну то есть уже сегодня, нам придется уже не просто на соединение со своими идти, а из окружения выходить!

Судя по вытянувшейся физиономии Зыкина, подобные мысли в его голову просто не приходили. Поэтому и реакция оказалась вполне предсказуемой: особист длинно и заковыристо выругался. И остаток дороги протопал молча, раздраженно загребая сапогами ни в чем не повинные перепревшие листья.

Допрос пленного много времени не занял – унтер-офицер с типично немецким именем Ганс и говорящей фамилией Кригер[2], от которого отчего-то едва заметно попахивало дерьмом, был подавлен и до смерти перепуган. Чем не слишком соответствовал его боевой фамилии. Потому на задаваемые Кобриным вопросы отвечал охотно, даже не собираясь что-либо утаивать. В принципе понятно: сначала идешь, позевывая, в кустики по большому и важному делу, чувствуя себя солдатом победоносной германской армии, покорившей половину Европы, затем неожиданно получаешь по морде – вон какой фингалище на месте левого глаза – и в итоге оказываешься пленным со скрученными за спиной руками, которого куда-то тащат по страшному ночному лесу. Есть от чего перепугаться и упасть духом. Только и остается надеяться на то, что большевики придерживаются конвенции о военнопленных.

Со слов унтера, оказавшегося водителем одного из грузовиков, выходило, что он и его товарищи и на самом деле из состава той мехгруппы, с которой красноармейцы воевали вчерашним утром. Сам он в бою якобы не участвовал, оставаясь при машине. Скорее всего так и было, хотя насчет последнего фриц явно приврал: наверняка при первой же возможности драпанул от дороги куда подальше и героически отсиживался в зарослях, пока не перестали стрелять. Впрочем, не суть важно: куда больше Сергея интересовали потери противника и его дальнейшие планы. Услышав первый вопрос, немец совсем пригорюнился и с тяжелым вздохом сообщил, что группа потеряла, главным образом от минометного огня и пулеметов, почти батальон убитыми и ранеными разной степени тяжести. Потери в бронетехнике тоже впечатляли, составив несколько десятков танков, самоходных установок и бронетранспортеров. Его авторота пострадала меньше всего, поскольку шла в самом хвосте колонны, и их потрепало только несколькими случайными разрывами. Тяжелых раненых и тех, кому требовалась стационарная помощь, отправили в тыл, легким помощь оказывали на месте. С расчисткой дороги провозились почти полдня, за это же время прибывшая инженерно-саперная рота навела понтонную переправу, по которой гитлеровцы и перебрались на восточный берег. Но движение продолжили только после подхода основной части войск.

Добравшись до второго взорванного моста, снова остановились и почти час искали подходящий брод, поскольку второго комплекта понтонов не имелось, а дожидаться, пока их подтянут, было слишком долго. Именно тогда командиру мехгруппы полковнику фон Мейеру (фамилия комбату ни о чем не говорила, никакой информации о нем у Сергея не было) пришлось признать, что до темноты они уже никак не успевают выйти в заданную точку. Переправившись – как и предполагал комбат, часть автомобилей при этом благополучно заглохла посреди реки, и их пришлось вытаскивать танками, что еще больше задержало немцев, – он зачем-то разделил группу.

Заинтересовавшийся столь неожиданным решением Кобрин задал несколько уточняющих вопросов, однако тут фриц ничем помочь не мог – попросту не знал. Может, приказ получил, поскольку машина радиосвязи уцелела, может, высланная вперед разведка принесла какие-то неведомые унтеру данные. Меньшая часть, в состав которой входил и автобат Ганса, почти в точности повторила путь красноармейцев, разве что не стала никуда сворачивать. Куда направились основные силы, шофер же просто не знал, чему Сергей вполне верил. Эх, ребята, мысленно обратился он к разведчикам, что ж вы какого-нибудь лейтенанта не притащили? Хотя вряд ли оный лейтенант стал ночью в кустиках нужду справлять, даже если б и живот скрутило.

Заверив «герра советского офицера», что это все, что он может рассказать, Кригер попросил воды. Заодно робко поинтересовавшись, считается ли он официальным военнопленным, на которого распространяются все соответствующие статьи Женевской конвенции? Кобрин распорядился развязать фрицу руки и напоить, заверив, что его жизни ничего не угрожает. А про себя подумал, что на самом деле даже понятия не имеет, что с ним делать дальше. Не с собой же тащить? Пристрелить бы тихонько, но бойцы не поймут – сейчас всего только третий день войны, не насмотрелись еще на зверства доблестных солдат рейха и прочих карателей, после которых и отношение к пленным изменилось в соответствующую сторону. Да, пожалуй, не стоит будоражить людей раньше времени, еще разговоры ненужные пойдут. Все-таки расстрелять безоружного пленного и добить после боя раненого противника – совсем не одно и то же… Короче, нужно Зыкина озадачить, пусть сам решает. Контрразведчик же он, в конце концов? Значит, и пленный по его ведомству проходит. А у комбата и своих проблем хватает.

– А здорово ты по-ихнему шпаришь, не чета мне! – уважительно сообщил Зыкин, когда пленного увели. Вроде бы уважительно, но что-то в его голосе Сергею активно не понравилось. Комбат мысленно выругался. В училище Минаев, как и все будущие кадровые командиры РККА, изучал язык потенциального противника, но вряд ли хоть кто-то из выпускников достиг разговорного уровня Кобрина, прошедшего углубленный курс гипнообучения. Да, об этом он как-то не подумал, нужно было хоть фразы подубовее, что ли, строить, делая вид, что с трудом подбирает нужные слова. Не то чтобы он именно прокололся, но вышло как-то нехорошо.

– В училище изучал, как и все, – как можно более равнодушно пожал он плечами. – Просто у меня еще со школы склонность к иностранным языкам. Легко даются, куда лучше, чем математика, например. Да и на память не жалуюсь. А что? Думаешь, проглядел во мне германского шпиона?

– Да пошел ты в жопу, Степаныч! – вполне искренне возмутился особист. – Тоже мне нашелся шпион недоделанный! Просто удивился.

– Люди твоей специальности, Витя, просто так ничего не делают, – широко ухмыльнулся Кобрин. – И уж точно ничему не удивляются. Ладно, проехали. Никакой я не шпион, честно-пречестно.

– Проехали – так проехали, – насупился товарищ. – Хоть и непонятно, куда именно. Только ты болтай меньше, Иван, добро? Еще услышит кто, стуканет из лучших побуждений, как к своим выберемся, огребем по полной. Причем оба.

– Ну, извиняй, Витя. Кстати, насчет выхода к своим – чего делать будем? – Комбат раскрыл на коленях планшет, вытащил фонарик. Хоть он и включал его нечасто, батарейки за двое суток почти полностью разрядились, и свет стал тускло-желтым. Да уж, как они вообще с такими энергоэлементами живут?! Каменный век, честное слово.

– Вот гляди, мы тут, а немцы, если разведка ничего не напутала, – здесь. Если затемно выступим, обойти их ни разу не проблема, но тогда фрицы окажутся у нас за спиной со смешным отрывом по времени и расстоянию. Дорога-то одна, а по лесу целый батальон вести, да с ранеными – сам понимаешь. Танк опять же бросить придется. Что думаешь?

Мамлей Зыкин, сосредоточенно морща лоб, молчал почти минуту. Затем неожиданно весело выдал:

– Знаешь, Степаныч, а я за эти дни, похоже, в тебе разобрался! Да не хмурься ты, я ж насчет тактического планирования или как там это у вас называется? Никаких намеков.

– А до того, значит, ты меня плохо знал? – усмехнулся в ответ Сергей. И, покопавшись в памяти реципиента, добавил: – Мы ж больше трех лет вместе служим?

– Да не о том я, сказал же! Просто, вот ты мне вопрос задал, хотя прекрасно понимаешь, что начштаба из меня – как из навоза пуля. И совет тебе никакой не нужен, поскольку ты уже все для себя решил. Хочешь угадаю, что именно?

Кобрин заинтересованно кивнул: «валяй, мол».

– А решил ты, товарищ капитан, на этих немцев внезапно напасть да транспорт захватить. И с ветерком к нашим рвануть. Потому что с ранеными да голодными бойцами нам далеко не уйти, а у танка соляры аж на пару километров осталось. Ну угадал? – Зыкин торжествующе взглянул на комбата.

– Угадал, Витя, – не стал спорить тот. – Только сомневаюсь, что выгорит. Боюсь бойцов зря положить. – Сергей невесело вздохнул. – И вчера, и позавчера – вот ни секунды не колебался, знал, как правильно поступить. Но вот сегодня – сомневаюсь. А сомневаться я, Витя, должен тебе заметить, терпеть не могу. Вот так-то, лейтенант. Кстати, ты прав, мне не совет нужен, а скорей моральная поддержка.

Зыкин взглянул в упор. Глаза особиста были серьезными и холодными:

– А вот не нужно сомневаться, товарищ капитан. Все ваши прошлые решения оказались правильными и привели к победе над вторгшимся на нашу землю противником. – Неожиданно хлопнув комбата по плечу, особист ободряюще улыбнулся и докончил прежним тоном: – Когда атакуем, Степаныч?..

* * *

Обершутце[3] Курт Ланге, не скрываясь, зевнул. И, мгновение поколебавшись, не менее громко испортил воздух. Бояться было некого и нечего – проверяющий посты нудный придира лейтенант Леманн, чтоб ему заболеть гонореей в первом же полевом борделе, уроду, только что отвалил, убедившись, что часовой не спит, и прочитав дежурную лекцию о коварстве противника и необходимости соблюдать бдительность. Дежурить Курту довелось в самое паршивое предрассветное время, когда особенно сильно хочется спать. Нет, Леманн точно мудак. Отомстил-таки за тот случай в Польше, дерьмо собачье! Ну, да и хрен с ним, меньше часа до побудки осталось, а на марше он покемарит пару часиков на чехлах в кузове грузовика. А лейтенант? Придет время, он ему тоже как-нибудь подгадит.

Лениво оглядев окрестности, обершутце поддернул на плече ремень карабина и снова зевнул. Небо на востоке уже посветлело, однако тени под крайними деревьями недалекой лесной опушки от этого лишь сгустились, почернели, будто насыщаясь отступающей ночной темнотой. Еще и легкий туман опустился. Как ни напрягай глаза, ничего не разглядишь. Да и чего там высматривать? Русских? Так после вчерашнего боя они наверняка драпают со всей возможной скоростью на восток. Правда, прошлым утром большевики им неплохо вломили, перебив кучу солдат и техники. Что ж, это война, всякое бывает. Тем более Ланге твердо убежден, что это – не более чем единичный случай, досадная случайность и дальше все пойдет как по маслу. Чем эти самые монголоиды, как называет их ротный, отличаются от тех же французов или поляков? Воюют так же плохо, потому даже смешно думать, что им удастся хоть на день затормозить неумолимый стальной каток блицкрига. Еще до осени вермахт, как и обещал великий фюрер, вступит в их дикую Москву, где и будет подписана капитуляция. А может, и подписывать никто ничего и ни с кем не станет, просто перебьют всех унтерменшей – и аллес. Много чести, еще подписывать с ними что-то! Наверняка они даже еще тупее, чем очкастый зануда Леманн.

«Кстати, а вот интересно, как у них тут с борделями? – вспомнив про лейтенанта, Курт вспомнил и свое пожелание, касающееся гонореи, и его мысли плавно переключились на более привычную и приятную тему: – Будет, как в Польше и во Франции или как-то иначе? Парни говорили, что русские женщины вроде бы ничего с виду, но вот каковы они в койке? Нужно будет провентилировать этот вопрос, а то уже несколько дней ни одной бабы, аж между ног зудит. Главное, кондомами запастись, иди, знай, что можно от этих дикарок подхватить».

Стоп, а это еще что за Scheiße? Ланге напряг глаза, пытаясь разглядеть что-то в предрассветной темноте. Вроде бы от опушки в его сторону беззвучно движется какая-то тень. Нет, уже две тени. Три. Десяток… или больше? Пятьдесят метров, тридцать, двадцать. Уже можно расслышать глухой топот множества ног. Это ему кажется или все происходит на самом деле? Да что за…

Торопливо сдернув с плеча карабин, обершутце рванул затворную рукоять. Если он не спит, если происходящее ему не привиделось от усталости, нужно подать сигнал. Затвор привычно лязгнул, загнав в казенник первый патрон, палец лег на спусковой крючок. Может, все же окликнуть сначала?

– Halt… – крик завяз, так и не родившись, в сведенном судорогой горле, когда чья-то ладонь зажала рот, а под лопатку с легким хрустом вошло что-то плоское и холодное. На миг стало очень-очень больно, захотелось заорать, но сознание уже покидало падающее на землю тело. Ланге не видел, как одна из вынырнувших из тумана теней, в реальности оказавшаяся бойцом в красноармейской форме, на миг остановилась, пронзив его грудь примкнутым к винтовке штыком, и побежала дальше, перепрыгнув через труп.

И почти сразу же со всех сторон часто захлопали самозарядные винтовки пехотинцев и гулко зарокотали ручные пулеметы погранцов. Ни один из часовых так и не успел подать сигнала тревоги: разведчики отработали четко. По ушам ударил мощный рев танкового дизеля, и вырвавшийся из тумана стальной монстр ворвался в лагерь. Грохнула пушка – и стало значительно светлее: снаряд попал в топливозаправщик, из соображений безопасности стоящий вместе с собратьями в стороне от палаток. Автоцистерна полыхнула, выбросив вверх и в стороны огненный смерч, секундой спустя растекшийся по земле озером жидкого пламени. Ручейки горящего топлива торопливо, будто боясь опоздать, побежали к соседнему автомобилю, из продырявленной осколками цистерны которого вовсю хлестал бензин. Мгновение – и вверх рванулся еще один гудящий столб огня, отбросивший на землю изломанные тени.

Убедившись, что на стоянке заправщиков начался сущий хаос, «тридцатьчетверка» набрала скорость, проходя лагерь по линии палаток. Скошенный лоб бронемашины один за другим подминал брезентовые шатры, выбраться из которых успевали считаные единицы гитлеровцев. Но и те, кому это удавалось, в большинстве своем падали, сраженные пулями, едва пробежав несколько метров. Белое нижнее белье не успевших натянуть форму немцев было отлично заметно в темноте. И пули атакующих пехотинцев все чаще и чаще находили свои цели, с глухим чавканьем пятная исподние рубахи алыми пятнами.

Промчавшись вдоль всего лагеря, танк развернулся и продолжил рейд смерти, давя гусеницами второй ряд палаток, из которых выскакивали перепуганные до смерти, полусонные и оттого мало что соображающие немцы. Позади «тридцатьчетверки» нелепым шлейфом тащился намотавшийся на ведущий каток измочаленный и заляпанный кровью обрывок брезента. Потемневшие от крови траки влажно отблескивали в свете пылающего бензина. Грохотали оба пулемета, и курсовой, и спаренный, и те, кому не посчастливилось увернуться от пули, падали под гусеницы. Мертвой хваткой вцепившийся в рычаги управления механик-водитель последнего танка погибшей роты боялся только одного: потерять гусеницу, уж больно много всего набилось в ходовую. О том, чего именно набилось, он старался не думать вовсе, уж больно тошно, и так едва сдерживается, чтобы не сблевать… Но иначе никак. Это война, и не он ее начал. За погибших ребят нужно отомстить. За комроты Илюху Иванова. За земляка-ленинградца Серегу Ивлева. За взводного-раз Колю Геращенко. За башнера Левона Артуряна. За наводчика Борьку Грассмана. За… да за всех! За всех до единого! Танкистов, минометчиков, пехотинцев. За вчерашнюю сожженную штурмовиками колонну. За погибших под бомбами детей и женщин в городах. ЗА ВСЕХ…

Палатки закончились, и танк, проехав еще с десяток метров и развернувшись на месте, остановился. Все, дальше дело махры, ему в охваченном паникой лагере больше делать нечего, еще своих в темноте подавит. У танкистов свое задание имеется, как товарищ комбат и доводил перед атакой. Довернув башню, «тридцатьчетверка» открыла огонь по стоящим ровными рядами бронетранспортерам. Как и учил Кобрин, били по двигателям и бензобакам (набросав от руки примерную схему полугусеничника, капитан показал, где они расположены), чтобы нанести максимальные повреждения. Получалось отлично, осколочные снаряды с легкостью проламывали противопульную броню, превращая бронемашины в пылающие груды металла, отремонтировать которые у немцев уже не получится. Когда закончились гранаты, танкисты переключились на бронебойные – смысла экономить боеприпасы не было, горючего в баках практически не осталось, и вовсе не факт, что удастся разжиться солярой у противника.

Бой на территории разгромленного лагеря меж тем стихал. Не ожидавшие столь неожиданного и мощного нападения сразу с нескольких сторон, гитлеровцы почти не оказывали сопротивления. Несколько раз пехотинцы сходились с противником в рукопашной, но у фрицев изначально не было шансов. Деморализованные немцы были вооружены только карабинами, порой без патронов или всего с одной обоймой в магазине, штыки же успели прихватить и вовсе считаные единицы. Многие и вовсе оказались безоружными. Зато русские готовились к бою заранее, примыкая к винтовкам штыки и держа под рукой пехотные лопатки. Так что пытавшихся оказать сопротивление гитлеровцев буквально сметали за несколько секунд.

Дольше всего продержался засевший за охваченными огнем заправщиками пулеметный расчет, который пришлось обходить с фланга. Незаметно подобравшиеся пограничники прижали пулеметчиков огнем ручного «ДП-27», а пехотинцы забросали их трофейными гранатами, поскольку своих уже не осталось. Часть немцев численностью до роты и вовсе драпанула в лес – их отпустили, поскольку комбат запретил распылять силы и отвлекаться от основной цели атаки. Да и боеприпасов осталось с гулькин нос, всего по нескольку патронов на винтовку, и то не у всех. Тем более, эта самая цель уже была достигнута: грузовики практически не пострадали, от случайной пули, попавшей в бензобак, загорелся лишь один из них, и еще несколько лишились стекол в кабинах или просели на простреленных скатах.

Задумчиво хмыкнув, Кобрин опустил бинокль. Вот так ни хрена себе. Если честно, на подобный успех он даже не рассчитывал, прекрасно помня, как умеют сражаться даже застигнутые врасплох фрицы. Но сегодня удача определенно оказалась на стороне его бойцов. Да и танк неслабо помог. Более чем неслабо! Теперь сбежавшие в лес фрицы наверняка расскажут подоспевшим на помощь камрадам, что русских танков была целая рота, а пехотинцев – как минимум дивизия. У страха, как известно, глаза велики. Особенно в подобной ситуации.

– Ну что, товарищ капитан? – подал голос стоящий рядом Зыкин. – Так кто оказался прав, а кто сомневался в собственном решении? Говорил же, все ты правильно делаешь. И раньше, и сейчас… сейчас – это вообще песня. Видал, какой разгром? Не все ж им, гадам, 22 июня, иногда и 24-е случается.

– Да, недурно вышло, сам удивлен, – согласился Кобрин. – Ладно, пошли, времени у нас почти нет. Найди и озадачь ротных, если уцелели, пускай бойцы в темпе собирают трофеи. Очень сильно в темпе, Витя, чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше. Оружие, боеприпасы, перевязочные пакеты, провиант. Гранаты обязательно. И грузятся. А я с танкистами поговорю, танк бросать жаль, но, если топлива не найдем, придется. Все, выполняй.

– Слушай, Степаныч, тут еще такое дело… – Зыкин отчего-то выглядел смущенным. – Я, как ты и приказывал, с бойцами переговорил… короче, шо́феров у нас – раз-два и обчелся. Тех, кто рулить умеет, в бой я не пускал, конечно, но все равно маловато. Чего делать станем?

– А что делать? – пожал плечами комбат. – Вот ты же умеешь баранкой крутить?

– Ну… полуторку водил на курсах, «Эмку» еще.

– Вот и я умею. И мехвод с «тридцатьчетверки» наверняка умеет. Плюс пленный наш – он не сбежал, кстати?

– Да куда он денется, сидит. Я его к дереву привязал.

– Вот и здорово, значит, еще четверо. С фрицем посадишь бойца с автоматом, хоть он, как все это увидит, – капитан кивнул в сторону разгромленного лагеря, – и так спорить не станет, как миленький будет делать, что скажем, лишь бы только в живых остаться. На крайний случай можно один грузовик другим на буксире тянуть, хоть и нежелательно, скорость движения будет совсем аховая. А нам темп нужен, темп. Понятно?

– Ага, – смягчился лицом контрразведчик. – Светлая у тебя все-таки башка, Ваня!

– Почему только башка? – усмехнулся Кобрин. – Я вообще замечательный. Так что не боись, мамлей, все путем будет. Пошли, время теряем, рассвет скоро.

Глава 9

24 июня 1941 года, продолжение

Растянувшаяся по узкой грунтовой дороге колонна выглядела… своеобразно. Во главе шел облепленный десантом «Т-34» с двумя грузовиками на буксире. Позади танка пылил угловатый восьмиколесный бронетранспортер радиосвязи с овальной поручневой антенной над корпусом. А следом ехали, тяжело раскачиваясь на неровностях дороги, два десятка перегруженных «Опелей» и «Мерседесов», кузова которых были под завязку набиты советскими пехотинцами. Два трофейных мотоцикла с пулеметами в люльках двигались, разрывая утреннюю тишину треском двадцатишестисильных моторов, в нескольких сотнях метров впереди, разведывая дорогу.

Водители грузовых машин даже не пытались выдерживать безопасную дистанцию, следуя практически бампер в бампер, но Кобрин этого и не требовал – главное, как можно скорее преодолеть последние километры. Авось не столкнутся, хотя шофера у него, конечно, аховые. Всего пятеро профессионалов из автороты (самого опытного он сразу же посадил за руль броневика), остальные учились водить в кружках ОСОВИАХИМа и практики не имели. Но пока бойцы с поставленной задачей более-менее справлялись, хоть порой моторы и глохли, из-за чего приходилось останавливать движение. Зато танк бросать не пришлось, чему и комбат, и экипаж весьма обрадовались: один из бензовозов тащил на прицепе бочку с соляркой, что характерно – советскую, видимо, затрофеенную где-то по дороге. Залив баки по горловины, танкисты подожгли уцелевшие заправщики и грузовики и возглавили колонну, взяв на буксир две автомашины, за баранки которых сели не умеющие самостоятельно управлять автомобилями красноармейцы с четким приказом ничего лишнего не трогать, просто внимательно следить за дорогой и впереди идущей машиной, вовремя поворачивая руль или нажимая на тормоз.

С рассветом над дорогой пролетел немецкий авиаразведчик. Однако никаких подозрений они у летунов не вызвали. Колонна как колонна, каких много. Главное, что в верном направлении движется, строго на восток. А что идущий в голове танк несколько «нестандартный», да и десант на броне – ну так мало ли что? Растянутый поверх башни флаг правильный, значит, не о чем и беспокоиться. С этим самым флагом, к слову, вышло довольно смешно. Вовремя вспомнив, как немцы предохраняли технику от авиаударов собственных ВВС, Кобрин распорядился срочно отыскать в разгромленном лагере хоть одну штуку. Если бойцы и удивились столь необычному приказу (Зыкин удивился точно, но вопросов задавать не стал, поскольку уже привык, что комбат порой поступает весьма странно, но результат оказывается отличным), то вида не подали, вскоре притащив аж два полотнища. И, мрачно косясь на ненавистную тряпку, начали цеплять к какой-то длинной палке, явно намереваясь установить на «тридцатьчетверке».

Зыкин наблюдал за происходящим, зло сузив глаза и играя желваками: то, что советский батальон пойдет под вражеским флагом, с трудом укладывалось у него в голове. Похоже, на этот раз капитан что-то перемудрил – когда соединятся со своими, за такое уж точно по головке не погладят. Да и бойцы недовольны, хотя и молчат… пока. С трудом сдерживавшему смех комбату пришлось вмешаться, объяснив, для чего нужен флаг и как его использовать. Бойцы повеселели, а особист расслабился. Ну, Степаныч, вот же сука изобретательная! И откуда только он столько всего знает? Интересный, кстати, вопрос, ага. Поразмыслить бы об этом на досуге, денек-другой, в спокойной обстановке, все до мелочей вспоминая, анализируя да одно к одному притирая. Да только когда? Тут пожрать бывает некогда… Ладно, оставим пока. Но идея грамотная, фашистам-то сверху ярко-красная тряпка с белым кругом и свастикой отлично видна будет, вот и не станут бомбами кидаться.

Одно полотнище расстелили на башне, заодно скрыв ее нетипичную для немецких танков форму, другое растянули на крыше моторного отсека радиомобиля. Судя по реакции пилотов авиаразведчика, маскировка отработала на ура – никаких сомнений у фрицев не возникло, даже крыльями на прощание покачали, «удачи, мол, liebe kameraden». Как только самолет улетел, бойцы, как и было приказано, свернули флаг – на появление в воздухе советской авиации у Кобрина особой надежды не было, но и нарываться не стоило. Обидно, если по ним свои же «Чаечки» отбомбятся. Подадут наблюдатели сигнал «Воздух» – снова расстелят, нескольких секунд на все про все хватит.

Сидящий за рулем одного из грузовиков, будто простой шофер (с ударением на первый слог, как принято в этом времени, разумеется), Сергей размышлял. Что ж, пока все – тьфу-тьфу – идет на удивление неплохо: довольно-таки авантюрная атака удалась даже лучше, чем ожидалось, так что сомневался он зря, тут Зыкин оказался прав. Но вот дальше? По его прикидкам, с такой скоростью они вскоре доберутся до окрестностей Белостока, где просто не могут не столкнуться с частями РККА. Жаль, по карте не сверишься, поскольку в ту, что у него имелась, эта местность просто не входила, масштаб подкачал. Так что ехали, можно сказать, «по памяти» – помогала полученная в будущем информация, местность он примерно помнил. Но насколько они опережают немцев и опережают ли? По идее должны. А вот как обстоит на самом деле? И что делать дальше?

Даже если он доберется до штаба мехкорпуса (более-менее возможно) или даже всей 10-й армии (маловероятно) и начнет рассказывать про немецкие удары двух-трех ближайших дней, показывая их направление на карте, ему все равно никто не поверит. В лучшем случае слушать не станут, решив, что слегка поехал мозгами после нескольких суток боев, и предложат проспаться. В худшем – сразу отправят в контрразведку, и тут даже верный Зыкин ничем не поможет, поскольку пойдет следом как сообщник провокатора и паникера. Печально и обидно. Ведь еще можно попытаться не допустить запирания Белостокского котла… ну, по крайней мере, шанс оставался, пусть и достаточно иллюзорный. Но – увы. Не с его одинокой шпалой на петлицах…

И, значит, все снова пойдет так, как он учил в будущем. Поскольку крайне сомнительно, что своими действиями Кобрину удалось всерьез что-то изменить. В стратегическом, так сказать, плане. Нет, немцев-то батальон потрепал более чем изрядно, да и с мостами удачно вышло, но этого мало, просто катастрофически мало! Эх, ладно, незачем себе нервы трепать. Все он правильно делал, по мере, так сказать, сил и возможностей. Выше головы, как в древности говорилось, все равно не прыгнешь. Главное, бойцов сохранил – по здравом рассуждении, суммарные потери батальона за эти дни оказались не столь и высоки. Относительно, конечно, но в сравнении с тем, как все обстояло в реальной истории, точно. Так что незачем и комплексовать.

Задумавшись, капитан едва не пропустил момент, когда идущий впереди грузовик резко затормозил. Выругавшись, Кобрин торопливо вдавил в полик педаль тормоза, остановившись в метре от заднего борта. Что там опять, снова кто-то из горе-водил заглох, переключая передачу?! Высунувшись в боковое окно, Сергей попытался понять, в чем дело, но, разумеется, ничего не разглядел в поднятой тормозящими машинами пылюке.

Повернувшись к сидящему рядом ефрейтору, комбат кивнул на дверцу:

– Сбегай, узнай, почему встали. Только мигом.

Красноармеец кивнул и выскочил из кабины. Заметив сквозь запыленное стекло, как один из бойцов собирается выпрыгнуть из застывшего впереди «Опеля» – видать, по нужде приспичило или еще что, – Сергей молча показал ему кулак. Пехотинец стушевался и торопливо протиснулся между товарищами, скрываясь от взгляда начальства в глубине кузова. Кстати, да – уже третий час без остановок едут, нужно дать бойцам оправиться да хоть немного ноги размять, поскольку из-за недостатка шоферов пришлось набивать их в кузова, что ту сельдь в бочку. Пожалуй, так он и поступит. Если, конечно, нынешняя остановка не означает какой-то внезапно возникшей – а что, бывает как-то иначе? – проблемы.

Но проблемы не возникло. В первый момент. И вернувшийся ефрейтор вроде бы даже как-то удивленно, будто и не ожидал ничего подобного, сообщил:

– Там это, тарщ капитан… наши впереди. Добрались мы, значится!

Выбравшись из душной кабины, Кобрин отошел на обочину, пытаясь понять, где они находятся и что происходит впереди. А напылили-то, напылили, ничего толком не рассмотреть. Ага, вон оно в чем дело, дорога поворот делает, и их «коробочка» в аккурат на нем и застыла, развернувшись к остальной колонне боком. А вот что там дальше – уже не видно, мешают стоящие вплотную автомашины.

Подхватив автомат, Сергей быстрым шагом, почти бегом, добрался до «тридцатьчетверки», стоящей с распахнутым верхним люком, из-за крышки которого выглядывал комтанка, сержант Ребров. Ух ты, вот так ничего себе, они оказывается лоб в лоб встретились со здоровенной, раза в четыре большей, колонной советских войск. Танки, автомашины с грузом и противотанковыми орудиями на прицепе, пулеметные и пушечные бронеавтомобили, гужевой транспорт, застывшие вдоль обочин шеренги усталых, покрытых пылью красноармейцев, радующихся непредвиденной остановке. И множество бойцов на лошадях. Ага, это они, выходит, наткнулись на одну из конно-механизированных групп, участвующих в сегодняшнем контрударе.

«Тридцатьчетверку» и возглавлявший колонну трехосный «БА-10» разделяло буквально метров 30. Один из мотоциклов передового дозора стоял около танка, а вот другой отчего-то валялся под откосом неподалеку от броневика. Экипаж залег за перевернутым на бок транспортным средством, ощетинившись стволами винтовок. Башня бронемашины, в свою очередь, была развернута в их сторону. Танковая же пушка глядела на броневик. Эдакий боевой паритет: «ты выстрелишь – я стрельну – и обоим хана».

Ну, понятно: долгожданная встреча оказалась столь неожиданной, что не обошлось без непоняток. Увидев появившиеся из-за поворота немецкие мотоциклы, танкисты, не раздумывая, долбанули по ним из пулемета. На высокой скорости да в облаке пыли не так легко разглядеть на бойцах советские каски, а вот торчащий над коляской ствол вражеского пулемета сразу в глаза бросается. Вот ребята в кювет и кувыркнулись. А второй рванул обратно, чтобы предупредить своих. Хорошо, хоть стрелок в броневике оказался хреновый, ни в кого не попал. А кобринским бойцам хватило мозгов и выдержки не стрелять в ответ. Вполне нормальная ситуация, на войне и не такое случается, главное, без крови обошлось. Нужно по-быстрому объясниться, найти их командира и что-то решать, поскольку торчать тут, на узкой грунтовке, мешая друг другу проехать, не самое лучшее решение. Налетят «лаптежники» – и все, тогда точно без большой крови не обойдется. Они тут все как на ладони.

Подбежавший Зыкин мгновенно оценил обстановку:

– Они чего, охренели?! По своим стрелять вздумали? Кто такие, узнал?

– Когда, Вить? Да и откуда им знать, что на мотоциклах свои ехали? Машинки-то немецкие, пулеметы тоже, двигались с западной стороны. Ты, кстати, автомат-то опусти, не накаляй! Тут у всех нервы, а пальцы на спусковых крючках.

Сняв фуражку, комбат призывно замахал ею над головой:

– Эй, славяне, свои мы, никому не стрелять. Я – капитан Минаев, командир батальона, 27-я стрелковая. Где ваш командир?

В борту бронеавтомобиля распахнулась дверца, и наружу в два приема выбрался танкист в потертой кожаной куртке с лейтенантскими кубарями на черных петлицах. Махнув рукой в ответ, он торопливо двинулся к Кобрину. Недовольно пробурчав что-то себе под нос, особист отступил на шаг в сторону и опустил автомат, оставив его висеть на плече стволом вниз.

Не доходя до командиров нескольких метров, лейтенант перешел на строевой шаг. Кобрин мысленно хмыкнул: и охота ему пыль поднимать? Не на плацу, блин, война уж третий день идет, какие уж тут… додумать мысль комбат не успел: неожиданно увидев что-то над головой Сергея, танкист резко изменился в лице, сбившись с шага. И тут же над колоннами, и одной, и второй, разнеслось исторгнутое разом десятками глоток:

– «Воздух!!!»

* * *

В принципе могло быть и хуже. Много-много хуже, поскольку целая куча бронетехники, грузовых машин и личного состава оказалась на открытой местности и без возможности серьезного маневра. Да и какой уж тут маневр, когда тебя атакуют пикирующие «Ю-87»? Как пехотинцу на своих двоих от танка по голому полю не убежать, так и танку или автомашине от пикировщика не скрыться, слишком велика разница в скорости. Но в этот раз все с первых секунд авианалета пошло не по отработанному немецкими летчиками до полного автоматизма плану.

Во-первых, пронесшихся над колонной пилотов смутили снова растянутые на броне опознавательные знаки, и самолеты, завывая моторами, прошли вдоль дороги на бреющем, не сбросив ни одной бомбы. Судя по всему, фрицы решили, что немецкая армейская колонна (не опознать характерные силуэты грузовых машин и бронетранспортера они просто не могли, плюс – те самые флаги) случайно столкнулась с механизированной группой русских. Да еще и Кобрин с Зыкиным выпустили в сторону самолетов несколько разноцветных сигнальных ракет, окончательно сбивая пилотов с толку. Идея, конечно, авантюрная, поскольку комбат понятия не имел, как именно немцы обозначают себя, но, как оно зачастую и бывает, сработала. Что дало пехотинцам и с той, и с другой стороны несколько десятков драгоценных секунд на рассредоточение.

Во-вторых, у конно-механизированной группы имелась своя ПВО. Невесть что, конечно, всего-то несколько грузовиков с установленными в кузовах счетверенными зенитными «максимами» и крупнокалиберными «ДШК». Но к тому моменту, когда фрицы снова атаковали, решив на всякий случай проштурмовать «восточную» часть колонны, навстречу входящим в пикирование самолетам уже потянулись подсвеченные трассерами пулеметные очереди. Подобного птенцы Геринга ожидали меньше всего. За что и поплатились, потеряв три самолета.

Одному крупнокалиберная очередь разнесла кокпит в нижней точке пикирования, и он, не изменяя траектории, тут же воткнулся в землю. Поскольку пилот так и не успел отбомбиться, рвануло неслабо, оставив на месте падения лишь десятиметровую воронку с раскиданными вокруг обломками и кусками обшивки. Второго сшибли из пулеметной установки в момент, когда «лаптежник», сбросив 50-кг фугаску, выходил из пике. Самолет всего на несколько секунд подставил под огонь четырех «максимов» незащищенное брюхо, но этого хватило. Брызнули в стороны клочья дюраля, и он, не набрав и сотни метров высоты, потерял управление, вильнул в сторону и, перевернувшись через крыло, рухнул в стороне от дороги. Потерявший от удара обе плоскости фюзеляж пропахал по земле длинную борозду и тоже взорвался, превратившись в высокий огненный факел. Третий сбить не удалось, но, судя по густо задымившему мотору, повредили всерьез. Пилот решил не испытывать судьбу и, кое-как развернувшись, сбросил бомбы в поле и потянул в обратном направлении.

Обозленные потерями оставшиеся девять «Юнкерсов», к сожалению, по колонне все-таки отбомбились, хоть и не слишком прицельно, поскольку зенитчики лупили на расплав стволов и не жалея патронов. Да и пехотинцы, успевшие отбежать подальше от грунтовки, палили по самолетам из винтовок и ручников. Увы, тоже не шибко метко: подбить удалось всего один «лаптежник», да и то когда фрицы уже уходили. Этот тоже падать не спешил, хоть и летел тяжело, определенно испытывая проблемы с управлением и разматывая позади траурный дымный след. В итоге немцам удалось сжечь четыре танка и несколько автомашин; еще три «коробочки», бронеавтомобиль и два грузовика получили повреждения от близко разорвавшихся бомб. Потери среди личного состава тоже оказались невелики – бойцы успели отбежать от дороги. Батальон Кобрина практически и вовсе не пострадал: осколками разорвавшейся неподалеку фугаски, одной из тех, что неприцельно вывалил на землю подбитый «лаптежник», посекло пару грузовиков и убило пятерых бойцов. Так что, можно сказать, на этот раз пронесло. Вот только комбат был абсолютно уверен, что немцы подобного не простят и вскоре вернутся, чтобы с типично арийской педантичностью завершить начатое. И бомбить будут уже с большей высоты. Так что особенно рассиживаться на одном месте не стоило, поскольку чревато.

На дороге царил… нет, до хаоса было, пожалуй, далеко. Догорали развороченные прямыми попаданиями танки и автомашины – к ним не подходили, дожидаясь, пока перестанут рваться боеприпасы. Медики сортировали раненых и оказывали им помощь; тяжелых сразу грузили в кузова двух полуторок и единственный санитарный автобус, собираясь отправить в тыл. Экипажи получивших повреждения боевых машин натягивали сорванные гусеницы и копались в двигателях. Из кузовов всерьез побитых осколками грузовиков, починить которые в полевых условиях возможности не было, перегружали ящики с боеприпасами и перецепляли пушки. Сами же машины вручную скатывали на обочину, освобождая проезд. Хмурые пехотинцы молча стаскивали к воронкам тела убитых, готовясь предать погибших под бомбами товарищей земле.

Так что никакого хаоса не было, скорее некоторая растерянность, заметная лишь командирам: с одной стороны, от немцев отбились с минимальными потерями, с другой – не было понятно, что конкретно делать дальше. Поскольку, как пояснил перемежающий обычные слова матом запыхавшийся Зыкин, успевший разведать обстановку, командир сводной группы, некий полковник Бариев погиб вместе со всем штабом в результате прямого попадания немецкой авиабомбы в первые же минуты налета. Почему едущие на двух легковых автомобилях штабисты не попытались укрыться подальше от дороги, Кобрин так и не понял. Просто не успели скорее всего – фугасная бомба упала точнехонько между двумя «эмками», превратив обе в решето. Загоревшийся бензин довершил дело. Доложив все это, особист испытующе взглянул на комбата:

– Ну, чего делаем, Степаныч? Примешь группу под командование? Тут почти полк, не считая танкистов и кавалерии. Как наиболее опытный командир?

– Сдурел? С какого такого перепугу? Это ж не батальон, тут и без меня желающих покомандовать найдется. И повыше званием, кстати. Как минимум майоров должно быть несколько, а то и целый подполковник сыщется. Вон, у тех же кавалеристов свое начальство имеется. И с чего б это им какого-то пришлого капитана слушать? Тем более незнакомого и хрен пойми откуда вообще взявшегося?

– С такого, Ваня, что вон примерно оттуда, – Зыкин показал рукой, – на нас немец прет. Как мне кажется, основная часть той самой мехгруппы, с которой мы вчера у моста воевали, плюс подошедшее подкрепление. Помнишь, о чем нам пленный немец рассказывал? Наши контрудар запланировали – ты прошлой ночью о чем-то подобном танкистам рассказывал? Но фрицы, как ты их называешь, про это узнали и сейчас собираются зажать с фланга и отсечь от основных сил.

«Ну, еще бы, – мысленно хмыкнул Кобрин. – При их-то уровне и полном господстве в воздухе! Недаром тот разведчик летал, высматривал».

– Так что воевать нам с этими ребятами все равно плечом к плечу, как ни крути. А ты – единственный, кто с немцами уже сталкивался, воевал и побеждал. Я ж не зря про опытного командира сказал.

– Так, притормози, Витя. Откуда узнал? – нахмурился комбат, переваривая полученную информацию.

– Ребята местные сказали, – ухмыльнулся особист. – Старые знакомцы, по линии моего ведомства. Да и какая разница? Остановить немца нужно, следом подкрепление идет… – Заметив на лице командира гримасу, контрразведчик торопливо помотал головой. – Да не, Степаныч, все я помню, что ты раньше говорил. Но сейчас помощь точно будет! Просто эта группа вперед вырвалась, а остальные двигаются с отставанием в три-четыре часа.

– Хорошо, дай пять минут на подумать и с мыслями собраться. А ты пока собери всех командиров от капитана и выше, если сможешь. И своих ребят тоже зови. Только быстро. Если все так, как ты описал, времени у нас нет от слова «совсем». Да и вот еще что, Витя, – что хочешь делай, но карту местности мне достань, прямо сейчас. Во как нужно. – Комбат рубанул себя ребром ладони по горлу.

– Карту? – искренне удивился тот. – У тебя ж есть?

– Да не трехверстку, а побольше масштабом, как минимум чтобы окрестности Слонима и Гродно захватывала. Нужно, Витя! Найдешь?

– Найду, – с непонятным выражением лица согласился младший лейтенант, бросив на командира быстрый взгляд. – Что, снова идея появилась? Неожиданная?

– Да нет, Витя, скорее как раз ожиданная, – невесело усмехнулся Кобрин. – Вот только мне обязательно нужно точно знать, где мы сейчас.

– Расскажи в двух словах, что за идея-то?

– Без проблем, – пожал плечами комбат, вкратце обрисовав особисту ситуацию: – Понимаешь теперь? Контрудар все равно обречен на провал, ждут его немцы, да и организован он откровенно хреново, связь никакая, тылы отстали и находятся под непрерывной бомбежкой. Но самое обидное, что все эти части будут просто рассеяны и уничтожены, а немцы продолжат наступление. И тогда котел неизбежен, причем аж для двух армий… или того, что от них осталось. Сначала под Белостоком, а следом, боюсь, и в районе Минска.

– А что можно изменить?

– Ну, не то чтобы изменить, скорее попытаться, но можно. Сам же сказал, что тут почти стрелковый полк плюс танки да кое-какая артиллерия. И следом еще войска идут. Если встать в глухую оборону, подготовить позиции, то можно не позволить фрицам перерезать дороги. Измотать их засадами и короткими контрударами, заставить умыться кровью и забыть о быстром продвижении вперед. И когда сегодня-завтра придет приказ на отступление – а он придет, будь уверен, просто не может не прийти, не идиоты ж в Генштабе сидят, – нашим удастся нормально отойти, а не оказаться в кольце. Все, что нам нужно сделать, – разжать клещи окружения и подержать их так хоть немного, пока наши выходить будут.

– Уверен? – Особист глядел на командира с легким прищуром. Взгляд Зыкина был как никогда холоден. Не зол и даже не подозрителен, просто холоден и собран.

– Абсолютно. Пойми, Витя, дело даже не в количестве танков, арторудий или пехотинцев. У нас их только в Белоруссии чуть ли не больше, чем у фрица. Дело в организации, в надежной связи, в управлении войсками. В свежих, а не опаздывающих на часы, если не больше, разведданных, в конце концов! А с этим у нас, увы, на данный момент весьма и весьма хреново. Сам ведь видел, вспомни 22 июня. Воевать мы умеем, и бойцы у нас замечательные, и техника отличная, но вот слаженность действий и управление – откровенно подкачали. Плюс практически абсолютное господство в воздухе авиации противника, как бомбардировочной, так и истребительной. Мы за эти дни наши самолеты сколько раз в небе видали? Один, два? Ты ж у меня нынче за начальника штаба, вот и ответь, что последнее означает?

Зыкин тяжело вздохнул:

– Так известно что – большие потери по дороге из пэпэдэ до передовой. Ну и тылы, конечно. Их немцы в первую очередь бомбить станут, чтобы пути снабжения перерезать.

– Молодец, – одобрительно кивнул Кобрин. – Именно! Особенно тылы, поскольку без боеприпасов, солярки да жратвы ни танк воевать не сможет, ни пехотинец. Ладно, разговорились мы что-то. Про карту помнишь? Тогда вперед, выполняй. Быстро.

– Уже бегу, командир. Мухой метнусь!

– Главное, чтобы не навозной, – автоматически пробормотал уже погрузившийся в размышления Сергей. Странно, а ведь он не помнит на этом направлении ничего подобного. Хотя, эти кавалеристы… Откуда они здесь? Возможно, это часть Гродненского контрудара генерал-лейтенанта Болдина? Тогда вроде похоже, вот только далековато они от этого самого Гродно. Заблудились, что ли? Да нет, глупости, как тут заблудишься? Проще уж предположить, что действия его батальона все-таки внесли в немецкие планы некие коррективы, заставив изменить первоначальный замысел. Впрочем, не суть важно. Куда важнее то, что случится в течение следующих нескольких дней и о чем он только что рассказывал Зыкину. А именно – захлопывание крышки Белостокского котла, одного из первых серьезных котлов Великой Отечественной, летом 41-го стоивших РККА многих тысяч бойцов. И самое узкое место Белостокского выступа, готового вскоре стать полноценным котлом, располагалось совсем недалеко отсюда, на единственной магистральной дороге Белосток – Волковыск – Слоним. Когда гитлеровцы возьмут Волковыск, перерезав пути отступления двух советских армий, 3-й и 10-й, котел захлопнется. Тех же, кто все же успеет выйти из окружения, до конца месяца «переварят» в нескольких котлах поменьше. Правда, до этого еще несколько дней – но так было в ТОЙ, известной Кобрину истории. Как все обстоит сейчас, комбат точно не знал.

– Степаныч… да Степаныч же! – Сморгнув, капитан с удивлением уставился на стоящего рядом особиста. – Задумался, что ль? Я зову, зову.

– Угу, задумался, Витя, извини.

– Я почти всех собрал, как ты и просил, – сообщил Зыкин. – Пошли знакомиться. Да, кстати, держи карту.

– Пошли, – согласился тот. – Только сначала дай на карту погляжу. А вообще, знаешь, Вить, сильно сомневаюсь, что они меня вообще слушать станут.

– А ты не сомневайся, командир, я ж говорил, помнишь? Послушают, куда денутся. Да и я помогу, так что не боись. Ты, главное, на карту направление немецких ударов, о которых рассказывал, нанеси. Ну и все остальное, о чем говорил. Про оборону там и так далее.

– Зачем? – искренне удивился Кобрин.

– Пусть будет, глядишь, пригодится, – уклончиво ответил контрразведчик. – Я ж сказал, что помогу.

Смерив товарища непонимающим взглядом, комбат молча пожал плечами и раскрыл планшетку, доставая цветные карандаши, красный и синий…

* * *

– Таким образом, товарищи командиры, считаю свое предложение занять оборону на указанных участках и удерживать шоссе в направлении Белосток – Слоним до последней возможности правильным и тактически обоснованным. Этим мы, как уже говорилось, не позволим противнику замкнуть в кольце окружения совершающие маневр отступления части 3-й и 10-й армий, перерезав и взяв под свой контроль пути отвода войск. Если же продолжать контрудар, все мы неминуемо будем уничтожены. Но главное, не сумеем обеспечить организованный и безопасный отход наших войск. И это будет самый настоящий котел, в котором вместе с оставшейся без горючего и боеприпасов техникой окажутся тысячи бойцов и командиров Красной Армии. Доклад закончил.

Несколько минут командиры ошарашенно молчали, затем немолодой майор с синими кавалеристскими петлицами, оглядев товарищей – двух капитанов-пехотинцев и майора с петлицами АБТВ, – прочистил горло и зло прошипел, сверля Кобрина яростным взглядом:

– Ты что плетешь, капитан?! Соображаешь, что предлагаешь?! Прекратить наступление, занять оборону… соображаешь вообще, нет? У нас четкий и недвусмысленный приказ, и мы его выполним, несмотря ни на какие потери и всяких… паникеров! – Последнее слово он не произнес – выплюнул. – Струсил – так и скажи. А лучше сразу застрелись, позору меньше.

– Товарищ…

– Молчать! Молчать и слушать! Товарища нашел! Сдать оружие. Товарищ младший лейтенант, – обратился он к незнакомому контрразведчику, вместе с сержантом госбезопасности стоящему рядом с Зыкиным. – Арестовать предателя и паникера! Ишь, как поет! Еще неизвестно, где ты эти самые немецкие автомашины раздобыл – уж не фашист ли их тебе выделил, а? Чтобы, так сказать, поскорее в наш тыл своих дезертиров привез?

Молчать и дальше было просто глупо. И так понятно, что ничего хорошего из разговора не вышло. Так что ошибся Зыкин: не будет у них ни взаимопонимания, ни совместных действий, ни хрена. Как он, собственно, и предполагал.

– Эти «дезертиры», майор, приняли бой в воскресенье на рассвете! И не потому ли ты до сих пор жив, что они первый удар на этом направлении сдержали? И еще один на следующий день. Так что заткнись. Я своих бойцов оскорблять не позволю.

– Да ты… – Выпучив глаза, кавалерист схватился за кобуру, но на его руку решительно легла ладонь того самого особиста-мамлея, которому он приказывал арестовать комбата:

– Погодите, товарищ майор. А что вы думаете, товарищи?

Вопрос адресовался остальным командирам. По старшинству первым заговорил танкист:

– Майор Игнатьев. Сложно сказать. Про роту лейтенанта Иванова товарищ капитан все верно сказал, позавчера их как раз в тот самый квадрат и отправили. Из нашей дивизии ребята, 6-й мехкорпус. Да и с командиром последнего уцелевшего танка я парой слов перебросился, тоже знакомый хлопец. Он все подтвердил и очень товарищем капитаном восхищался. Мол, ежели б не он, пожгли бы всех без толку, а так удалось и урон противнику нанести, и трофеи захватить. Да и Илью я лично знал, грамотный был командир, такого на мякине не проведешь и просто так приказ нарушить не заставишь. Так что не знаю даже. Хотя предложение ваше, товарищ Минаев, крайне, гм, странное. Все вроде бы верно излагаете, но как же так – не выполнить приказ, прекратить продвижение, встать в оборону… не знаю даже. Контрудар – на то и контрудар, чтобы вражеский клин, в нашу оборону вбитый, срезать под самый корешок, тем самым как раз таки противника и окружив. Тут нужно сперва со штабом корпуса, если не армии, как мне думается, говорить, а уж после что-то решать. Да и вообще, вас послушать, так получается, будто вы наперед знаете, что да как сегодня-завтра происходить будет.

– Ну, а я о чем?! – подал голос кавалерист. – Да засланный он, панику разводит! И окружение у него вот-вот случится, и котел, и отступление аж сразу двух армий… провокатор хренов! Расстрелять и забыть!

– А связь у вас есть? – спокойно проигнорировав реплику майора, осведомился Кобрин. – Не только со штабом, но и с остальными соединениями хотя бы в пределах дивизии? Как взаимодействие собираетесь обеспечивать? И самое главное, вы вообще уверены, что в штабе хотя бы примерно представляют истинное положение вещей на фронте? Очень сомневаюсь. А ваши собственные тылы? Которые немцы который день со всем усердием бомбят. Боеприпасы и горючее где брать собираетесь? Молчите, товарищ майор? Вот в том-то и дело. Ну, а приказ? Один раз я его уже нарушил, когда за несколько часов до начала артобстрела вывел батальон из расположения, чем спас от неминуемой и бессмысленной гибели 700 человек. И после я тоже как-то без приказа сверху воевал, и неплохо, смею надеяться. Вон, и танкисты, и пограничники подтвердят. Потому скажу так: арестовать меня мои бойцы не дадут, даже не надейтесь. Поступайте, как считаете нужным, единственная просьба – окажите помощь моим раненым, у нас с медициной совсем туго, бинтов и тех почти нет, и поделитесь боеприпасами, а то одни трофеи остались. Хотя бы патронами к пулеметам и ручными гранатами. Снаряды к танковой пушке тоже не помешают. Мы займем оборону, где я предлагал, и продержимся, сколько сумеем.

– Верно говорю, товарищ лейтенант госбезопасности? – Сергей с ироничной усмешкой взглянул на спокойно слушающего его Зыкина. Кто-то, помнится, уверял его, что не нужно сомневаться, мол, послушают, никуда не денутся. Вот и послушали. Не нужно было ему вовсе этот разговор затевать. Но ведь хотелось-то как лучше! С такими силами – особенно если через несколько часов и на самом деле еще войска подойдут – вполне можно удержать дорогу и не дать фрицам с ходу захватить Волковыск. Шансов, конечно, не слишком много, но если не позволить замкнуть колечко тут, то и судьба всего Минского котла может оказаться совсем иной. А это, на секундочку, три сотни тысяч попавших в окружение бойцов и тысячи единиц техники! Но – не получилось, увы…

– Погоди, Степаныч, не горячись, – легонько кивнув товарищам, особист выступил вперед. – Товарищи командиры, прошу вас выслушать меня, не перебивая. Мою личность могут подтвердить лейтенант государственной безопасности Антюфеев и сержант Ищенко, которые знают меня не первый год. Во-первых, я однозначно подтверждаю все факты, касающиеся боевого пути батальона, поскольку являюсь их непосредственным участником.

Особист перевел взгляд на майора-танкиста:

– Теперь, во-вторых… вот вы, товарищ майор, сказали, что товарищ комбат будто заранее знает, как станут развиваться события. Это не совсем так. Просто у нас имеются подтвержденные разведданные о том, что противник планирует действовать именно так, как доложил товарищ Минаев, – только Сергей знал, чего ему стоило в этот момент если не рассмеяться, что было бы уж вовсе идиотизмом, то как минимум не выдать себя гримасой безмерного удивления. Блин, Витька что, совсем мозгами поехал?! Какие еще на хрен разведданные?! Да еще и подтвержденные?! Он же сейчас подставляется так, что вовек не отмыться! Да за подобное ему без второго слова трибунал светит!

А контрразведчик, скользнув по его лицу быстрым взглядом, меж тем продолжал говорить спокойным, уверенным голосом:

– Информация, которую я получил лично при допросе захваченного нашей разведкой военнопленного. Товарищ капитан, дайте мне, пожалуйста, карту. – Подойдя к комбату, Зыкин взял у него карту, на которой Сергей заранее набросал примерное направление немецких ударов и пути отступления наших войск. Незаметно подмигнув товарищу, контрразведчик неожиданно торопливо прошептал: – Степаныч, думай обо мне что угодно, но я тебе верю, как себе. Вот только, ежели ты мне не объяснишь, кто ты на самом деле – честное слово, обижусь. Понял меня, капитан? Все одно помирать скоро, так хоть пойму, отчего старый товарищ Ванька Минаев, с которым мы не далее как на прошлой неделе поллитра спирту раздавили, вдруг пить разучился. Но при этом воюет, будто академию Генштаба закончил, и все планы противника на несколько дней наперед знает. Вот так-то, товарищ комбат.

Обернувшись к мрачным командирам, Зыкин, как ни в чем не бывало, продолжил:

– И потому я предлагаю вам, товарищи, все же более серьезно отнестись к предупреждению товарища Минаева. Кроме того, я полностью согласен с товарищем капитаном относительно ненадежной связи. И потому выслал навстречу нашим войскам в качестве делегатов связи разведывательную группу на двух мотоциклах. Возможно, у них уже есть какие-то новые данные, поступившие из штаба фронта или выше. Ситуация сейчас крайне сложная; кроме того, нельзя исключить провокаций со стороны гитлеровской разведки, поскольку противником захвачено множество радиостанций вместе с соответствующими шифрами и кодовыми фразами. Да, и вот еще что, товарищи командиры: с боем прорываясь на соединение с регулярными частями Красной Армии, мы уничтожили два моста, в том числе один железнодорожный. Надолго это противника, разумеется, не задержит, но вполне вероятно изменение направления движения его передовых частей. Пленный, о котором я уже говорил, подтвердил, что сводная мехгруппа разделилась. Меньшую ее часть мы уничтожили сегодня на рассвете вместе с транспортом, основная же, вероятнее всего, движется нам навстречу. Уже одно только это означает изменение первоначальных планов противника. Это я к вопросу о том, что в штабе, вероятнее всего, и на самом деле не знают об истинном положении вещей. А сейчас попрошу ознакомиться с картой…

Глава 10

24 июня 1941 года

Первый немецкий удар отбили относительно легко. Разгромив вырвавшийся далеко вперед передовой дозор, колонну бронетехники отсекли от грузовиков с пехотой и зажали огнем замаскированных ПТО. К сожалению, противотанкистов было не столь и много, всего две неполные батареи, но этого вполне хватило, чтобы задержать немцев до того момента, когда с флангов одновременно ударили танкисты. Пока рота «КВ» вместе с «тридцатьчетверкой» сержанта Реброва добивала немецкие панцеры, легкие танки и пушечные бронеавтомобили, преодолев на максимальной скорости отделяющее их от шоссе расстояние, практически безнаказанно громили грузовые машины и бронетранспортеры с пехотным прикрытием. Потеряв всего три бронемашины, танкисты отступили, согласно приказу укрывшись в лесу.

В бой вступили пехота и кавалеристы, после недолгого минометного обстрела атаковав одновременно и с фронта, и с флангов уцелевших гитлеровцев, деморализованных потерями и разгромом. Не продлившийся и получаса бой был выигран с минимальными потерями. Остатки немцев в панике отступили, но преследовать их не стали – к предупреждению Кобрина ни в коем случае не распылять силы прислушались, даже недоверчивый майор-кавалерист, поначалу предлагавший «гнать немца, пока всех не перерубим». И правильно сделали: вскоре прилетели пикирующие бомбардировщики, старательно перепахавшие окопы, пулеметные позиции и орудийные капониры на добрый метр в глубину. Разумеется, пустые: к началу авианалета бойцы уже давно находились в полукилометре отсюда, вместе с техникой укрываясь под кронами деревьев. Для достоверности у дороги оставили лишь подбитые танки, которые «лаптежники» и раздолбали в хлам прямыми попаданиями, наверняка после отчитавшись, что отбомбились по вполне целым активно маневрирующим бронемашинам.

Едва бомбардировщики убрались для дозаправки и пополнения боекомплекта на свой аэродром, сводная группа скрытно сменила позицию, оставив на месте боя огневой заслон. С приказом обозначить огнем свое присутствие и продержаться не более 10–15 минут, после чего незаметно отойти. Главное, чтобы противник поверил, что русские продолжают удерживать позиции. Если повезет, снова авиацию вызовут – пусть бомбят густо усеянные стреляными гильзами и пустыми обоймами окопы и ячейки, нам это только на руку. Каждая бомба отнюдь не пару рейхсмарок стоит, а куда больше. Да и горючее тоже недешево, особенно если учесть, что собственной нефти у Германии не имеется…

Нет, Кобрину не поверили.

Ну, не то чтобы совсем не поверили. Правильнее сказать, после речи особиста перестали видеть в нем паникера, дезертира и немецкого агента-провокатора. После недолгого совещания командиры приняли устраивающее обе стороны решение: до подхода основных сил действовать в соответствии с первоначальным планом, благо направление движения вполне совпадало с тем, на котором настаивал комбат. Да и немцев все одно нужно было остановить – как сказал Сергею контрразведчик, «должок вернуть». Собственно говоря, эта группа, изменившая направление движения из-за взорванного моста, вообще в планы комбата не входила. Что его порядочно раздражало и напрягало. Поскольку то, о чем он говорил и что собирался предотвратить, основывалось исключительно на его «будущанском» послезнании, ценность которого закономерно уменьшалась по мере изменений реальности. Но самым важным было все-таки то, что батальон получил боеприпасы и влился в состав сводной группы. Последний танк роты старлея Иванова, пополнив боекомплект, отошел под командование майора, войдя в состав роты тяжелых «КВ», чему Кобрин не препятствовал. Ребята и так сделали для батальона все возможное, но сражаться должны вместе с товарищами, так от них будет куда больше толку.

Несмотря на то что до нужной точки добирались больше часа, Зыкин никаких разговоров не заводил. А на осторожный вопрос Кобрина лишь отмахнулся, «мол, не время сейчас, позже». Сергей не спорил – позже так позже. И на самом деле, не до того сейчас. Хоть и интересно, на чем он – кроме того спирта, разумеется, – прокололся? С другой стороны – ну какая на фиг сейчас разница? Младший лейтенант четко дал понять, что не просто принимает правила игры, но и полностью поддерживает Сергея. Рискованно с его стороны, конечно, но он свой выбор сделал. И когда настанет срок, Кобрин расскажет ему… ну, скажем так, кое-что из того, что знает сам. А может, стоит и все рассказать, какой смысл что-либо скрывать? Не поверит – так не поверит, главное, чтобы воевать не мешал.

Но пока младший лейтенант Зыкин воевать не мешал, а как раз очень даже активно помогал, постоянно находясь рядом с товарищем.

Заняв заранее подготовленные инженерно-саперным батальоном запасные позиции, дожидались немцев почти три часа. Батальон Кобрина расположили в первой линии обороны, да он и не спорил. Он эту кашу заварил – ему и расхлебывать. К сожалению, на сей раз гитлеровцы всерьез озадачились разведкой и сдуру вперед лезть не стали, сперва произведя массированную артподготовку. Наземной разведкой, хоть очередной авиаразведчик и барражировал над головой добрых полчаса, то ли высматривая замаскированные окопы и артиллерийские капониры, то ли провоцируя зенитчиков выдать себя огнем. Зенитчики на провокацию не поддались, однако измученный мрачными предчувствиями, Сергей в конце концов не выдержал и, едва самолет улетел, скрытно отвел бойцов на километр восточнее. «Соседи» на его предупреждение никак не отреагировали, за что и поплатились спустя десять минут, когда немецкие гаубицы перемешали с землей их окопы. Когда батальон снова занял позицию, на дороге показались первые танки. Не доезжая до линии обороны, фрицы рассредоточились, при поддержке спешившейся пехоты атакуя широким фронтом вдоль обеих обочин, благо местность позволяла. Особых шансов у кобринских бойцов не было, поскольку противотанкисты практически в полном составе полегли под гаубичными снарядами и несколько уцелевших пушек мало что могли изменить.

Спасли танкисты майора Игнатьева. Идущие с фронта тяжелые «Ворошиловы», лобовая броня которых оказалась немецким пушкам не по зубам, сковывали противника, а маневренные «БТ» и «двадцать шестые» били с минимальной дистанции в борт. Но немцы к подобному, увы, оказались готовы, начав за легкобронированными танками настоящую охоту. Шансы оказались не равны, и рота легких танков так и осталась догорать на опушке леса. «КВ» тоже понесли потери, потеряв пять машин – пробить лобовую броню немецкие пушки не могли, но разбить ходовую – вполне. Потерявшие маневренность танки расстреливали двумя-тремя машинами.

Понимая, что ситуация складывается донельзя хреново, Кобрин, переглянувшись с невесело усмехнувшимся в ответ особистом, натянул на голову многострадальную каску, которую с некоторых пор считал счастливой, и поднял остатки батальона в атаку. Незамеченными обойдя немцев вдоль опушки, бойцы неожиданно ударили с фланга, отсекая и связывая боем пехоту. Панцерманы ничем помочь не могли, поскольку рукопашная шла буквально в считаных метрах от бронемашин. Начнешь стрелять или маневрировать – своих же и подавишь. Да и не до того им было, уцелевшие русские «КВ», казавшиеся неубиваемыми, отступать определенно не собирались. Единственная «тридцатьчетверка» тоже добавляла хлопот гитлеровским наводчикам: превосходящий тяжелых собратьев в скорости, танк постоянно менял направление движения, то вырываясь вперед, то заходя с фланга, и стрелял с коротких остановок. Сержант Ребров хорошо запомнил преподанный гитлеровцами урок, стоивший жизни бойцам его роты, и не собирался повторять прошлых ошибок. Скорость и маневр, маневр и скорость. И стрелять поточнее.

В принципе капитан отлично понимал, что это и есть его «последний и решительный бой», как пелось в гимне, но никаких шансов повлиять на развитие ситуации не видел. Хоть погибнет с честью, плечом к плечу со своими ребятами и решившимся довериться ему с Зыкиным. А тренировка? Ну, а что тренировка? С некоторых пор Сергей начал ловить себя на мысли, что и «Тренажер», и вообще вся его прошлая жизнь как-то незаметно отошла куда-то на второй, если не третий, план. Все чаще стало казаться, что настоящая жизнь – именно тут. Бред, конечно, просто расшатанная усталостью и постоянным нервным напряжением психика пошаливает, но тем не менее.

* * *

Немного отклонившись в сторону, комбат пропустил мимо штык сделавшего выпад немца, автоматом отбил в сторону карабин и коротко ударил ногой. Фриц охнул, опрокидываясь на спину. Короткая очередь… и все, собственно, патроны в диске закончились. Отбросив в сторону бесполезный «ППД», Сергей выхватил из сведенных предсмертной судорогой рук «98К» и устремился вперед. Смешно, но ему, офицеру из далекого будущего, привыкшему к «умному» оружию и встроенной в шлем компьютеризированной системе управления огнем, неожиданно понравилась штыковая атака. Было в этом что-то… настоящее, от героических предков, сейчас сражавшихся с ним плечом к плечу. Благо подобное входило в обязательную программу подготовки к прохождению «Тренажера».

Следующего фрица Сергей, увернувшись от штыкового удара, взял на прием, швырнув через бедро. Действовал на полном автомате, так что даже не понял, то ли это Минаев самбо владел, то ли сработали рефлексы бойца штурмовой роты Кобрина. Резко опустил вниз приклад, целя пониже среза каски. Готов, можно не проверять, после такого удара не выживают. Прячущийся за дымящимся корпусом подбитого танка очередной немец счел момент подходящим для нападения и выскочил навстречу. Раззявленный в крике рот, плохо закрепленная ремешком глубокая каска, сползшая по самые брови. Не добегая до Кобрина метров трех, пехотинец выстрелил. Пуля противно визгнула возле уха – промах! Осознав, что не попал, фриц, вместо того чтобы ударить штыком, начал судорожно дергать затвор, теряя темп и драгоценные мгновения жизни. Зато капитан времени терять не стал, преодолев последние метры и сделав классический выпад. Плоский штык вошел в грудь противника с легким хрустом – разумеется, в царящем вокруг грохоте ничего подобного не расслышишь, но подсознание верило, что он слышит это, а значит, верил и он. Тоже готов.

Оттолкнуть врага, высвобождая потемневший штык, увернуться от напавшего сбоку немца, вознамерившегося снести ему прикладом полчерепа. Он опаздывает, совсем чуть-чуть, но опаздывает… за плечом коротко простучал пистолет-пулемет, фельдграу перечеркнула аккуратная строчка темных дырочек, и немец осел на изодранную гусеницами, изрытую воронками землю.

– Не зевай, командир! – На чумазом, покрытом копотью и пылью лице Зыкина – улыбка «на все тридцать два».

– В сторону, – отпихнув Кобрина, контрразведчик припадает на колено, срезая недлинной очередью еще одного немца. – Где автомат посеял? Я на тебя телегу за потерю табельного оружия накатаю, ей-ей!

– Да па-ашол ты! – радостно орет в ответ комбат, радуясь, что товарищ жив. – Вперед, с-сука!..

…И все же бой был проигран. Подтянувшие ближе к передовой 150-мм гаубицы, те самые, что недавно долбили по окопам и позициям ПТО, фрицы один за другим сожгли почти все танки – спаслось всего две боевые машины, один тяжелый и «Т-34» сержанта Реброва, вынужденные отступить. Перегруппировавшиеся и получившие подкрепление немецкие пехотинцы под прикрытием уцелевших панцеров оттеснили остатки батальона к лесу, где благополучно и добили бы всех.

Но им повезло: именно в этот момент наконец-то подошли основные войска. Не «с отставанием в три-четыре часа», как предполагалось ранее, но, главное, подошли. И, глядя на проносящиеся мимо «тридцатьчетверки», с коротких остановок ведущих огонь по драпающим немецким танкам, комбат лишь глуповато улыбался. Смотри-ка, успели все-таки. Значит, еще повоюем…

– Ты чего лыбишься, Степаныч? – обеспокоенно спросил отдышавшийся Зыкин, вглядываясь в его лицо. – Может, спирту хлебнешь?

– Хлебну, – покладисто согласился Кобрин, чуть подрагивающей рукой принимая флягу. Кожу ладони неприятно стягивала подсохшая кровь. Чужая, не его.

На этот раз алкоголь пошел лучше – то ли привык, то ли рефлексы реципиента включились. И в голове, как ни странно, прояснилось.

Тоже приложившись к фляжке, контрразведчик аккуратно закрутил и спрятал емкость, буркнув «хорошего понемногу, а то выхлоп будет».

– Еще немного, и порвали бы фашиста, – в голосе Зыкина сквозила неприкрытая ирония.

– Умнеешь не по дням, а по часам, товарищ временно исполняющий обязанности начштаба, – фыркнул Сергей. – Уже начинаешь адекватно оценивать обстановку, с чем и поздравляю.

– Юморист, – тяжело вздохнув, нахмурился тот. – Но в целом верно. Если б танкисты не подоспели, все бы там полегли.

– Сколько наших уцелело?

– Точно не знаю, но мало. – Младший лейтенант отвел взгляд. – Если роты полторы осталось, уже хорошо. Похоже, отвоевались мы, Степаныч.

– Да, хреново, – покачал головой комбат. – Хотя в нашей ситуации могло быть и хуже. А насчет «отвоевались»? Фигушки. Немцев мы уже в третий раз придержали, значит, как минимум на этом направлении их блицкриг УЖЕ с треском провалился. Если очень грубо – мы выиграли для наших никак не меньше полных суток, а то и больше. А это уже результат. Я бы даже сказал, охрененный результат для всего лишь одного батальона! Жаль, что сейчас нас снова слушать не станут, ломанутся дуром вперед – и все.

– Может, и станут, – уклончиво сообщил контрразведчик. – Шансы есть.

Кобрин с удивлением взглянул на товарища:

– Ты это о чем, Вить? Какие такие шансы?

– Увидишь, – подмигнул капитану Зыкин. – Мои разведчики уже должны были вернуться. Как себя чувствуешь?

– Да нормально все, Вить, – почти без усилия комбат поднялся на ноги. Голова была тяжелой от нервного напряжения и усталости, но вполне терпимо. Жаль, штатной автоматической аптечки из стандартного комплекта снаряжения под рукой нет, вколол бы стимулятор – и был бы как новенький. – А разведчики-то тут при чем?

– Скоро узнаешь… надеюсь. Пошли. Да, только вот еще что. – Зыкин протянул капитану его «ППД». – Степаныч, ты его больше не теряй, лады? Нехорошо перед бойцами выглядит. Мы им столько времени талдычили насчет утери личного оружия, а тут героический командир автоматами раскидывается.

– Извини, – буркнул Кобрин, закидывая на плечо ремень. – Только толку от него, все равно патронов нет. Я б лучше фрицевский затрофеил, удобнее он.

– Так я не против, только его сначала найти нужно. Или затрофеить, как ты говоришь. Все, потопали командующему представляться, начальство ждать не любит.

На подходе Кобрина ждал сюрприз в виде вернувшейся разведгруппы во главе с лейтенантом Авдеевым. Выглядел пограничник донельзя уставшим, но довольным. О чем-то переговорив с ним в сторонке, контрразведчик хлопнул того по плечу и направился к капитану. Последнее комбата абсолютно не удивило, он еще вчера заметил, что лейтенанты за эти дни сильно сдружились; впрочем, возможно, дело просто было в том, что оба они относились к силам госбезопасности.

– Все в порядке, Степаныч, теперь тебя генерал точно выслушает. Только ты буром не при, помягче как-то, что ли.

– Ты вообще о чем? – искренне удивился Кобрин. – Объяснил бы, Витя?

– Некогда, – отмахнулся тот. – Сам все поймешь, ты мужик башковитый, все на лету схватываешь. Пошли.

Окруженный штабными офицерами стоящий возле запыленного по самую крышу легкового автомобиля командир со знаками различия генерал-лейтенанта инженерных войск сразу показался Сергею знакомым. Немолодой, с умным, чуть усталым лицом и выправкой профессионального кадрового военного. Так, стоп, так это же… Внезапно узнав его, Кобрин едва не сбился с шага. Теперь он окончательно ничего не понимал. Командовать конно-механизированной группой должен заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант Болдин – откуда же тут взяться Карбышеву?! Ведь сегодня, 24 июня, он должен быть переведен из штаба 3-й армии в штаб 10-й. Который еще через три дня, 27-го, окажется в окружении. В начале августа пытавшегося выйти к своим командующего в бессознательном состоянии после тяжелой контузии захватят в плен. Далее он пройдет все круги фашистского ада, побывав практически во всех гитлеровских концлагерях. В феврале 45-го Дмитрия Михайловича, все годы войны возглавлявшего лагерное подполье, жестоко казнят вместе с пятью сотнями других заключенных в австрийском концлагере Маутхаузен, облив водой на морозе. Блестящий офицер и высочайшего класса профессионал, начавший службу еще в Русско-японскую войну. Следом Первая мировая, которую он прошел буквально с первого дня. Воевал на Юго-Западном фронте под командованием генерала Брусилова, участник знаменитого Брусиловского прорыва, вошедшего во все учебники тактики, в том числе и в те, по которым Сергей учился и в училище, и в академии. В 18-м году – добровольное вступление в Красную Армию, дальше Гражданская и Финская войны.

Но откуда ему взяться здесь и сейчас? Неужели история изменилась настолько? И он тому виной? Но как, каким образом? И где в таком случае генерал Болдин? А ведь это шанс, возможно, единственный! Если кто ему и поверит, так именно этот человек, побывавший практически на всех войнах первой половины XX века. Преподаватель Военной академии имени Фрунзе, а после – начальник кафедры академии Генштаба, кстати. И один из разработчиков приграничных укрепрайонов, так что и в стратегии, и в тактике разбирается на «ять».

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – отбросив посторонние мысли, четко представился комбат, бросив ладонь к треснувшему козырьку давным-давно утратившей былой вид фуражки. Даже странно, что еще вовсе ее не потерял. – Капитан Минаев, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии.

– Здравствуйте, товарищ капитан. – Карбышев первым подал ему руку. – Давайте не станем терять времени, его у нас мало. Мне уже немного рассказали о вашем неожиданном предложении и боевых действиях вашего батальона, начиная с рассвета 22 июня, но хотелось бы сложить собственное мнение. Не против?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.

– Это лишнее, только время отнимает. Докладывайте?

Поколебавшись мгновение, Сергей решился:

– Товарищ Карбышев, прошу о разговоре с глазу на глаз, – заметив боковым зрением жуткую гримасу особиста, торопливо добавил: – В присутствии младшего лейтенанта госбезопасности Зыкина.

Карбышев определенно удивился, коротко переглянувшись со стоящими рядом командирами, никого из которых Кобрин не знал. Но тут же взял себя в руки:

– Что ж, извольте, я не против. Пройдемте вон туда, на полянку, там есть где присесть. Кстати, удивлен, что вы меня знаете. Мы ведь раньше не встречались?

– Никак нет, не встречались, – подтвердил Кобрин, вместе с особистом идя следом за генералом. – Просто много о вас слышал от старших товарищей, еще тогда, когда вы преподавали в академии.

– Даже так? – хмыкнул Дмитрий Михайлович. – Надеюсь, ваши товарищи меня не шибко ругали?

– Наоборот, товарищ генерал. Рассказывали исключительно самое хорошее. Особенно о вашем высочайшем профессионализме и широте взглядов.

– Не хвалите, товарищ Минаев, перехвалите. Да и не люблю я подобных слов – «высочайший», выдумали тоже. Не за слова служу, за Родину. Вот мы и пришли. Рассказывайте, только кратко, без лишней воды.

– Так точно. – Комбат расстелил на раскрытом планшете карту. – Здесь нанесены направления ударов гитлеровских войск, которые, согласно полученным моим товарищем разведданным, будут произведены сегодня и завтра. Как видите, если попытка срезать Белостокский выступ не удастся, подразделения 3-й и 10-й армий окажутся в окружении. Самое узкое место выступа, своего рода «горлышко» перевернутой «бутылки», направлено на восток и опирается на шоссе республиканского значения Белосток – Волковыск – Слоним. Которое я и предлагаю удерживать всеми силами и до последней возможности, постепенно отводя войска и снова становясь в оборону. Если противник перережет дорогу, кольцо окружения замкнется. И мы получим полноценный котел. А так – дадим возможность вывести войска из окружения, ведь это десятки и сотни тысяч бойцов!

– Гм, любопытно, – пробормотал генерал-лейтенант. – Гляжу, у вас, товарищ капитан, даже примерное количество войск противника указано. Толково. Вот только не могу понять, отчего вы с такой уверенностью утверждаете, что нам не удастся срезать выступ ударом на Сувалки? Хотя бы частично?

– Разрешите говорить прямо?

– Даже настаиваю на этом, – отрезал Карбышев. – Не хватало только, чтобы командир Красной Армии в боевой обстановке занимался шапкозакидательством и приукрашиванием действительности! Докладывайте, как думаете, капитан!

– Товарищ генерал, за эти дни я убедился, что мы столкнулись с крайне опытным и опасным противником! Полагаю, как человек, прошедший Империалистическую войну и уже воевавший с Германией, вы понимаете, о чем я. – Дмитрий Михайлович молча кивнул. – Гитлеровцы прекрасно умеют маневрировать войсками, у них отлажено взаимодействие между частями, разведка и поддержка авиации. И самое главное – связь. Наши же тылы по большей мере разгромлены непрерывными бомбардировками и рассеяны, взаимодействие не отработано, связи практически нет ни между отдельными дивизиями, ни со штабами. Связь – это и вовсе наша самая большая проблема. Как и авиаподдержка, которой у нас просто нет. Контратаковать в подобных условиях – самоубийство. Только бойцов и технику потеряем, которая в итоге еще и противнику в качестве трофеев достанется. Да и далеко ли сумеем продвинуться на одной, максимум двух заправках?

Несколько секунд царило молчание, затем Карбышев задумчиво пробормотал:

– А отчего вы настолько убеждены, что приказ об отступлении поступит?

– Уверен, поскольку в Генштабе сидят люди куда умнее меня. И они просто не могут не прийти к такому же решению. Вся проблема в том, что он может поступить слишком поздно, например завтра. – На самом деле Кобрин отлично знал, что этот приказ и на самом деле придет именно завтра к полудню. А вечером и генерал Болдин отдаст остаткам КМГ приказ отступить. Но к этому времени изменить хоть что-либо окажется уже невозможно. – Кроме того, у меня большие сомнения относительно того, знают ли в Генштабе об истинной обстановке на фронте. Практически убежден, что информация доходит со значительным запозданием, оттого и наши контрмеры оказываются малоэффективны.

– Добро, я вас выслушал. Теперь расскажите и покажите на карте, что вы конкретно предлагаете. Про сегодняшний бой я знаю…

– Так точно. Только разрешите один вопрос?

– Разрешаю, товарищ капитан. Спрашивайте?

– Товарищ Карбышев, а отчего группой командуете вы, а не генерал-лейтенант Болдин?

– Вы и об этом знаете? – дернул бровью Дмитрий Михайлович. – Поражаюсь вашей информированности. Хотя в этом вы как раз ошибаетесь. Я не командую всей конно-механизированной группой, а только ее частью, наносящей удар на этом направлении. Генерал-лейтенант Болдин вместе с 11-м мехкорпусом атакует в направлении на Гродно. Меня перевели в штаб КМГ только сегодня утром, когда неожиданно решили разделить направление удара. Причины этих изменений мне неизвестны. Я удовлетворил ваш интерес, товарищ капитан?

– Вполне, – кивнул Кобрин, теперь уже окончательно ничего не понимая. В той истории, которую он изучал, ничего подобного не было. Как и совместных действий с 11-м МК, воевавшим отдельно, в отрыве от основных войск. Кстати, в реальной истории именно этому мехкорпусу и удалось единственному выйти к окраинам Гродно – остальные части не сумели и этого. Правда, дальше развить успех не удалось.

– Товарищ генерал-лейтенант, еще один момент. В бою нам удалось захватить автомобиль связи противника. Распорядитесь его тщательно осмотреть, аппаратура на его борту цела, возможно, удастся обнаружить шифроблокноты гитлеровских радистов с соответствующими кодами и прочим. Полагаю, вы меня понимаете.

– Весьма даже понимаю, – генерал сделал в своем блокноте какую-то пометку. – Отличный трофей, благодарю вас!

С Карбышевым, несмотря на нехватку времени, они проговорили еще почти 20 минут. Сергей чувствовал, что вряд ли ему удалось убедить генерал-лейтенанта, но всерьез задуматься он его точно заставил. В конце разговора Дмитрий Михайлович в основном расспрашивал комбата о том, отчего тот решился вывести батальон из расположения, как воевал в первые двое суток и отчего не верит в успех советских контрударов. Кобрин отвечал четко и жестко, даже не собираясь приукрашивать ситуацию. Да и чего бояться? Трибунала? Очень смешно, где тот трибунал, а где немцы? Куда больше шансов, что он погибнет в бою, прежде чем его прислонят вместе с Зыкиным к ближайшей сосне.

И вот тут, когда Дмитрий Михайлович уже махнул рукой, «мол, возвращаемся», контрразведчик и выдал обещанный сюрприз. Да такой, что Сергей едва на ногах устоял:

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться, – вытянувшийся во фрунт лейтенант Зыкин являл собой прямо-таки образец красного командира.

– Слушаю, – недовольным голосом осведомился Карбышев. – Только коротко.

– Есть еще один момент, о котором товарищ капитан пока не знает. Разрешите доложить?

Дмитрий Михайлович кивнул.

– Перед началом боя навстречу вашей войсковой группе мной была выслана моторизованная разведка. С целью предупредить о прорыве войск противника, с которыми мы сегодня вели бой. До вас они не добрались, как выяснилось, к счастью.

– К счастью? – хмыкнул тот. – Это как так?

– Разведкой обнаружена расстрелянная с воздуха легковая автомашина, двигающаяся в сопровождении бронеавтомобиля по одной из второстепенных дорог в нашу сторону. Видимо, их засек и уничтожил находящийся в свободном поиске немецкий самолет – они тут частенько подобную тактику используют.

– Короче, – отрезал Карбышев.

– Слушаюсь. В автомобиле находился тяжелораненый делегат фельдсвязи с устным приказом, косвенно подтверждающим то, о чем предупреждал товарищ Минаев. Он пытался догнать вашу группу, но не успел, попав под атаку с воздуха. Группе приказано прекратить наступление и оборонять шоссе направлением на Слоним, удерживая его до подхода отступающих войск 3-й и 10-й армий. Радиосвязи с вами не имелось, а письменный приказ будет к вечеру. Ну, если будет, конечно. Бомбят немцы сильно.

– Вашему… разведчику можно верить? – глухим голосом осведомился Карбышев.

– Абсолютно, товарищ генерал. Командир заставы Августовского погранотряда лейтенант Авдеев героически сражается с немцами с первых минут войны. Все время на моих глазах. Можно. Ручаюсь за него.

– Хорошо, – судя по выражению лица, Карбышев был окончательно сбит с толку. – Неожиданно, конечно, но… ладно, следуйте за мной. Если все так, времени у нас совсем немного. Почему сразу-то не доложили?

– Я вас не знаю, товарищ генерал-лейтенант. Хотел сперва послушать, как разговор с товарищем комбатом пойдет. Если бы вы ему сразу от ворот поворот сделали, к чему мне соваться? Доказательств все равно не имеется, приказ устный, фельдъегерь погиб. Только слова. А слова на войне недорого стоят.

– Полагаю, я вас не разочаровал? – усмехнулся Карбышев, быстрым шагом возвращаясь к шоссе. – Следуйте за мной, товарищи командиры, время не терпит.

Пока возвращались, Кобрин размышлял, бросая на особиста, шагающего рядом с невозмутимым лицом, короткие взгляды. Да уж, сказать, что Зыкин его удивил – ничего не сказать. Одно дело выдуманный им допрос пленного офицера – в конце концов, пленный был? Был, бойцы подтвердят. А что не офицер, а простой водила – дело второе. Да и докладывал он тогда всего-то майору. Сейчас же Витя пошел, что называется, ва-банк, откровенно обманув целого генерал-лейтенанта. Из благих соображений, конечно, но все же, все же… решился бы он поступить так же? Не факт, далеко не факт. Не из страха, какой уж тут страх, сам же говорил, что их с Зыкиным и без того есть за что под трибунал отдать. Просто не решился бы, поскольку привык просчитывать свои действия на несколько шагов вперед. А Витька взял – да и рубанул сплеча. Еще и пограничника подставил.

Нда уж, интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд… тьфу ты, что за дурацкая присказка, определенно пришедшая из памяти реципиента. Вот, кстати, насчет реципиента. Пожалуй, стоит признать, что определенно имеет место некоторое влияние разума Минаева на принятие им, Кобриным, решений. Насколько комбат сумел разобраться, настоящий капитан Минаев, несмотря на две пройденные войны, был человеком весьма осторожным и осмотрительным, эдакий «чиновник в форме», живущий строго согласно приказу. Шагу без одобрения командования не ступал, и контрразведчик просто не мог этого не знать. Они три года знакомы, по жизни неоднократно сидели за бутылкой-другой, а по службе Зыкин наверняка писал на него «объективки». То есть с этой стороны Витя знает Минаева как облупленного. Но сегодняшний комбат все же куда активнее и авантюрнее, со склонностью принимать рисковые, на грани фола, решения. Получается, наблюдается некое взаимовлияние, но со значительным преобладанием разума донора.

И какой отсюда вывод? Да очень простой: именно поэтому младший лейтенант и почувствовал, что капитан совсем не тот, за кого себя выдает! А неумение пить спирт или незнакомые словечки лишь усилили подозрение. В конце концов, невозможно каждое мгновение контролировать собственную речь, изменяя привычное построение фраз, последовательность слов, постановку ударений. Особенно в критические моменты, когда работают исключительно рефлексы и он на полном автомате начинает говорить так, как привык в своем времени. Тут никакая «прошитая» на уровне подкорки гипноподготовка не поможет.

Правда, все это не объясняет, отчего Зыкин решил рискнуть собственной жизнью ради непонятно отчего изменившегося командира.

Глава 11

25 июня 1941 года

Они держались уже почти сутки.

Карбышев все-таки поверил ему. Как понимал Сергей, исключительно на свой страх и риск. Но это оказался человек, готовый в критический момент принять неожиданное, порой парадоксальное решение. И он его принял. Войска встали в активную оборону, как назвал это сам Дмитрий Михайлович. Которую он же лично и организовывал, в пух и прах раскритиковав предложения Кобрина. Сергей, разумеется, не спорил: начальнику кафедры военно-инженерного дела Академии Генштаба и доктору военных наук всяко виднее. И не просто не спорил, он УЧИЛСЯ. Не столько ради будущего – комбат прекрасно осознавал, что в подобном рубилове шансы вернуться в свое время невелики, – просто ради себя. Но, главное, ради победы.

Вечер и ночь с 24-го на 25 июня выдались достаточно спокойными. Немцы приходили в себя после столкновений с радикально изменившими тактику русскими, зализывали раны и подтягивали резервы, до темноты засыпая авиабомбами позиции, к этому времени уже, как правило, оставленные войсками. За что поплатились еще полудесятком «Ю-87», ссаженных на землю огнем зенитных батарей. Этого им хватило, и летуны поспешили вернуться на аэродромы, неприцельно вывалив остаток боекомплекта в поле.

За ночь успели подготовить два рубежа обороны, на первом из которых на рассвете и остановили продолживших наступление фрицев. Пока основная часть войск сдерживала механизированную группу, танкисты при поддержке кавалерии реализовывали на практике план «активной обороны», нанося быстрые фланговые удары и тут же отступая. Пытавшиеся преследовать настырных русских гитлеровцы попадали в засады, оборудованные на обходных дорогах. Следом под прикрытием минометного и артиллерийского огня отходили и пехотинцы. К тому времени, когда прилетала вызванная немецкими командирами авиаподдержка, войска уже успевали отступить к следующей опорной точке.

Изматывающие противника бои продолжались весь день. Силы таяли, подходили к концу боеприпасы, особенно артиллерийские, и горючее для танков, однако и гитлеровцы все заметнее и заметнее снижали темп наступления, увязая в обороне. Остатки батальона Кобрина еще вчера влились в состав одного из стрелковых полков, самого же комбата, как он ни сопротивлялся, вместе с Зыкиным забрал в свой штаб генерал-лейтенант. Три десятка уцелевших пограничников вместе с лейтенантом Авдеевым присоединились к разведроте, бойцам которой хватало работы: практически не отдыхая, разведчики кружили по округе, выясняя обстановку, ликвидируя диверсионные группы и загодя обнаруживая вражеские артиллерийские засады.

Глядя на покрывающуюся все новыми и новыми отметками карту, комбат все больше мрачнел. Похоже, для реализации его замысла им не хватало совсем немного сил. Поскольку он прекрасно видел истинное положение вещей: изрядно потрепанная и обескровленная группа могла выдержать еще один, максимум два серьезных боя. Самое главное, практически не осталось горючего и снарядов. Еще несколько часов, и они просто останутся без брони. Обидно, но, похоже, танки, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ, придется просто бросить на радость немецким трофейщикам: боеукладки почти пусты, не гранатами ж их подрывать? Вот тебе и разбомбленные тылы…

– Что ж, товарищ капитан, – поморщившись от очередного близкого разрыва, внезапно произнес Карбышев. Почувствовав, что зенитного прикрытия у противника почти не осталось, «лаптежники» практически безнаказанно хозяйничали в небе, охотясь даже за отдельными автомашинами или меняющими позицию танками. Да и гитлеровские артиллеристы не зевали, засыпая разведанные позиции осколочно-фугасными снарядами.

– Вынужден признать вашу правоту. У нашего контрудара изначально не было шансов. Простите, что сомневался, и благодарю за службу.

– Погодите прощаться, товарищ генерал, – буркнул капитан. – Мы еще основную задачу не выполнили. Не понимаю только, где же наши отступающие части? Уже должны бы подойти.

Ответить Дмитрий Михайлович не успел: к командирам подбежал запыхавшийся радист. Генерал вопросительно взглянул на бойца. Стоящий чуть поодаль Зыкин ощутимо напрягся – впрочем, заметил это исключительно Кобрин.

– Товарищ командующий… – сбивчиво доложил тот, пытаясь восстановить дыхание. – Есть связь! Войскам 3-й и 10-й армий штабом Западного фронта отдан приказ на немедленное отступление еще три часа назад! Они на нас отходят, направлением на Волковыск – Слоним!

– Что-то еще, товарищ красноармеец? – абсолютно спокойным тоном спросил генерал.

– Так точно, есть дополнение. Судя по коду, с самого верха. Циркулярно, всем частям Красной Армии, находящимся в указанных районах и имеющим соответствующие силы и возможности, – связист цитировал приказ по памяти, – оказать любую помощь в обеспечении благополучного отступления. Шоссе удерживать до последней возможности, не позволять маневренным группам противника замкнуть кольцо окружения. После соединения с отходящими войсками отходить. Все.

– Свободны, – дождавшись, пока боец отойдет подальше, генерал-лейтенант взглянул на Кобрина. – Вот, значит, как, до последней возможности. В точности, как вы и предлагали, товарищ капитан. Словно в воду глядели, честное слово. Просто поразительно.

Помолчав несколько секунд, Карбышев встряхнул головой:

– Что ж, Иван Степанович, примите мои извинения, что, было дело, сомневался в ваших словах. Вы оказались всецело правы. И насчет приказа, и вообще.

Мельком подивившись, что командующий знает его имя-отчество (наверняка Зыкин сообщил, вон как лыбится), Кобрин пожал плечами:

– Да какие уж тут извинения, Дмитрий Михайлович. Все ж на поверхности лежало. Что делать будем, товарищ генерал-лейтенант?

– А что делать? Как и приказано, стоять до последней возможности. Товарищ майор, – последнее относилось к одному из штабных командиров. – Слушайте боевой приказ…

* * *

И они держались. До той самой последней возможности.

За каждый метр, на который гитлеровцам удавалось продвинуться вперед, противник расплачивался десятками солдатских жизней. В небо поднимались все новые и новые столбы дыма, отмечающие очередной вспыхнувший танк или бронетранспортер. Расстрелявшие весь боекомплект советские бронемашины порой шли на таран – не ожидавшие подобного фрицы не успевали среагировать, и столкнувшиеся многотонные махины сползали под откос, окутавшись жарким бензиновым или солярочным пламенем. Время, казалось, остановилось, по крайней мере для самого Кобрина. Когда бой подошел вплотную к расположенному в небольшом овраге штабу, он не выдержал и, проигнорировав запрещающий окрик генерала, рванул вперед. Негоже ему, боевому офицеру, комбату и командиру штурмовой роты, в такой момент на заднице отсиживаться! Воевать нужно! Как сам говорил, «до последней возможности».

Заметив уткнувшегося в бруствер пулеметчика, полузасыпанного близким взрывом в неглубоком окопчике, плюхнулся на брюхо и двинулся туда. Следом споро полз Зыкин, материвший командира в хвост и гриву. Отвалив в сторону мертвое тело, Сергей занялся пулеметом. Судя по всему, «максим» был цел, только щит перекосило и в нескольких местах пробило осколками. Нормально, живем. Еще бы коробку с запасной лентой отыскать, прошлую боец успел отстрелять. Да где ж она, мать твою за ногу?!

Последнюю фразу Кобрин, видимо, проорал вслух, поскольку рядом раздался запыхавшийся голос особиста:

– Чего орешь, командир? Вот она. – Зыкин вывернул из-под осыпавшейся сверху глины зеленый короб, откинул крышку. – Давай заправить помогу. Ну, ты и псих, Степаныч!

– Да, мне уже говорили, – автоматически буркнул тот, на миг снова испытав ощущение дежавю. Но вспомнить, где это было, в этом ли времени или в будущем, так и не смог. Кстати смешно, раньше он чаще говорил «в моем времени», а сейчас – «в будущем». Типа абстрагировался от своего прошлого, как наверняка сказал бы тот поддельный майор-психолог. Хм, «прошлого», смешно. Для этого времени никакое это не прошлое, а самое что ни на есть нереально далекое будущее…

На глаз выставив прицел, Сергей нажал на гашетку. Пулемет мерно зарокотал, проглатывая подаваемую Зыкиным подрагивающую брезентовую ленту. Комбат плавно повел стволом, приноравливаясь к малознакомому оружию. Первая очередь легла с недолетом, подняв строчку пыльных фонтанчиков, зато вторая зацепила сразу троих атакующих позицию немцев. Двое сразу осели на землю, третий сделал еще несколько неуверенных шагов, остановился, словно раздумывая, стоит ли бежать дальше, и упал навзничь, выронив карабин. Новая очередь прошлась, высекая искры, вдоль борта дымящегося на обочине бронетранспортера, отбросив за корму выскочившего на открытое пространство пехотинца. Еще двое торопливо отпрянули назад.

– Не части, короткими бей! – пыхтел в ухо Зыкин. – Патронов мало. Правее еще бегут.

– Не учи ученого… – закусив губу, бурчал в ответ Кобрин. – Сам вижу.

Немцы, как и учил полевой устав вермахта, передвигались короткими перебежками, часто плюхаясь в пыль и производя с места несколько выстрелов. Дождавшись, пока они поднялись в очередной раз, капитан срезал всех четверых недлинной очередью. Вряд ли всех наповал, но ему и раненые подойдут, лишь бы лежали смирно. Неплохая машинка, прицельно бьет. Тяжеловат только, ворочать трудно. Еще и перекошенный щиток мешает, цепляясь о землю нижним краем.

По невысокому брустверу прошлась ответная очередь, едва не запорошив глаза, и товарищи, не сговариваясь, уткнулись в землю. Одна из пуль с глухим звуком ударила в щит, оставив аккуратную дырочку напротив того места, где долей мгновения назад была голова Кобрина. Повезло. Еще несколько прошили тело погибшего пулеметчика, словно вымещая на мертвом злобу от промаха по живым.

– Пристрелялись, суки, теперь головы не дадут поднять, – зло прошипел особист. – Это от того подбитого броневика садят, я успел заметить. Пулемет под брюхом установили и лупят. Чего делаем, Степаныч?

– Отходим, все равно лента почти кончилась. Вон туда давай, задом отползай, я прикрою. В воронке схоронись, я скоро.

– А…

– Бэ. Двигай, давай. – Капитан на миг приподнялся, бросив быстрый взгляд в сторону бронетранспортера и запоминая его расположение. Поскольку встроенной в тактический шлем СУО в наличии не имеется, как, собственно, и самого шлема, придется работать по памяти. Заметивший движение немецкий пулеметчик тут же выпустил еще одну очередь. По защитному щиту смертоносной капелью простучали пули, щеку ожгло то ли крошечным осколком латунной оболочки, то ли каплей расплавившегося от удара свинца. Не поднимая головы, Сергей довернул тело пулемета – не, ну точно тяжелый, зараза! – и добил остаток ленты одной длинной неприцельной очередью. Попал – не попал не важно, главное показал фрицу, что жив. Выдернув из-за пояса убитого красноармейца пару «РГ-33», комбат торопливо пополз следом за Зыкиным.

Съехав по осыпающейся стенке в воронку, комбат перевел дыхание. Зыкин глядел осуждающе: мол, незачем так рисковать, но молчал.

– Вот что, товарищ младший лейтенант Витя. Этот пулемет мы с тобой должны загасить, тут без вариантов. Ближе нас к нему все равно никого нет. Он нашим пехотинцам головы поднять не даст. Если фрицы до овражка доберутся – хана товарищу генералу. Еще хуже, если в плен захватят. А его нам терять никак нельзя. Полезный товарищ. Послужит еще.

– Понял. – Зыкин внимательно взглянул в лицо комбата. – Раз ты говоришь, значит, знаешь о чем. Сделаем.

– Гранаты есть?

– Угу. – Непонятно чему усмехнувшись, лейтенант вытащил из карманов галифе пару оборонительных «Ф-1». – Вот, надоело уже в штанах таскать. Подходит?

– А то! – хмыкнул Сергей. – Откуда такое богатство?

– Места нужно знать. Так что, поползли?

Обойти с фланга дымящий разбитым мотором бронетранспортер удалось без проблем, благо с этой стороны к дороге подступали достаточно густые заросли. Указав товарищу на автомат – патронов у Зыкина оставалась еще почти половина диска, хватит, чтобы отвлечь фрицев, – Кобрин осторожно пополз вперед. Откровенно говоря, сейчас он ощущал себя куда больше в своей тарелке, чем все эти дни. Может, и не тянет он на полковника Генштаба? Поскольку все еще остается простым командиром штурмовой роты, которому куда комфортнее на поле боя с оружием в руках, чем в штабном кабинете перед стратегическим компьютером?

Ну, и где же Зыкин, чего медлит? Ага, вот и он – за спиной затарахтел экономными, с отсечкой в три-четыре патрона, очередями пистолет-пулемет контрразведчика. Пора! Перекатившись на метр, Сергей взвел первую из гранат и швырнул ее в сторону бронетранспортера. Нет, все-таки «тридцать третья» – то еще чудо техники! Но «эфку» тратить жаль, гранат практически не осталось. Если попадет, фрицам и этой хватит. Попал. И хватило: граната скрылась под днищем бэтээра, и, секунду спустя, с обеих сторон бронемашины выметнулись клубы перемешанного с пылью сизого дыма.

Выдернув из кобуры пистолет, капитан рывком преодолел оставшееся расстояние, мельком заглянув под бронетранспортер. Тут все чисто, некого добивать. Пулеметчик уткнулся в приклад пулемета, китель на спине и боку изодран осколками. Второго номера взрывная волна отбросила под гусеницу. Голова неестественно вывернута, кисть левой руки практически оторвана, лицо – сплошное кровавое месиво. Похоже, рядом с ним граната и рванула.

Уловив боковым зрением движение, резко присел, плавно уходя вбок. Приклад нацеленного в его голову карабина глухо грюкнул стальным затыльником о борт. Вскинутый навстречу пистолет коротко дергается в руке. Бах! Заимевшего посередине лба не предусмотренное человеческой физиологией отверстие гитлеровца отбрасывает назад, заставляя второго пехотинца отпрянуть в сторону. «Та-та-тах!» – это уже Зыкин, больше некому. Несколько раз дернувшись, фриц мешком оседает на землю. Сознание успевает заметить петлицы унтер-офицера и «МП-40» в руках. Отлично. Выдернув из его рук «машиненпистоле», Кобрин торопливо переправил за голенища сапог запасные магазины из подсумка и рванул обратно. Хорошего понемногу, нужно и честь знать. Тут фрицев вокруг – что собак нерезаных, всех с ходу не перевоюешь. Тем более еще неизвестно, есть ли в трофейном автомате патроны.

– Силен, – одобрил Зыкин, встретив товарища. – Ложись!

Над головой упавшего ничком комбата простучал «ППД».

– Что, не нравится, суки?! – прокомментировал результат стрельбы особист. – Жрите на здоровье, не подавитесь! Степаныч, уходим, я пустой!

– Туда, – увесистым тычком в спину указав товарищу направление движения, Сергей швырнул вторую гранату. Дождавшись разрыва – судя по истеричному воплю «Vorsicht Granate!», фрицы его послание оценили, – комбат рванул следом. Все, ушли.

– Ну, ты упертый! – уважительно прохрипел Зыкин, привалившись спиной к стенке очередной воронки, в которой товарищи укрылись спустя пару минут. – Хотел ихний автомат затрофеить – и добыл-таки. Уважаю. Покажешь?

– Позже, времени нет, – пробормотал тот, разбираясь с трофейным оружием. Тут все в порядке, унтер даже половину магазина не расстрелял. – Не завидуй, а то стрелять криво будет. И тебе такую игрушку добудем, дай срок.

– И не думал даже зави… твою мать! – осекся контрразведчик. – Гляди, Вань! Хреново-то как!

Да уж, просто не то слово, как хреново: с ходу спихнув в сторону бронетранспортер, по дороге двигался танк, угловатая «четверка». Мехвод даже не пытался объехать разбросанные на шоссе трупы – за эти дни Кобрин уже неоднократно наблюдал подобное. Особого уважения к собственным погибшим немцы не испытывали, по крайней мере, до конца боя. Хотя для того, чтобы объехать некоторые тела, достаточно отвернуть буквально на полметра. Ну, продвинутые европейцы, что уж тут говорить… Вторая бронемашина, в точности такой же «Pz-IV», съехав с дороги, перла прямиком в сторону «штаба».

– Все, конец генералу, – прокомментировал ситуацию Зыкин.

Кобрин смерил товарища злым взглядом:

– Знаешь, Витя, я ему второй раз без пользы помереть не позволю. Бегом за мной.

Несколько раз непонимающе сморгнув, особист криво ухмыльнулся и бросился следом за комбатом:

– Степаныч, имей в виду, ты мне должен! Так что насчет «второго раза» я тоже спрошу!

– Без проблем, – перебежав шоссе, Кобрин спрыгнул в полузасыпанный близкими взрывами окоп. Мамлей не отставал, сдавленно бухтя в спину:

– А как ты танк собрался останавливать? Двумя гранатами?

– Как, как… каком кверху, – раздраженно рявкнул тот. – Не знаю пока. По обстановке.

Их рывок не остался не замеченным противником, и по брустверу зашлепали, поднимая невысокие пыльные султанчики, пули. Дальше двигаться пришлось практически на карачках: окоп и до начала бомбежки и артобстрела не был слишком глубоким, а теперь и подавно. Немногие уцелевшие бойцы, завидев сразу двух командиров, торопливо прижимались к стенкам, пропуская их. Укрытие закончилось развороченной пулеметной позицией: разбитый «максим» с сорванным щитком перевернут на бок, пулеметчиков практически полностью завалило землей. Близкое попадание, снаряд рванул буквально в метре.

Высунувшись наружу, капитан оценил ситуацию. До танка – метров 30, следом бегут человек десять пехотинцев. Плохо. Очень. А вот то, что одна из створок командирского люка заметно подпрыгивает в такт движению – наоборот, просто замечательно. Одной заброшенной в боевое отделение гранаты с гарантией хватит на весь экипаж. А учитывая, что из гранат у него остались только «эфки» – так еще и боекомплект скорее всего рванет. Хоть и не факт, это только в исторических голофильмах боеприпасы в танках чуть ли не от случайной искры взрываются, а в жизни по-всякому бывает.

Остался всего один абсолютно неважный момент: как до него добраться живым и хотя бы относительно невредимым?

– Держи автомат, Витя, – Кобрин впихнул в руки особиста «МП». – Делай, что хочешь, но фрицев отсеки, расстояние-то плевое. Желательно, конечно, всех и наглухо, но тут уж как срастется. Да и не все твои, часть на себя возьму.

– Не дури, Степаныч! – изменился в лице Зыкин. – На хрен такое геройство никому не нужно! Помереть красиво решил?

Вместо ответа Кобрин лишь подмигнул товарищу, торопливо вытаскивая из-за голенища запасные магазины. В том, что на самом деле тот вовсе не собирается его останавливать, он нисколько не сомневался.

– Прикрывай. Смотри, спиртягу без меня не выпей. И патроны береги, не пуляй без толку. Когда стрелять начинать, поймешь.

Рывком вымахнув наружу, комбат ушел перекатом в сторону. Полежав секунду – по нему никто не стрелял, – повторил рывок, резко изменив направление. И еще раз. Все, довольно рисковать, дальше только на брюхе, от воронки к воронке, так безопаснее. Когда до танка осталось метров 15, комбат вытащил «ТТ», привстал на колено и спокойно, словно в тире, спалил семь оставшихся в магазине патронов. Стрелять из раритетного оружия его, как выяснилось, учили хорошо: промазал всего дважды.

Не ожидавшие такой подляны фрицы даже не сразу поняли, что происходит – расслышать в грохоте боя и гуле танкового мотора слабые хлопки пистолетных выстрелов практически невозможно. Ну а когда поняли, Сергей уже ушел кувырком вперед, а с фланга затарахтел автомат Зыкина. Пистолет с оставшейся в заднем положении затворной рамой пришлось бросить, чтобы не мешал, и Кобрин мельком усмехнулся, представив будущее возмущение младшего лейтенанта. Снова потерей штатного оружия упрекать станет, бюрократ хренов!

Взобравшись на танк, Кобрин прижался к броне – навернуться вниз в самый ответственный момент было бы полным идиотизмом – и торопливо выдрал чеку из зажатой в кулаке гранаты. Левой рукой откинул створку люка, пропихивая в боевое отделение осколочный подарок, и тут же спрыгнул вниз. Все заняло от силы три секунды.

Снова кувыркнулся, гася инерцию, и распластался на земле, ища взглядом подходящее укрытие. Да хоть какое укрытие: если и на самом деле боекомплект сдетонирует, может неслабо прилететь. Вот хотя бы эту неглубокую воронку…

Внутри танка глухо бухнуло, лязгнули подкинутые ударной волной крышки люков: фрицы успели повоевать и не блокировали во время боя створки. Не дожидаясь продолжения, Кобрин зажал руками уши, раскрыл пошире рот и вжался в кисло воняющее тротилом дно. Земля под ним вздрогнула, на спину потекли ручейки глины, по ушам ударил тяжелый и словно бы растянутый во времени удар: бу-у-м-м. Пару мгновений спустя почва содрогнулась снова, но уже куда слабее. Выждав еще несколько секунд, Кобрин осторожно выглянул из воронки, неожиданно упершись взглядом в борт валявшейся буквально в метре танковой башни. Вот так ни хрена себе, прилетело-таки! Вернее, не долетело. Совсем чуть-чуть не долетело, ага…

Мазнув взглядом по охваченному огнем развороченному корпусу взорвавшегося танка, Кобрин выбрался наружу и пополз обратно, по пути подобрав пистолет: незачем давать Зыкину лишний повод поржать с командира. Да и машинка отличная, хоть им лично и не пристрелянная (чего Сергей терпеть не мог, предпочитая подгонять любое оружие «под себя»): из семи выстрелов – пять попаданий, в боевых условиях – просто отличный результат. Запихнув «ТТ» в кобуру, сполз в окоп, встретившись взглядом с совершенно обалдевшими глазами контрразведчика:

– Ну, ты, Степаныч, даешь! – Дальше последовала весьма заковыристая словесная конструкция, абсолютно нелитературного свойства. – Одной гранатой танк спалил! Еще и пятерых немцев из пистолета наповал! Пятерых!

В последнем утверждении Сергей вовсе не был убежден, поскольку для надежности и боясь промахнуться бил в корпус, так что вряд ли так уж и наповал. Но спорить, разумеется, не стал. Да и вообще, приятно же, когда тобой столь откровенно восхищаются?! Блин, ну что за хрень в башку лезет, вроде ж не контузило, только так, глушануло малость?

– Хочешь, и тебя научу, – ответил, просто чтоб ответить, как говорится.

– А хочу! – азартно сообщил Зыкин. – А вот научи!

– Прям счас?

Младший лейтенант стушевался:

– Не, ну как счас? Потом…

– Вот потом и поговорим. Давай, Вить, Карбышева нужно уводить. Нечего ему тут больше делать, все равно наши силы – все.

– Ага… глянь, командир, а это чего? – высунувшись из окопа, Зыкин указывал рукой куда-то вдоль затянутой пылью и дымом дороги.

Кобрин всмотрелся, в который раз пожалев о потерянном где-то бинокле. Гитлеровцы на шоссе ощутимо зашевелились, меняя позиции. Да и часть танков спешно разворачивалась мордами на запад. Комбат ощутил, как предательски защипало глаза, словно пылью от близкого взрыва запорошило.

– А это, товарищ младший лейтенант, те, кому мы тропинку держали, подошли. Наши это, Витя, наши. Хрен вам теперь на всю морду, граждане немецкие фашисты, а не Белостокский котел…

Глава 12

25–26 июня 1941 года

Все вышло довольно-таки глупо. Впрочем, на настоящей, а не опереточной войне именно так зачастую и бывает. Когда передовые части отходящих советских войск, последними снарядами и на последних литрах горючего с ходу смели измотанных непрерывными боями гитлеровцев, генерал-лейтенант однозначно потребовал, чтобы Кобрин отправился с ним. Сергей, к тому времени едва стоящий на ногах, в принципе и не собирался спорить. Все что мог он сделал, а погибнуть в суматохе от случайной пули или осколка было бы просто обидно. Зыкин придерживался такого же мнения, вполголоса сообщив, что если командир и на этот раз начнет выпендриваться, то он его тупо арестует своей властью, скрутит и все равно отправит в тыл. Услышав подобное, комбат только хмыкнул, – ага, скрутит, вот прямо сейчас! Его, командира штурмроты, прошедшего полный спецкурс рукопашного боя! – но спорить не стал, заверив, что именно так и собирался поступить. Да и за генералом в дороге присмотреть стоило.

Поначалу все шло хорошо. Карбышева вместе с остатками штаба погрузили в легковые машины, комбат с особистом забрались в бронеавтомобиль сопровождения. Из соображений маскировки двигались в составе одной из армейских колонн. На этом, несмотря на первоначальное несогласие генерал-лейтенанта, желающего поскорее добраться до штаба Западного фронта, настоял Кобрин. Поскольку догадывался, что теперь люфтваффе их точно в покое не оставит, а уж вырвавшиеся вперед три легковушки, легкий танк и парочку броневиков постараются разбомбить в первую очередь. А так хоть поднятая техникой пыль прикроет их от наблюдения с воздуха. В конце концов Дмитрий Михайлович вынужден был признать правоту капитана и согласился, что зря рисковать и на самом деле глупо. Как выразился сам комбат: «Не попав в окружение, а то и плен, вы сделали Красной Армии отличный подарок. Так не стоит сейчас делать подарок вермахту». Карбышев задумчиво хмыкнул, похлопал Сергея по плечу и молча полез в салон «эмки».

Относительно люфтваффе Кобрин, увы, оказался прав. Несмотря на порядочный разгром, со связью у фрицев все оставалось в полном порядке. И сведения о провале окружения дошли до командования 9-й армии и Panzergruppe-3 практически мгновенно. Осознав, что котел накрылся медным тазом (когда в голову пришла подобная аллегория, Сергей, не сдержавшись, заржал, вызвав недоуменный взгляд Зыкина), немецкое командование вполне ожидаемо вызвало авиацию, пытаясь не позволить советским войскам отступить без потерь. И комбат вынужден был признать, что взялись за них всерьез: такой интенсивности авианалетов он еще ни разу за эти дни не видел. По большому счету это уже ничего не могло изменить в стратегическом плане, но вот в тактическом – вполне. Забитые разгромленной техникой дороги никак не способствовали скорости продвижения. Первый час «лаптежники» практически безнаказанно господствовали в воздухе, невзирая на редкий заградительный огонь последних уцелевших зенитных установок, в основном пулеметных, атакуя колонны отступающих войск сменяющими друг друга волнами.

Затем Кобрин – во второй раз за эти дни – увидел в небе советские истребители. То ли Карбышеву удалось как-то наладить связь, то ли в штабе нашлись умные головы, но факт оставался фактом: над головой, завывая моторами, появились несколько эскадрилий «ишачков» и «чаек». Подобного фрицы определенно не ожидали. И пока на помощь c ближайшего полевого аэродрома не подоспели «Bf-109», почти полтора десятка «восемьдесят седьмых», перечеркнув июньское небо траурными дымными шлейфами, удобрили белорусскую землю клочьями дюраля и человеческой плоти. Прибывшие на подмогу «мессеры», по своей излюбленной тактике атакуя с пологого пикирования, закрутили карусель воздушного боя, результаты которого оказались, увы, отнюдь не в пользу краснозвездных ястребков, но и пикировщики сбавили напор.

К сожалению, броневик комбата, в возникшем на шоссе многокилометровом хаосе получивший осколок авиабомбы в двигатель, окончательно и бесповоротно отстал от автомобиля Карбышева. Последнее, что еще успел заметить Сергей, вместе с контрразведчиком выскочив из раскорячившегося поперек дороги горящего «БА-10», что часть колонны, вместе с которой двигались штабные машины, успела вырваться из-под огня, стремительно уходя на восток. Преследовать их немцы не стали, то ли не обратив внимания, то ли сосредоточившись на добивании заблокированной на дороге техники. Чем закончился авианалет, Сергей так и не увидел: близкий разрыв «полусотенной» фугаски отправил его в долгое беспамятство. О том, что из боя его на собственных плечах вынес младший лейтенант Зыкин, он узнал только на следующий день, очнувшись в лесу. До обеда товарищи отлеживались, приходя в себя: особиста тоже прилично оглушило, но куда меньше.

Ближе к вечеру Зыкин сбегал на разведку, спустя час вернувшись в весьма мрачном расположении духа: стало окончательно ясно, что советские части благополучно ушли (что не могло не радовать), но зато они с капитаном оказались в немецком тылу. На захламленном горелой техникой шоссе, по которому вовсю перли танки и грузовики, орудовали трофейщики, изучая растащенные на обочины боевые машины на предмет их дальнейшего использования во благо вермахта и прочего блицкрига. Одного из фрицев, по какой-то немецко-фашистской надобности шарившегося под крайними деревьями опушки, особист потихоньку прикончил в зарослях, захватив автомат с запасными магазинами и две гранаты.

Выразив одной недлинной фразой, изобиловавшей обсценной лексикой, благодарность за захваченное в бою оружие и все, что он думает про умственные способности товарища, Кобрин приказал немедленно сниматься с места и уходить. Не хватало только погоню на «хвост» посадить! На самом деле Сергей прекрасно понимал, что вероятность этого практически нулевая, и гибель камрада просто спишут на действие русских окруженцев, которых после боев по окрестным лесам бродит немалое количество. Но рисковать не стоило. Да и Витьку нужно проучить, чтобы в подобной ситуации сначала думал, а уж потом действовал. Иногда лучше уйти тихо и без оружия, чем со свежезахваченным автоматом (разжился-таки лейтенант таким же, как у него «машиненпистолем», завистник хренов!), но с шумом и никому не нужной пальбой.

Первый час особист обиженно молчал, зло сопя себе под нос, затем не выдержал:

– Степаныч, да понял я, понял! Виноват, больше не буду! Ну, ничего ж плохого не произошло? Да и тело я подальше в заросли затащил и замаскировал что надо. Не сразу и сыщешь.

– Не произошло, – буркнул Кобрин, пряча улыбку. – На этот раз. Ладно, проехали. С оружием разобрался?

– Обижаешь! – воспрянул духом товарищ. – Еще тогда, когда ты танк одной гранатой взрывал. Неплохая машинка, жаль только, переводчика огня нет. И патронов маловато, всего три десятка, с нашим диском не сравнить.

– Кстати, насчет патронов, – припомнив кое-что из своего «послезнания», сообщил Сергей. – Не вздумай все 30 штук в магазин пихать, всегда набивай на два-три патрона меньше. Иначе переклинит, да и пружина слабеет, рано или поздно будет недосыл. И когда стрелять станешь, не за сам магазин держи, а за приемную горловину, – заметив на лице товарища непонимание, показал пальцем. – Вот за эту хреновину, где кнопка стопора. А переводчик тут и на фиг не нужен, как привыкнешь, сможешь даже одиночными пулять.

– Все-то ты знаешь… – довольным голосом пробормотал тот, вертя трофейное оружие в руках. – Что дальше делаем, придумал?

Кобрин фыркнул:

– А у нас есть выбор? Идем себе на восток, держась подальше от дорог и населенных пунктов, да тихонечко переходим линию фронта. Разумеется, если она вообще будет, эта самая линия.

– В каком смысле? Это я про фронт?

– Да в том, Вить, что тут не фронт, а слоеный пирог, неужели сам не догадываешься? Кстати, в этом и наша заслуга имеется. Иди знай, где теперь наши немцев остановят. Хорошо бы, конечно, чтобы поближе отсюда – глядишь, и Минского котла не будет.

– Минского? – нахмурился особист.

– Именно. Невнимательно командира слушаешь, товарищ лейтенант, я, когда про Белостокский котел рассказывал, и об этом упоминал. Но шансы у наших теперь имеются, и неслабые – видал, сколько войск вывести удалось? Им бы пожрать как следует, отдохнуть хотя б сутки, боеприпасы получить да заправиться – и можно снова в бой. Дадут фрицам жару, точно говорю, дадут.

– Расскажешь подробнее?

– Конечно. Как на ночевку станем, так и расскажу. Только это еще не скоро будет, сразу предупреждаю. Жратвы у нас ноль, так что будем идти, пока силы имеются. Как минимум до темноты, потом передохнем до рассвета и засветло дальше двинем.

Но поговорить в этот день им так и не удалось. К сумеркам товарищи вышли к болотистой местности, которую решили обойти стороной, чтобы не рисковать в потемках. Добытая Зыкиным карта осталась у Карбышева, а покоящаяся в планшете трехверстка, с которой комбат встретил войну, ничем помочь не могла, уж больно далеко они удалились от границы. Вот и топали почти половину ночи, огибая болотину, пока окончательно не выдохлись. Ночевка выдалась прохладной, от недалеких топей тянуло сыростью, да и комары доставали, так что нормально выспаться не удалось. Ни по дороге, ни перед сном практически не разговаривали – просто не было сил.

С рассветом двинулись дальше и шли, пока более подкованный в местной флоре Зыкин пару часов назад не заметил целую поляну клюквы, которой товарищи и перекусили, впервые за почти двое суток. Вот, кстати, еще моментик на заметку разработчикам «Тренажера»! Историю, оружие и прочие реалии времени изучают досконально, а что можно безопасно в пищу использовать – нет. Траванешься по дурости какой-нибудь местной ягодкой – и все, оттренировался. Поначалу комбат переживал, как бы после столь неожиданного обеда обоих не пробрал банальный понос, но ничего фатального не случилось. Наесться – не наелись, разумеется, но хоть животы прекратили обиженно бурчать. Ну, почти. А вот использовать в пищу собранные контрразведчиком по дороге грибы Кобрин отказался категорически, несмотря на заверения в их полнейшей безопасности. К грибам капитан вообще относился с большой подозрительностью, поскольку на его родной планете съедобных видов не имелось от слова «совсем». А те, что имелись, принимать в пищу можно только один раз, первый, он же и последний. Собственно, их даже трогать голыми руками было смертельно опасно. Особист, хоть и пожал непонимающе плечами, спорить не стал, видимо, решив, что у комбата очередной пунктик. Но собранные в каску грибы выбросил, вывалив под ближайшее дерево.

До самого вечера топали по лесу, обходя стороной самые непролазные места и ориентируясь на гул далекой канонады. Последнее Кобрина слегка напрягало: похоже, за прошедшие сутки немцам удалось-таки отжать фронт на несколько десятков километров восточнее. Хреново. Хотя еще не означает, что на горизонте во всей своей сомнительной красе замаячил Минский котел. Вряд ли нашим удалось выпрямить линию фронта, скорее всего как раз наоборот. А коль не удалось, то они с лейтенантом сейчас, вероятнее всего, оказались в полосе прорыва вражеских войск, на эти самые километры вклинившихся в нашу оборону следом за отступившими подразделениями 3-й и 10-й армий. Эх, нашим бы сейчас сил да организованности побольше, можно было попытаться свой котел замутить, срезав весь этот клинышек под самое основание. Но куда там, особенно с такой связью и взаимодействием, как все эти дни… нет уж, пока только оборона.

Когда под деревьями сгустились густые летние сумерки, комбат начал подыскивать место под ночлег: снова идти полночи по темноте он не собирался. Просто чудо, что вчера никто из них ногу не подвернул. Тем более фонарик окончательно сдох, нить накаливания в крохотной лампочке едва теплилась, не давая света. Кстати, вот неплохое место, главное, сухо. Еще и ручей неподалеку, значит, воду можно не экономить, да и умыться утром лишним не будет. Припомнив училищные еще занятия по выживанию, Кобрин решил на этот раз заночевать с комфортом. Относительным, конечно: голод никуда не пропал, живот сводило с прежней силой, так хоть согреются. Нужно разжечь костер, благо дров вокруг навалом. Прогреют землю, сдвинут угли в сторону, накрыв кострище лапником, и будут дрыхнуть в тепле. Дешево и сердито, как предки говорили. Костер разжигать абсолютно безопасно, за сегодняшний день они забрались глубоко в лесную чащобу, так что немцев тут по определению быть не может. Это через месяц, а то и два, ближе к осени, по лесам начнут шастать отряды всяких там егерей, отлавливающих окруженцев и партизан, а пока фрицы в леса не суются. Им и без того проблем хватает.

Выслушав наставления командира, Зыкин понимающе кивнул – ну еще бы, сам ведь рассказывал, что из сибиряков! Наверняка неоднократно с дедом в тайгу с ночевкой ходил, понимает, что к чему, – и потопал собирать дрова и ломать лапник. Кобрин же прошелся вокруг стоянки, постепенно расширяя спираль поисков. Просто по старой привычке, а то мало ли что. Помнится, во время тренировочного рейда на не завершивший полный цикл терраформирования Логрее… стоп, отставить несвоевременные воспоминания! Странно, гарью несет. И вроде бы бензином и маслом. Что еще за хрень? Неужели они с Витькой ухитрились неподалеку от дороги расположиться? Да нет, вряд ли. Карты у него нет, но местность примерно помнит, спасибо заложенной в башку информации. Привязаться, правда, не к чему, это да. Хоть бы речку какую повстречать или крупный поселок. С другой стороны, к жилью им никак приближаться нельзя, поскольку чревато. Там уже по-любому немцы.

Беззвучно сняв автомат с предохранителя, Кобрин, не шелохнув ни одного листа, прянул в сторону, укрываясь в зарослях какого-то кустарника. Вокруг стояла полная тишина – настолько полная, что он слышал приглушенный расстоянием сдавленный мат товарища, почем зря ругающего колючие ветви елей. Видно, с дровами Витька закончил и сейчас ломает лапник для ночевки. Ничего, справится.

Убедившись, что вокруг безопасно, Сергей осторожно двинулся вперед. Главное, успеть осмотреться, пока совсем не стемнело. Бродить по лесу в полной темноте – полный бред, сломает ногу – обоим конец. Ага, вот именно что обоим! Поскольку Зыкин – тот еще кадр, случись что, ни за что не бросит, до последнего на себе тащить станет. А надолго его не хватит, который день не жрамши. Сгинуть в лесной чащобе в десятке-другом километров от своих было бы верхом идиотизма.

Поначалу капитану показалось, что он вышел на небольшую поляну неправильной формы. Но, приглядевшись, он понял, что ошибался. Не поляна это оказалась, а следы самой настоящей авиакатастрофы – один из подбитых нашими истребителями «лаптежников» рухнул на лес, срубив при падении верхушки нескольких деревьев. В том, что самолет именно немецкий, сомнений не оставалось – в сгущающихся с каждой минутой сумерках он успел разглядеть срезанную ударом плоскость с черно-белым крестом, косо воткнувшуюся в землю. Странно только, что не взорвался, видать, без боекомплекта и с пустыми баками шел. Тянул до последнего, пока не зацепил брюхом верхушки елей.

Поколебавшись пару секунд, капитан поставил автомат на предохранитель и забросил за спину. Воевать тут определенно не с кем, вон как его перекорежило, до земли только часть фюзеляжа с измочаленным хвостовым оперением добралась, остальное разлетелось по округе или повисло на потерявших кроны деревьях. Но осмотреть обломки все равно стоит, так, на всякий случай. Вдруг чего ценного найдет, например НЗ фрицевских летунов. Им с Зыкиным и пару галет лишними не будут, не говоря за прочий высококалорийный шоколад.

Добравшись сквозь нагромождение сбитых при падении сучьев до кокпита, капитан несколько минут копался внутри смятой ударом кабины. Похоже, оба пилота погибли еще в воздухе – пулеметная очередь прошлась в аккурат по ней, вдрызг разнеся остекление, остатки которого были густо заляпаны бурыми пятнами засохшей крови, – и дальше самолет летел без управления, пока не закончился бензин или не заглох поврежденный мотор. Ну или планировал, кто уж теперь разберет. Стараясь не глядеть на мертвяков – зрелище после попадания пуль крупнокалиберного УБСа было весьма малоаппетитным, хорошо хоть желудок пустой, – Кобрин нашел-таки аварийный запас, распиханный по нашитым на бедрах летных комбинезонов вместительным карманам. Прихватив заодно пистолеты вместе с запасными магазинами, пару вместительных фляг, одна из которых отчего-то оказалась ярко-желтого цвета, и, что весьма порадовало, пару фонариков, капитан спрыгнул на землю, решив возвращаться обратно. Ни малейших сожалений относительно судьбы летунов он не испытывал, поскольку за эти дни успел насмотреться на результаты их «работы». Тем более разбившийся пикировщик шел без бомбовой нагрузки: понятно, на чьи головы вчера упали эти бомбы. Суки…

Встревоженный Зыкин встретил комбата на подходе к стоянке:

– Командир, ты куда запропастился?! – Особист облегченно выдохнул, опуская автомат. – Пропал вдруг, а кричать я побоялся, думал, вдруг немцы. Где был?

Виктор уже успел разжечь костер, и веселое пламя отогнало темноту, отвоевав у мрачного белорусского леса небольшой пятачок для тепла и походного уюта.

– Расслабься, Вить, откуда тут немцам взяться, в эдакой глухомани? Хотя. – Кобрин хмыкнул, оценив двусмысленность ответа. – Вообще-то да, ты прав, именно, что немцы. Мертвые, правда, мертвее некуда. Жратвой вот поделились.

– Поясни? – непонимающе насупился лейтенант.

– Да самолет там сбитый валяется, «Юнкерс» ихний. Видать, из тех, что нашу колонну бомбил. На лес грохнулся, но не взорвался. А летунов наши «ястребки» еще в воздухе завалили, там вся кабина кровью забрызгана. Вот я и потрофейничал немного, к чему добру пропадать, все одно зверье растащит. Смотри, что нашел. – Комбат протянул товарищу находки. – Главное, галеты и шоколад имеются, теперь поедим. А там и спать, как земля прогреется, завалимся. Тьфу ты, вот я идиот!

– Ты чего? – Особист торопливо дернул из-под руки автомат.

– Да карту забыл взять, наверняка у них есть. А карта в нашем положении – вещь весьма нужная. Сейчас сбегаю.

– Может, я? – предложил товарищ.

– Пока ты его искать в потемках станешь, я уже дважды вернусь. Костер поддерживай.

Прихватив один из немецких фонарей, Сергей скрылся в темноте. Вернулся он спустя минут десять, присовокупив к прошлым трофеям планшет с картой и полевую сумку с какими-то документами. Последнюю взял исключительно из соображения «лишней информации не бывает»: мало ли что там может оказаться – полетное задание, позывные, частоты для связи, сведения о части, которой принадлежал самолет. Вдруг да пригодится. Напоследок вытащил из кармана швейцарские авиационные часы «Laco» со светящимся циферблатом и компас. Поначалу Сергей ни то, ни другое брать не собирался, поскольку не был уверен в реакции особиста. Еда, карта и оружие – понятно, трофеи. А вот часы с компасом… не хватало только выслушивать от Зыкина обвинения в мародерстве. Война еще недели не идет, как начнет ему гневным голосом втирать насчет того, что «мародерство чуждо самой природе социалистических армий, коммунистической идеологии и морали»[4]. Ошибся: повертев в руках и то и другое, Виктор завистливо присвистнул:

– Вещь!

– Дарю, у меня-то и часы, и компас имеются, а у тебя только часы, да и то вон стекло треснуло.

– А точно не мародерство? – все-таки засомневался тот, судя по взгляду, весьма надеющийся на отрицательный ответ товарища.

– Обижаешь, Вить, мародерство, это если б я у фрица кольцо с пальца снял или там портсигар серебряный прихватил. Так что исключительно боевой трофей. Вещь-то, можно сказать, военная, нашему брату для ратной службы нужная. Значит, трофей. Не сомневайся даже.

– Ну, тогда спасибо, я таких и не видал никогда. Еще и в темноте светятся! А чего ремешок такой широкий?

– Немцы их поверх комбеза цепляли, прямо на рукав. Подгонишь и носи на здоровье. Все, давай-ка ужинать да спать ложиться. Сил уже нет.

– Давай, – согласился товарищ. – Кстати, Степаныч, в той фляге, что побольше и желтого цвета, бензин оказался! Представляешь?

– Бензин? – удивился Кобрин, распечатывая непривычную круглую шоколадку, разделенную насечкой на восемь равных частей. Надпись на обертке гласила: «Fliegerschokolade». Авиационный шоколад, что ли? Или шоколад пилота? Присев у костра, комбат вчитался в мелкий текст на обратной стороне. Ага, вот оно что! Вот же фрицы наркоманы-затейники! Не такая и простая эта шоколадка, определенно не для детишек: содержит кофеин и метамфетамин. Весьма бодрящий состав, так что на ночь жрать такое не стоит.

– Ага, так и написано. – Товарищ показал ему двухлитровую флягу с надписью «benzin» на желтом боку. – Костер, что ли, разжигать? – Он хихикнул. – Хорошо хоть не хлебнул в темноте!

– Может, и костер. – Капитан отложил шоколад и разорвал упаковку с пресными галетами. – Ешь. И спать. Завтра с рассветом уходим.

– Степаныч, а чего ты шоколад зажилил? – удивленно захлопал глазами Зыкин. – Сто лет сладкого не ел, а тут такая здоровая плитка. Одну б сегодня употребили, другую завтра. – Товарищ выглядел разочарованным, словно ребенок, у которого отобрали хрестоматийную конфету.

– Так это не простой шоколад, Витя, – усмехнулся комбат. – Немцы туда специальный стимулятор подмешивают, чтобы спать не хотелось и усталость не чувствовалась. Вот утром мы его и съедим заместо кофея в постель. И помчим, аки молодые рысаки. А без сладкого я тебя не оставлю, не переживай. – Кобрин протянул ему запечатанный хрустящий пакетик с засахаренными фруктами. – Держи.

– Богато живут. – Особист повертел в руках сладость. – Жаль воды не в чем вскипятить, можно было бы чай сварганить.

– Может, завтра где котелок отыщем. Приятного аппетита…

Глава 13

27 июня 1941 года

– Да что они творят-то?! – сжимая кулаки, сдавленно прошипел Зыкин. – Она ж совсем ребенок еще?! Степаныч?!

– Спокойно, – закаменев лицом, одернул товарища комбат. – Разберемся. Ты только не дергайся раньше времени, действуй только по приказу, иначе и сами погибнем почем зря, и людей не спасем. Оружие проверь. Если до гранат дойдет, поаккуратнее, обидно на свой же осколок наскочить, да и гражданские могут пострадать.

Подтянув под руку автомат, Кобрин разложил приклад и снял «МП-40» с предохранителя. Запасные магазины, которые до того таскал завернутыми в чистую портянку в полевой сумке, снова рассовал за голенища, горловиной вниз. Правда, отечественные сапоги куда уже немецких в голени, зато и шансов растерять на бегу боезапас меньше. Особист поступил точно так же, еще позавчера выслушав объяснения Сергея, для чего это делается. Проверил оба пистолета, и родной «ТТ», и доставшийся от летчика трофей, довольно неудобный, с его точки зрения, «Вальтер Р-38». Пистоль стрелка-радиста достался Зыкину – вспомнив разбитый самолет, капитан в который раз пожалел, что не снял с него пулемет. С другой стороны, уж больно не хотелось копаться в искореженной кабине, ворочая трупы. Дослав в ствол патроны, капитан спустил курки и вернул оружие на место: «ТТ» в кобуру, «Вальтер» – в карман галифе. Рядом негромко клацнула затворная рама пистолета контрразведчика: уже привыкший, что командиру порой наплевать на любые инструкции и приказы, Виктор невольно стал поступать так же. Ну и что, что не положено? Зато удобно и быстро: взвел пальцем курок – и стреляй, пока патроны не закончатся. Гранаты тоже поделили по-братски: Кобрин забрал единственную «Ф-1», Зыкину же досталась пара трофейных «колотушек», которые комбат не слишком жаловал за долгое время горения замедлителя и невысокую мощность.

– Готов? План атаки помнишь?

Мрачно играющий желваками Зыкин коротко и зло кивнул.

– Тогда приготовься. Не боись, справимся, их всего-то шестнадцать плюс один раненый. Итого – по восемь на рыло, бывало хуже, верно? Все, десять секунд, отсчет пошел, – по старой привычке автоматически скомандовал Кобрин, хоть никакой отсечки времени вести не собирался…

* * *

К окраине этого небольшого, всего-то в пять дворов, хутора они вышли к полудню. Поначалу, верный своему плану комбат собирался просто пройти мимо, однако со стороны поселения неожиданно раздались выстрелы. И товарищи после короткого совещания решили выяснить, в чем дело, благо с их стороны лесные заросли подступали к самой околице. Затаившись в кустах, некоторое время наблюдали за происходящим. На единственной улочке стояли два мотоцикла и полугусеничный бронетранспортер. Вернее, один из мотоциклов как раз таки не стоял, а валялся на боку; из коляски свешивался убитый фриц, еще один лежал рядом с передним колесом. Третий мотоциклист сидел возле переднего колеса БТРа, зубами раздирая оболочку перевязочного пакета, поскольку пробитая пулей левая рука висела плетью. Укрывшиеся за корпусом бронемашины гитлеровцы азартно лупили из карабинов по покосившемуся сараю в глубине одного из подворий, откуда в ответ раздавались экономные очереди, судя по характерному звуку, из пехотного «Дегтярева». Ни единого шанса у красноармейцев не было, особенно когда один из фрицев добрался до установленного на бэтээре «МГ-34» и начал долбить длинными, хоть и не слишком прицельными очередями.

Картина была в принципе ясна как белый день: немецкая разведгруппа (или не разведгруппа, а, допустим, какие-нибудь связисты) проезжала мимо хутора, где скрывались несколько оказавшихся в окружении советских бойцов. Немцы остановились – то ли просто ноги размять, то ли дать остыть перегревшимся моторам или набрать воды в закипевший радиатор. Возможно, окруженцам и удалось бы отсидеться – Кобрин сильно сомневался, что фрицы стали бы обыскивать дома и хозяйственные пристройки, с чего вдруг? – но у кого-то из бойцов не выдержали нервы. Решив, что ищут именно их, он полоснул, на удивление удачно, по головному мотоциклу. Потеряв двоих, гитлеровцы, разумеется, обозлились, открыв ответный огонь. Самым неприятным оказалось то, что комбат догадывался, что теперь станет с хутором и его жителями: гибели камрадов фашисты им не простят. Так что придется задержаться. Поскольку Кобрин просто не мог пройти мимо…

Слишком долго бой не продолжился. Пока основная часть пехотинцев сковывала неведомого стрелка огнем, несколько фрицев обошли сарай огородами и забросили внутрь пару гранат. Сдвоенно бухнуло, из распахнутой ударной волной щелястой двери лениво выполз клуб сизого дыма. Пока не разгорелась бурая от времени соломенная крыша, немцы вытащили наружу двоих красноармейцев. Один, судя по изодранной осколками окровавленной гимнастерке, к этому моменту был мертв. Зато второй, в командирской форме РККА, еще жив, хоть голова со спекшимися от крови соломенными волосами и безвольно моталась из стороны в сторону. Оставив погибшего возле дымящегося сарая, немцы, возбужденно гогоча, оттащили раненого к дороге, бросив лицом вниз в пыль возле гусениц.

О чем-то коротко переговорив с офицером в приплюснутой фуражке с пылезащитными очками на тулье – тот лишь ухмыльнулся, потрепал одного из подчиненных по плечу и разрешающе отмахнул рукой, – гитлеровцы разошлись по хутору. Выбивая прикладами и ударами сапог двери, они выволакивали наружу спрятавшихся при первых же выстрелах жителей, сгоняя их к бронетранспортеру. Всего Кобрин насчитал девятнадцать человек, из которых почти четверть оказались детьми разного возраста, от пары грудничков, которых прижимали к груди перепуганные мамки, до девчонки лет четырнадцати. Основная же часть хуторян были стариками. А вот мужиков, как принято говорить, «призывного возраста» не оказалось вовсе – то ли попали под мобилизацию, то ли ушли в лес после начала войны.

Произведя короткую «сортировку» – попросту говоря, отогнав в сторону трех молодых баб (детей, несмотря на вопли, просто вырвали из рук, отдав старухам) и ту самую девочку-подростка, – гитлеровцы притащили от колодца ведро с водой, окатив советского командира. Тот пришел в себя, приподнявшись на руках и очумело мотая мокрой головой с розовыми следами размытой крови на лице. Подхватив раненого под руки, фашисты рывком вздернули его на ноги, тут же усадив спиной к гусенице. Судя по всему, убивать пленного пока не собирались, готовя для совсем еще молодого паренька роль зрителя. Ну понятно, хотят показать, что это из-за него все и произошло. Что именно «ВСЁ», Кобрин, закаменев лицом, отлично догадывался. Сначала показательно изнасилуют молодух, включая и малолетку (право «первой ночи», понятно, будет предоставлено командиру группы), затем загонят оставшихся в ближайшую хату или сарай, подопрут дверь – и подожгут, облив бензином. Не зря ж канистры из бэтээра вытащили, аж три штуки. А перед этим, вполне вероятно, еще и развлекутся, вырезая штыками на коже жертв пятиконечные звезды, вспарывая животы или отрезая женщинам груди[5]. Когда готовился к тренингу, изучая гигабайты информации, начитался. И насмотрелся, поскольку там еще и оцифрованные фотографии были. Любили эти самые «евроинтеграторы» и «освободители от кровавого режима» своих жертв фотографировать. Кстати, угадал: вон один из фрицев как раз «Лейку» достал и сейчас бродит, подбирая подходящий ракурс.

Поглядев на наручные часы и досадливо поморщившись (видать, время поджимало), офицер наклонился над пленным, что-то ему сказав. Тот презрительно отвернулся, длинно сплюнув в пыль. Гитлеровец коротко, почти без замаха, ударил его по лицу, раскровянив нос, и, схватив за волосы, развернул голову в сторону сгрудившихся сельчан. Снова что-то произнес, скривив тонкие губы в злой гримасе. Стоящий рядом пехотинец демонстративно передернул затвор, уперев ствол карабина в шею парня. А немецкий лейтенант – Кобрин разглядел-таки «лысый» погон на его плече – дал солдатам отмашку.

Двое фрицев подхватили девчонку под руки и отволокли в сторону. Рывком разорвав застиранный сарафан от ворота до пояса, швырнули на землю. Криво усмехнувшись, лейтенант протянул фуражку одному из солдат и сделал к ней первый шаг, расстегивая поясной ремень. Тщетно пытаясь прикрыть руками едва наметившуюся грудь, девчонка засучила голыми ногами, пытаясь отползти. Но стоящий позади пехотинец уперся в худенькую спину сапогом, отпихнув ее обратно. Окончательно осознав, ЧТО сейчас произойдет, девочка… нет, даже не закричала – пронзительно завыла от боли и безысходности. Одна их молодух, видимо, мать или старшая сестра, рванулась вперед в наивной попытке защитить, прикрыть собой. Но напоролась животом на удар прикладом, с оханьем сложившись пополам. Женщину вырвало, что немедленно вызвало новый приступ смеха у пехотинцев и брезгливую гримасу на лице лейтенанта. Намотав рассыпавшиеся длинные волосы на кулак, солдат грубо оттащил ее обратно. Остальные хуторянки дергаться не решились, лишь еще громче заголосили старухи да сгорбленный старик, гневно потрясая корявой клюкой, громко заматерился, смешивая русские и белорусские слова. Не оглядываясь, лейтенант махнул рукой и пулеметчик, под прицелом которого находились местные, повел стволом. Прогрохотала короткая очередь, и деда отшвырнуло в сторону. Одна из пуль зацепила стоящую рядом старуху, мешком осевшую на вытоптанную землю. Соседка попыталась было склониться над ней, но пулеметчик что-то прокаркал, и над головами прошлась еще одна очередь.

Но все же больше всего Кобрина поразило другое: подбежавший солдат расстелил на земле камуфлированную плащ-палатку, вместе с камрадом перетащив на нее девчонку. Чтобы, значит, господин офицер драгоценные бриджи в пыли и траве не изгваздали, когда станут… ну, понятно чем заниматься. Вот же, твою мать, сверхчеловеки херовы! Сергей коротко скрипнул зубами; рядом сдавленно выругался Зыкин.

* * *

– Ноль, – самому себе приказал комбат. – Поехали, Витя! Лейтенант мой.

Рывком преодолев отделяющие их от противника два десятка метров, Кобрин вскинул автомат. Непривычное оружие – в отличие от товарища, он из «машиненпистоля» так и не пострелял – ответило короткой дрожью отдачи, и голова пулеметчика судорожно дернулась, а тело скрылось за срезом борта. Вторая очередь сбитыми кеглями разбросала в стороны двоих стоящих возле бронетранспортера немцев, увлеченных предстоящим зрелищем. Четвертый, тот, что контролировал пленного, успел обернуться, автоматически отведя ствол «98К» от шеи красноармейца, но автомат уже плеснул огнем, и он тоже мешком осел в пыль. Сползшая каска скрыла обезображенное лицо.

С размаха плюхнувшись на колено, Сергей короткими, с отсечкой в два-три патрона, очередями расстрелял еще двоих. Краем глаза отметив, что атакующий с левого фланга особист благополучно валит свои цели, сменил позицию. Вывернувшегося из-за угловатого борта фрица, оказавшегося с ним лицом к лицу, встретил прямым ударом прикладом под срез каски, коленом отпихнув в сторону нацеленный в живот карабин. На уровне пояса бахнул выстрел, и краем сознания Сергей отметил упругий толчок воздушной волны. Вот зараза, едва не подстрелил! Трофейный автомат – не увесистый «ППД», конечно, но немцу хватило. Оттолкнув ногой зажимающего руками разбитое лицо фашиста, добил его короткой очередью. Итого, семь, как и планировалось. Восьмым был лейтенант. Оказавшийся в довольно глупом положении: ремень он уже расстегнул и сейчас держал в правой руке, торопливо нащупывая левой клапан кобуры. А вот это хренушки! За долю секунды преодолев последний метр, комбат сбил его с ног горизонтальной подсечкой и вырубил, угодив носком сапога в висок. Вроде не насмерть, удар контролировал. Поскольку очень хочется с этой сволочью парой-другой фраз переброситься. Пощупал бок: гимнастерку опалило близким выстрелом, но пуля даже не пробила ткань. Повезло.

За спиной глухо бухнуло, и обернувшийся капитан заметил невысокий султан сизого дыма, поднявшийся над десантным отделением бронетранспортера. Отброшенная взрывом створка кормового люка лязгнула о броню, едва не сорвавшись с петель. Да твою ж мать, Витя, ты чего творишь?! У меня ж на эту таратайку такие планы были! Внутри же все равно никого живого, пулеметчика он первым завалил! Перестраховщик, блин…

– У меня все, командир! – Подбежавший Зыкин выглядел донельзя довольным.

– Аналогично, – буркнул Сергей, меняя отстрелянный магазин. – Перезарядись. И недобитков проверь, не люблю, когда в спину стреляют.

– Да я всех положил, не сомневайся, Степаныч!

– Проверь, – с нажимом проговорил комбат, забрасывая на плечо автоматный ремень и вытягивая из кобуры пистолет. Словно решив пристыдить самоуверенного контрразведчика, глухо застонал и заскреб окровавленной рукой один из фрицев, ничком валяющийся возле гусеницы. Бросив на особиста мрачный взгляд (тот смущенно крякнул, также вытащив свой «ТТ»), капитан, не испытывая ровным счетом никаких эмоций, взвел курок и выстрелил немцу в затылок. Затем повторил процедуру с остальными. Зыкин скрылся за бронемашиной, откуда тоже раздались хлопки нескольких пистолетных выстрелов.

Присев на корточки перед раненым, оказавшимся младшим лейтенантом с такими же, как у него самого, малиновыми пехотными петлицами, Кобрин приподнял безжизненно свесившуюся на грудь голову. Да, не повезло парню, та пуля, что едва ему самому бок не продырявила, свою цель все-таки нашла. Хорошо хоть умер сразу, не успев ничего понять – по иронии судьбы, прямо в сердце попало. Опустив взгляд, Кобрин разглядел потемневшую в области пояса гимнастерку. Ага, вот оно что: парнишка-то уже раненым был, то ли пулю, то ли осколок в живот словил. Что ж, как ни цинично звучит, тогда не столь обидно: с таким ранением все равно долго не протянешь. Если б в ближайший час от кровопотери и болевого шока не умер, через сутки-другие его в любом случае перитонит бы добил.

– Ах ты ж, сука! – внезапно заорал где-то за бронетранспортером особист. – Бросай…

Окончание фразы утонуло в раскатистом грохоте винтовочного выстрела, заглушившего слабый хлопок лейтенантского «ТТ». Зыкин сдавленно охнул от боли:

– Твою м-мать!

Кобрин вскочил на ноги, будто подброшенный пружиной. В том, что произошло нечто нехорошее, он нисколько не сомневался. Так и оказалось: не успел комбат обежать броневик, как увидел контрразведчика, прижимающего ладонь к груди. Гимнастерка под пальцами уже успела потемнеть, напитываясь кровью. Пока бежал к товарищу, прикинул, что еще не все потеряно – пуля пробила грудь справа, примерно на ладонь ниже ключицы, так что крупных сосудов повредить не могла. Конечно, и в простреленном легком хорошего мало, но все же шансы у Витьки есть.

– Прости, Степаныч, – кривясь от боли, прокомментировал появление комбата тот. – Моя вина, сразу гада недострелил. Думал, он помер уже, а он только раненым оказался. Подвел я тебя.

– Себя ты подвел. И вообще молчи, не нужно сейчас разговаривать. Присядь вон туда, я рану осмотрю и перевяжу. – Сергей помог ему опуститься на порожек под дверью бронетранспортера.

Повернулся к растерянным хуторянам:

– А вы чего застыли?! Живо собирайтесь, документы берите, ценности, еду, одежу, какую унесете, да в лес! Уходите как можно быстрее и как можно дальше!

– Дак як жа так, таварыш камандзір? – захлопала глазами одна из спасенных молодух. Остальные сразу же рванули к орущим детям.

– Куды ж мы цяпер?

– Вариантов два, – холодно сказал комбат. – Или укрыться в лесу и уцелеть, или остаться здесь и погибнуть. Мучительно. – Он зло пнул ногой одну из канистр. – Сама догадаешься, зачем они бензин приготовили, или объяснить?

– Навошта? – удивленно захлопала глазами та. – Може, бранемашыну заправіць жадалі?

Да елки ж палки…

Ладно, придется иначе:

– Значит, так, слушать меня, – рявкнул Кобрин, обращаясь к гражданским. Поколебавшись пару секунд, поднял над головой руку и дважды бабахнул из пистолета. Подействовало, даже бабы голосить перестали. – Слушать внимательно и исполнять в точности! В стране военное положение, и вы обязаны выполнять приказы любого командира Красной Армии! Сейчас соберете шмотки и в течение получаса уйдете как можно дальше отсюда. Вы все местные, наверняка родни в округе полно и все такое прочее, так что найдете, где укрыться. Если останетесь, приедут немцы и сожгут всех. В одну хату загонят и сожгут живьем. Эти вон, кстати, точно так же сделать собирались. Канистры с бензином видите? Вот именно. Все, бегом. Не уйдете через 30 минут, лично хутор подпалю со всех четырех сторон света. Чтобы вам, дуракам, жизнь спасти! Время пошло. – Сергей демонстративно взглянул на наручные часы, делая вид, что и на самом деле засекает время. – Я что, шутки шучу? Ну?!

Проводив взглядом испуганно разбегающихся хуторян, он нашел в бронетранспортере зеленый ящичек с красным крестом и надписью «Verbandkasten»[6], к счастью не пострадавший от взрыва гранаты, и присел на корточки перед особистом, уже успевшим расстегнуть на груди гимнастерку.

Болезненно морщащийся Зыкин спросил:

– Не круто с местными взял, Степаныч?

– Нормально. Да и как их иначе убедишь? Или тебе тоже нужно рассказать, что с ними фрицы сделают?

– Мне не нужно, насмотрелся уже. Ай! Больно же!

– Ты мне не айкай, а помогай гимнастерку снять, иначе разрежу на хрен, дальше в исподнем пойдешь, – ворчливо бурчал капитан, отвлекая товарища. – Больно ему, видите ли! А нечего было под дурную пулю подставляться! Столько боев прошел, а тут чуть по глупости к праотцам не отправился. Смирно сиди, сейчас точно больно будет!

Простерилизовав руки спиртом, Кобрин осмотрел и аккуратно пропальпировал рану и грудь вокруг нее кончиками пальцев, как учили на курсах по оказанию первой медицинской помощи. Подумав при этом, что Виктору и на самом деле повезло: пуля пробила грудную клетку ближе к боковой поверхности тела, пройдя навылет между ребрами и не раскрошив ни одно из них, так что повреждения легкого осколками можно не опасаться. А вот с попавшей внутрь вместе с частичками одежды инфекцией придется смириться. Обработав входное и выходное отверстия спиртом и йодом и присыпав нашедшимся в фрицевской аптечке стрептоцидом, комбат наложил тугую окклюзионную повязку. Оглядев дело своих рук, решил, что лучше в полевых условиях все равно не сделать. В который раз мысленно пожалев про отсутствие у него хоть какого-нибудь антибиотика (собственно, не только у него, но и вообще в этом времени), помог натянуть окровавленную гимнастерку:

– Все, Витя, готово. Сильно болит?

– Не особенно. Терпеть можно, – прошипел сквозь зубы товарищ, за все время медицинской экзекуции ни разу не застонав.

– Вот и хорошо. И не нужно с таким траурным лицом сидеть, до свадьбы заживет. И ребра целы, и легкое почти не пострадало, пуля по самому краешку прошла. Грязь внутрь, конечно, попала, но с этим я ничего поделать не смогу. Но до госпиталя нам с тобой стоит добраться как можно скорее.

– И где тот госпиталь? – тоскливо вздохнул особист, тут же болезненно скривившись. – О-ох, твою ж мать…

– А вот дышать, Вить, привыкай неглубоко. Иначе никак.

– Да понял уже… эх, как же я так-то?

– На войне всякое бывает. На-ка вот, сделай пару глотков, другой анестезии у нас все равно не имеется, – дождавшись, пока товарищ приложится к фляге, Сергей забрал ее. – Ну, все, все, хватит. Потом я тебе еще первитина дам, у фрицев в аптечке разжился, взбодришься немного. Ладно, посиди пока, в себя приди. А я с пленным переговорю… душевно.

– А вам-то чего, уважаемые? Приказа не слышали? – с удивлением обратился Кобрин к подошедшим старикам, на груди одного из которых висел потемневший от времени Георгиевский крест.

– Дык это, ваше благородие, то есть, прощения просим, товарищ командир, а что с нашими погибшими делать будем? У нас двое полегло, да ваших столько же. Давайте хотя бы прямо здесь похороним, по-людски, по-православному? Пока бабы скарб с харчами собирают, мы с мужиками как раз управимся. Могилки хоть не глубокие выйдут, да свои.

– Копайте, – не раздумывая, кивнул комбат.

Автоматически взглянув на обувь старика, названия которой даже не смог сразу и придумать, поколебавшись, добавил:

– И это, если кому обувка нужна, снимайте с немцев, не стесняйтесь. Им уже без надобности.

Покосился на Зыкина. Но особист демонстративно глядел в сторону, старательно делая вид, что ничего не слышит…

* * *

Допрос пленного много времени не занял. Откровенно обалдевший от столь неожиданного поворота судьбы фриц пребывал в полной прострации и даже не собирался запираться и качать права. Ну еще бы, буквально только что планировал заняться кое-чем весьма интересным с молоденькой туземкой, ко всему прочему наверняка еще и девственницей – и вдруг такой гросс-облом! Очнулся сидящим под деревом, с гудящей от удара головой и в окружении трупов доблестных германских солдат, его бывших подчиненных. Ни той девчонки, ни других местных вокруг не было. Только валялась неподалеку скомканная плащ-палатка и оторванная от сарафана лямка.

Поначалу, с нескрываемым удивлением услышав из уст унтерменша в грязной, местами прожженной и разорванной гимнастерке отличную, прямо-таки академическую немецкую речь, воспрянул духом, решив, что произошло какое-то недоразумение. Поскольку весьма сомневался, что большевистский командир в чине всего-то капитана может настолько чисто говорить на единственном в мире великом языке. И даже попытался задать встречный вопрос. Как выяснилось в следующую секунду, зря…

Сплюнув на землю обломки пары зубов и заполнившую рот после короткого удара кровь, лейтенант торопливо представился, назвав имя, звание и часть, как того и требовал русский. И дальше уже просто отвечал на вопросы, больше не пытаясь проявлять ненужную инициативу.

Ничего ценного выяснить у него не удалось, поскольку лейтенант оказался идеальным германским солдатом и, как говаривал знаменитый генералиссимус, знал исключительно «свой маневр»[7]. Да, запереть в Белостокском выступе русских не удалось (а то они с Зыкиным не в курсе). Практически все войска благополучно отступили, в окружении остались лишь разрозненные малочисленные группы, сейчас укрывающиеся в лесах. Наступление на Минском направлении? Да, продолжается, но темп безнадежно потерян, хотя ходят слухи о неком весьма неожиданном для большевиков сюрпризе. Каком именно? Не могу знать, герр гауптман. Мое подразделение? Мы просто разведывали местность… нет, вы не так меня поняли, герр гауптман! Мы не фронтовая разведка, обычные мотострелки. Нас послали вперед, чтобы выяснить, проходимы ли для техники несколько второстепенных лесных дорог, которые не нанесены на карты. Нет, у меня не имеется никаких сведений, планирует ли командование использовать их для переброски войск, но такой вариант вполне реален. Этот хутор? На него мы наткнулись абсолютно случайно, на карте никаких обозначений не было. Отношение к местным жителям? Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос… Да, разумеется, я отвечу, только не нужно больше бить! Мои солдаты очень устали после стольких дней боев, им необходимо было просто сбросить напряжение, а занятия сексом… да, вы совершенно правы, я понимаю, что это военное преступление, и… нет, прошу вас, герр гауптман, не делайте этого! В рейхе меня ждет жена и дети, две прелестных девчушки, Инга и Грета, они совсем еще дети! Старшей всего двенадцать лет, младшей вдвое меньше, разрешите, я покажу вам их фотографию…

Была, к чему скрывать, гаденькая мыслишка запихнуть несостоявшегося насильника-педофила в бронетранспортер, сперва прострелив ему колени или связав, облить десантное отделение бензином из тех самых канистр, да и подпалить. Особенно после слов про дочерей. «Старшей всего двенадцать лет» – вот, значит, как! А девчушка, которую он собирался изнасиловать, от силы на год-два старше. С-сука нацистская…

Но комбат быстро отогнал опасную мысль: нет, фрица он нисколько не жалел, еще чего не хватало, просто не хотелось опускаться до их уровня. Поскольку с подобным только так: однажды замараешься – и хрен после отмоешься. Не перед людьми – перед самим собой, перед собственной душой. Он – не нацист, чтобы людей живьем жечь. И точка. Да, покарать хотелось, причем покарать показательно-жестоко, поскольку та прикрывающаяся худенькими руками девочка никак из памяти не уходила, но… кто это оценит? Зыкин? Почти наверняка нет. Может, ушедшие в лес хуторяне? Тоже нет. Он сам? Весьма сомнительно. Не гитлеровец он, а простой русский человек, пусть и из далекого будущего. И этим все сказано.

И потому Кобрин просто медленно вытащил из кобуры пистолет, звучно взвел курок и, брезгливо поглядев на потемневшие в промежности лейтенантские бриджи – обоссался-таки, юберменш хренов, – выстрелил в упор. И еще дважды, чтобы наверняка.

Затем комбат пересадил раненого товарища в мотоциклетную коляску, плотно набив и ее саму, и небольшой багажник позади сиденья боеприпасами, провизией и медикаментами, какие нашлись. Немецкие зольдбухи, поколебавшись, тоже собрал – для отчетности. Бронетранспортер и второй мотоцикл Сергей облил бензином, закинув внутрь лишние канистры. Выстрелив из ракетницы, несколько секунд наблюдал за взметнувшимся над угловатым корпусом ревущим огнем, затем закинул за спину автомат и побежал к «своему» мотоциклу. Все, хорошего понемногу, пора отсюда валить. И без того задержались сверх всякой меры. Будут ехать, пока есть дорога – поначалу он ничего подобного не планировал, но кто ж знал, что у него раненый на руках окажется? С простреленной грудью особо по лесам не побегаешь и на голой земле не поспишь. И надо ж было Витьке на ту пулю нарваться?..

Но самое главное – местные благополучно ушли, чему поспособствовала не только его угроза спалить хутор и стрельба в небо, но и решительная позиция того самого старикана с царским «Георгием» на груди. Дедок оказался отнюдь не простой. Проведя с бабами краткую политинформацию на тему «Слышали, чаво офицер сказали? Не уйдем – всех поубивают», стребовал с капитана разрешение взять себе немецкий карабин: «Вы, не переживайте, ваше благородие… кхе… вот же старость, вовсе из ума выжил, товарищ командир, оружие ихнее мне еще с империалистической знакомое, германец и тогда с подобными воевал».

Комбат, разумеется, разрешил. Обрадованный дед тут же затрофеил четыре карабина – по числу мужского населения, видимо, – и набил карманы патронами. Прикинув, не присутствует ли он при рождении нового партизанского отряда, Сергей отвел его в сторонку и поинтересовался: не хочет ли уважаемый георгиевский кавалер в нагрузку забрать еще и два пулемета с патронными коробами и десяток трофейных гранат?

Хитро взглянув на капитана из-под косматых бровей, тот кивнул:

– Отчего ж не взять, вещь в хозяйстве полезная. Да и вам с товарищем чекистом все меньше тащить. Дык, может, мы уж тогда и все остальные винтовочки заберем? На телегу, вон, погрузим – и всех делов? К чему такую ценность бросать?

Гляди-ка, «товарищ чекист», значит? И все карабины прибрать захотел? Ох, непрост он, ох непрост! Тот еще кадр…

– Берите, – не раздумывая, согласился комбат. – Только быстро, вам уходить нужно.

Поколебавшись мгновение, дедок сжал плечо Кобрина оказавшейся неожиданно сильной рукой:

– Спасибо, вам! Бабы-то они дурные, ничего не понимают, а я сразу смекнул, что плохо все кончится. Как молодух снасильничают, свидетелей ни за что живыми не оставят. А тут-то вы на подмогу и прибыли. Раньше-то германец настолько не зверел, хоть на фронте всякое случалось. Ну, дык тогда у них кайзер при власти был, а не этот, Адольф который.

– Не за что, – коротко кивнул капитан, протянув старику лейтенантский ремень с кобурой. – И вот еще возьмите. Пригодится.

– Благодарствую, – степенно кивнул тот. – «Люгер», тоже знакомая машинка. На прошлой войне все мечтал подобный добыть, да не вышло. Так с «наганом» и остался. А тут вона как обернулось.

Отступив на шаг, старик вытянулся по стойке смирно и лихо кинул сморщенную ладонь к козырьку засаленной кепки:

– Младший унтер-офицер Радкевич к вашим услугам. За вооружение премного благодарен, пригодится. Как баб с дитями определим, так и прикинем с мужиками, что к чему. Разрешите идти, ваше благородие?

– Ступайте, Радкевич, – абсолютно серьезно ответил Кобрин, салютуя в ответ, отчего лицо старика удивленно вытянулось. – Благодарю за будущую службу. Враг у нас один. И Родина тоже одна. Остальное не важно.

– Слушаюсь, – четко развернувшись через левое плечо, дедок потопал обратно, пораженно мотая головой и что-то бормоча. Не ожидал? Ну и ладно, главное правильный посыл получил. Похоже, будет-таки в этих краях новый партизанский отряд.

Глава 14

Земля, далекое будущее

Обработав рану и сменив Зыкину повязку, комбат напоил его горячим чаем – котелком и посудой разжились на хуторе – и уложил спать. Рана пока вела себя более-менее – хоть кожа вокруг и покраснела, сигнализируя о начинающимся воспалении, жара у товарища пока не было, что не могло не радовать. Убедившись, что Виктор заснул, капитан проверил, надежно ли замаскирован в зарослях мотоцикл, и улегся рядом с контрразведчиком. Укрывшись немецкой плащ-палаткой, несколько минут анализировал по старой привычке сегодняшние события, затем благополучно погрузился в объятия мифического Морфея.

Чтобы практически сразу же прийти в себя в медицинском блоке спецлаборатории ВАСВ, с привычным уже головокружением, пересохшим до хрипоты горлом и острым желанием поскорее посетить туалет. На сей раз дергаться наученный опытом капитан не стал, спокойно дождавшись, пока лаборант снимет все датчики и поможет покинуть «ванну». Да и вопросов Кобрин теперь не задавал – и без того понятно, что услышит: «Примите душ, переоденьтесь, вас ждут в кабинете оперативных совещаний».

Вот только на этот раз Сергей догадывался, в чем причина его возвращения.

И заранее не был с этим согласен…

– Присаживайтесь, товарищ курсант. – Полковник Шкенев кивнул в сторону одного из кресел. – И позвольте поздравить вас с успешным окончанием первой тренировки.

Дождавшись, пока Кобрин займет свое место, замначальника ВАСВ вопросительно взглянул на генерал-лейтенанта Роднина:

– Я продолжу, товарищ генерал?

Тот молча кивнул, что-то сосредоточенно изучая на голографическом экране лежащего перед ним планшета. Или делая вид, что изучает.

– Не могу сказать, что тренировку вы прошли безукоризненно, но результат признан положительным. Суммарное количество набранных баллов – более семидесяти, так что это твердая «четверка». Хоть и с серьезным минусом. Насчет минуса объяснить?

– Так точно.

– В стратегическом плане поставленную задачу вы выполнили, не допустив образования Белостокского котла и существенно снизив шансы противника на успешное замыкание Минского. Потери гитлеровцев в живой силе и технике также признаны значительными, особенно в живой силе. Похоже, после нашего прошлого разговора вы сделали верные выводы. Теперь относительно минусов. Вы ведь проходили тренировку на уровне командира батальона, верно?

Кобрин молча кивнул.

– И с этой точки зрения, Сергей Викторович, минус в том, что свое подразделение вы, так или иначе, потеряли. Согласны?

– Не согласен, товарищ полковник. Точнее, согласен, но частично.

Полковник коротко переглянулся с Родниным. Возможно, Сергею и показалось, но по лицу начальника академии скользнула легкая улыбка.

– Поясните, пожалуйста?

– Спасти личный состав в сложившихся условиях я мог только в одном случае: если бы еще на рассвете 22-го отступил и увел батальон в леса. Но мне была поставлена абсолютно иная задача. С которой я так или иначе справился. Хотя признаю, вероятно, мои действия могли бы быть более эффективными. Вероятно. И в иной тактической ситуации.

– Правильно, капитан, – внезапно прогудел Роднин, усмехаясь. – Так его. Вечно Сергей Николаевич краски сгущает, чтобы, значит, ваш брат-курсант особо не расслаблялся.

– А если серьезно, – начальник академии мгновенно согнал с лица улыбку, – если серьезно, твои показатели – одни из лучших. Вот тебе немного информации для размышления: из группы первокурсников 12 человек полностью потеряли свои подразделения в течение первых суток, еще 9 продержались два дня, после чего их батальонам были нанесены неприемлемые потери. Больше трех суток продержались только трое, включая тебя. Двое курсантов погибли, трое в реанимации после запуска процедуры экстренного возвращения в связи с тяжелым ранением реципиента. Разумеется, кто именно, ты никогда не узнаешь. И еще четверо, – генерал-лейтенант поморщился, – позорно сбежали, задействовав «волшебное слово».

Несколько секунд Сергей переваривал неожиданную информацию. «Волшебным словом» называлась определенная последовательность цифр или слов, мысленно произнеся которую курсант запускал автоматическую процедуру экстренной эвакуации сознания в свое время.

– Целых четверо?! – поразился Кобрин. – Так много?!

– Увы, трусов на любой войне хватает. Их личные дела будут пересмотрены, из академии выйдут в прежних званиях и с «черным билетом». Кстати, товарищ полковник, может, накинем курсанту пару баллов? – не то в шутку, не то всерьез обратился Иван Федорович к заместителю. – За правильную боевую наглость?

– Да не нужно мне ничего накидывать… – автоматически буркнул Кобрин, думая о своем. Целых четверо! А ведь если струсил ТАМ, точно так же можешь струсить и здесь! Струсить, драпануть в безопасное место, погубив бойцов и провалив операцию. И тут же дернулся из кресла, поднимаясь на ноги:

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант, вырвалось. Простите.

– Сядьте, курсант, – легонько пристукнул по столешнице ладонью тот. – Мы не закончили. Вас должны были вернуть еще двое суток назад, сразу после того, как была устранена опасность замыкания котла и спасен генерал Карбышев. Но во время боя вы получили легкую контузию, вызвавшую временные изменения параметров работы головного мозга реципиента, и потребовалось время на перенастройку аппаратуры. Надеюсь, вы не в обиде?

– Товарищ генерал-лейтенант. – Кобрин решительно поднялся на ноги и оправил китель. – Разрешите обратиться?

– Обращайтесь, товарищ капитан, – абсолютно серьезно кивнул тот.

– Мне необходимо вернуться обратно хотя бы на сутки.

– Глупости, – поморщился тот. – Что еще за блажь, курсант? Вы прошли тренировку с весьма приличными результатами, задание выполнено. Отдохнете положенную неделю и продолжите обучение. Не забывайте, впереди еще переводные экзамены.

– Товарищ генерал-лейтенант, я боевой офицер и не имею морального права бросить в беде раненого товарища! Мне моя честь дорога! Витька… то есть, простите, младший лейтенант Зыкин, самостоятельно до своих не доберется. Ведь сами же говорили, они – не компьютерные юниты, а живые люди, наши предки! Ну, не могу я так, Иван Федорович! Сергей Николаевич! Я ж с ним с первого дня плечом к плечу воевал; если бы не он, так и вообще ничего бы не вышло! Он мне поверил, доверился, а я, значит, сбегу? Это такое же предательство будет, как «волшебное слово» произнести, даже еще хуже! Можете снизить балл за прохождение «Тренажера».

Генерал-лейтенант коротко переглянулся с заместителем. Удивленным он, как ни странно, не выглядел. Шкенев лишь пожал в ответ плечами.

– Добро, товарищ капитан. Ничего снижать мы не станем, это уж и вовсе бред какой-то. Вы все верно сказали, «Тренажер» должен не только учить грамотно воевать, но и заботиться о боевых товарищах. Да и честь офицера – не просто слово, это верно. У вас ровно сутки.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! – просиял Сергей. – Но… а вдруг мы за сутки до своих не доберемся?

– Доберетесь, – усмехнулся тот. – Во время тренировки вы не имели права получать разведданные, касающиеся текущего положения на фронте. Это условно называется «туманом войны». Но сейчас цикл обучения завершен, поэтому вы можете ознакомиться с картой. У вас час на подготовку и еще двадцать четыре на выполнение задания. Возвращение будет принудительным, так что поторопитесь. Время пошло с этой секунды. Свободны, курсант. Удачи.

Дождавшись, пока за торопливо рванувшимся к выходу Кобриным автоматически закроется звукоизолирующая дверь, генерал откинулся на спинку кресла и с усмешкой поглядел на товарища:

– Ну, Сережа, и кто был прав? Говорил же, крайне перспективный курсант! Заметил, сколько он времени в душе провел? Ровно столько, сколько нужно, чтобы наскоро помыться после нескольких суток в медблоке. А другие порой по полчаса отмокают, будто и на самом деле в завшивленной форме из окопов вернулись. Нет, дружище, мы с ним еще поработаем, точно говорю!..

28 июня 1941 года

Лесная поляна казалась девственно чистой, лишь слегка примятая трава говорила о том, что совсем недавно здесь прошли люди, и было их немного, человека два[8]. Прошли не останавливаясь, стремясь поскорее пересечь открытое пространство и снова укрыться под кронами густых елей, что обычно растут с того края, где к поляне подступает болотина. Где-то в ельнике неуверенно, словно спрашивая у более информированных товарок, ушли ли нежданные гости, чирикнула пичуга, ей звонко ответила другая, сообщая, что опасность миновала. Божьим созданиям было невдомек, что главная угроза вовсе не здесь, а в нескольких километрах восточнее, где горизонт затянут дымом и пылью и грохочет, не смолкая ни на минуту, смертоносная рукотворная гроза. Где на изрытых воронками полях и обочинах потемневших от гари и крови дорог дымится искореженное железо. Где стоит густой смрад горелой резины, дерева, металла и человеческой плоти.

В который уже раз за это солнечное утро Кобрин втянул в себя напоенный лесными ароматами воздух. В тонкий запах луговых цветов гармонично вплетался густой хвойный дух. На Терре-3 пахло иначе. И на Вирджинии тоже. Даже на главной планете метрополии, над экосистемой которой всерьез потрудились терроформаторы, приводя ее к соответствию с биосферой человеческой прародины, не было таких запахов. А на Земле Сергей так ни разу и не побывал, поскольку туристические туры туда по меркам простого офицера стоили баснословно дорого. Ну, в смысле, там, в будущем, не побывал, а не сейчас. Тьфу ты, блин, как начинаешь думать про то, что будущее поменялось местами с прошлым, так просто голова кругом!

«А вообще, – выплюнув изжеванную травинку, Сергей сдул пытающегося вскарабкаться на рукав гимнастерки муравья, – это ж какими нужно было быть идиотами, чтобы так загадить свою планету, что пришлось превратить ее в закрытый экологический заповедник? И еще почти столетие восстанавливать эту самую экологию, перенося все вредные производства на другие планеты системы и орбитальные заводы? Уроды».

– Что-то не так? – откликнулся сидящий под исполинской елью Зыкин, с тревогой взглянув на комбата. – Чего морщишься?

«Эх, Витя, Витя, да все не так! Разве я сумею рассказать тебе, как пахнет воздух на других планетах и что потеряли люди, отправившись покорять Галактику?! Вы пока еще робко и наивно мечтаете о звездах, а мы этими звездами сыты по горло. Ну, по крайней мере, лично я. Потому что там – все то же самое: алчность, грязная политика, жажда наживы и, как следствие всего этого дерьма, войны. Все новые и новые войны, на которых погибают такие же простые солдаты, как мы с тобой. Так что ни хрена, по сути, и не изменилось! Ни хрена! Только оружие и снаряга стали покруче, бомбы помощнее да воюют теперь целыми планетами, а не отдельными странами. Но знать тебе обо всем этом не стоит, иначе наш разговор никогда не закончится. А сейчас? Вот лежишь ты тут рядом со мной, все ждешь объяснений, а какие тебе нужны объяснения? То-то и оно, что ни ты, ни я этого не знаем, хоть оба прекрасно понимаем – пришло время отдавать долги. Ты авансом подарил мне доверие, рисковал жизнью и честью офицера ради моего плана, и сейчас я должен тебе отплатить, вот только как?».

Как ни странно, мрачные рассуждения вернули Сергея к реальности:

– Ждешь объяснений?

Мамлей равнодушно пожал плечами, тут же коротко зашипев от боли:

– Ох, зараза! Все время про рану забываю.

«Вот ведь упрямый, ответил, ни слова по сути вопроса не произнеся! Умный. Другой на его месте давно бы уж истерику закатил. Или пистолетом начал размахивать… хотя, нет, глупость сказал. Ну, в смысле подумал. Насчет пистолета – это уж определенно перебор, парень не настолько примитивен. Так что повезло ему с Зыкиным, однозначно повезло».

– Блин, и какое из них тебя устроит? Ты же понимаешь, что Генштабу, комитету обороны и лично товарищу Сталину нужна достоверная информация снизу, причем такая, что никакие органы не обеспечат. Нет, разумеется, я в курсе, что у него имеются порученцы. Причем не только те, что с соответствующими удостоверениями, но и… другие.

На сей раз Кобрин был удостоен ироничного взгляда.

«Гм, а вот это уже любопытно, весьма даже любопытно. А сам-то ты кто, товарищ младший лейтенант НКГБ Витя Зыкин? Хотя нет, на спецпорученца ты никак не тянешь. Весь поведенческий набор не тот. Но с другой стороны, а много ли я этих самых порученцев видел? Так много, что аж ни одного».

– Хорошо, давай поговорим. Но только прежде позволь вопрос один задать. Витя, а кто тебя учил? – в контексте отчетливо звучало невысказанное: «А сам-то ты кто? Почему, как твои «коллеги по цеху», не истерил по каждому пустяку, не хватался за пистолет, не грозил надо не надо трибуналом, не обвинял в измене Родине, паникерстве и провокаторских намерениях – ну и все такое-прочее? Если я не ошибся в тебе – а я не ошибся, гарантия сто процентов! – то сейчас ответишь честно».

Зыкин, разумеется, ответил. И ответ оказался неожиданно коротким:

– Дед. – Поразмыслив секунду, с грустной улыбкой пояснил: – Сирота я, дедушка воспитывал. Неграмотный он был, но людей насквозь видел и меня этому делу научил. Когда помирал, наказ дал: «Мы, сибирские казаки, всегда матушку Россию защищали, вот и ты иди, не бойся защитником стать. Благое это дело во все времена. Накипь смоет, а люди останутся. Настоящие люди». Позже я понял – это дед меня так на службу в органах благословил. Жаль только не дожил.

Лучик солнца пробился сквозь листву, заиграл на щеке младшего лейтенанта, отчего тот невольно сощурился и торопливо отвернулся.

И только сейчас Кобрин неожиданно окончательно осознал, что НА САМОМ ДЕЛЕ сделал этот, по сути, мальчишка, рискнув разыграть спектакль с несуществующим пленным офицером и «расстрелянным» немецким самолетом автомобилем фельдсвязи. Еще и Авдеева каким-то образом убедил – жаль, теперь не узнаешь, каким: погиб пограничник, сгинув где-то в белорусских лесах вместе со своей разведгруппой. Хотя, может, и объявится еще. В той, прошлой истории наши отдельными группами, а то и поодиночке до осени из окружения выходили. Впрочем, сейчас другое важно: это не ему, Кобрину-Минаеву, генерал-лейтенант поверил, а никому не известному мамлею Зыкину! И именно его действия, пусть и опосредованно, в итоге остановили гитлеровцев, не позволив захлопнуть крышку Белостокского котла. Так что, как ни крути, именно особист, хоть сам о том и не подозревает, все эти тысячи бойцов, что должны были в плен попасть, спас. Он – да еще державшиеся до последнего патрона красноармейцы, ценой своих жизней разжавшие почти на сутки стальные клещи гитлеровского наступления…

«И потому этот самый мальчишка куда посильнее тебя будет, товарищ неполный полковник, а ты мнешься, как привокзальная девка под утро. Клиенты, считай, уже кончились, а все продешевить боишься. Да такого нужно ценить больше собственной жизни. Крепкий парень».

После подобного вывода словно камень с души свалился, а все опасения испарились, как утренняя роса. Поверит, никуда не денется. И болтать лишнего не станет.

– Тогда начнем, благо время у нас пока есть. Слушай. Сначала, так сказать, текущая обстановка ближайших недель. Которая, как я очень надеюсь, уже окончательно изменилась в результате наших действий: после окружения советских войск под Белостоком группа армий «Центр» к 28 июня должна захватить Минск. – Кобрин говорил глухим голосом, словно зачитывая вслух текст из учебника, одновременно посматривая на Виктора, лицо которого закаменело от волнения.

– Вечером 15 июля подвижные группы противника должны вступить в южную часть Смоленска со стороны Рославльского, Киевского шоссе и Краснинского большака, а в течение 16-го – овладеть большей частью города. Планы гитлеровцев по нанесению удара через Брянск на Москву 19 июля должны будут изменены директивой Оберкомандования, в которой Гитлер прикажет, кроме наступления на Москву, до зимы занять на юге Донбасс и Крым, а на севере – Ленинград.

– Степаныч, а почему ты все время говоришь ДОЛЖНЫ? – От волнения младший лейтенант с трудом выговаривал слова, отчего его речь была похожа на скрип старого репродуктора. – Объясни?

– Невнимательно слушаешь, Витя. Я ведь сказал: мы УЖЕ изменили известный мне ход событий. Белостокского котла не было, да и Минский теперь под большим вопросом. Видел, как костяшки домино валятся, если их на ребро поставить и крайнюю толкнуть?

Зыкин молча кивнул, всем своим видом показывая: только не останавливайся, говори!

– Вот так и в нашем случае. Только мы не одну костяшку подтолкнули, а сразу несколько. Сначала утром 22-го, когда не дали немцам нас в казармах сжечь и пограничников предупредили, затем в последующие дни, когда их на дорогах в засады ловили и мосты уничтожали и, наконец, когда не позволили им с ходу взять Волковыск и замкнуть колечко. Понял? Добро, продолжаю: зимой немцев остановят под Москвой, взять которую у них, разумеется, не выйдет. Киев мы потеряем. Удержать Крым тоже не удастся, хотя для этого из-под Одессы будет переброшена Приморская армия, а сам город сдан румынам. Ленинград окажется в блокаде, стоившей городу больше миллиона умерших от голода, холода и болезней мирных жителей. Но уже в 42-м мы добьемся первой серьезной победы под Сталинградом, где теперь уже в нашем котле переварится целая армия, командующий которой, генерал-фельдмаршал Паулюс, попадет в плен. В 43-м должен состояться перелом в войне, грандиозная танковая битва под Курском, где мы окончательно сломаем вермахту хребет. После этого каток войны, постепенно ускоряясь, двинется в обратном направлении, с востока на запад, а не наоборот, как сейчас. Сначала по оккупированной противником территории СССР, затем – по Восточной и Западной Европе, Пруссии и так до самого Берлина.

Кстати, касательно генерал-лейтенанта Карбышева и твоего недавнего вопроса насчет «второго раза». После замыкания Белостокского котла Дмитрий Михайлович вместе со штабом попал бы в окружение, а в августе был захвачен в плен. Всю войну немцы держали его в концлагерях – потом объясню, что это такое. Но он не сдался и не сломался, все годы будучи главой сопротивления. Когда наша победа была близка, фашисты показательно казнили его. Страшно казнили – после зверских пыток вместе с полутысячей других пленных вывели раздетыми на февральский мороз и поливали из брандспойта ледяной водой, пока все они не замерзли насмерть. А командир он очень толковый, профессионал высокого класса, чуть не все войны прошел, начиная с Русско-японской. Вот потому я и не мог допустить, чтобы история повторилась. Хорошо, что он спасся, надеюсь, еще надерет фрицам задницу, и не раз.

– Дальше рассказывай! – Мамлей снова сделал резкое движение, поморщившись от боли.

– Дальше? Дальше человек выйдет в космос. И первым космонавтом Земли станет старший лейтенант Советского Союза Юрий Алексеевич Гагарин.

– О войне, дальше, о войне! – почти выкрикнул особист, похоже, пропустив мимо ушей слова о выходе в космос.

Кобрин усмехнулся:

– Понимаешь, Витя, в том-то и дело, что теперь ничего не предопределено. В той истории, которую я знаю, 9 мая 1945 года в Берлине была подписана безоговорочная капитуляция фашистской Германии. Ну, в смысле будет. И этот день навеки стал одним из наших главных праздников, Днем Победы. А теперь? Кто его знает, Вить. Может, мы и раньше Берлин возьмем, а может, и нет. – Капитан устало замолчал, перевернувшись на спину и прикрыв глаза.

В общих чертах он Зыкину ход войны обрисовал, дальше пускай сам думает, о чем спрашивать.

– Сорок пятого?! – ахнул Зыкин. – Так долго?! Но… как же это?! Твою же мать… Это ж сколько народа за четыре года-то полегло, миллионы, наверное.

– Почти 27 миллионов, большая часть – мирные жители, – тихим голосом ответил Сергей, хоть лейтенант не столько спрашивал, сколько разговаривал с самим собой.

– Сколь… сколько?! Врешь! Не может такого быть!

Кобрин приподнялся на локте, внимательно взглянул товарищу в глаза:

– Может… к сожалению. Зачем мне тебе врать? Ты мое отношение к павшим знаешь, сам ведь видел – пока была возможность, требовал, чтобы всех, до последнего бойца, в списки потерь заносили. – Сергей прихлопнул ладонью по полевой сумке. – Тут они, все при мне. А остальных… остальных мы тоже не забудем, всех поименно вспомним. В моем батальоне пропавших без вести не будет! А потери? Так для того мы с тобой и воюем, лейтенант, и приказы нарушаем, трибуналом рискуя, чтобы эту страшную цифру уменьшить. Хоть ненамного, но уменьшить, понимаешь, Витя?

– Да, – глухим голосом ответил Зыкин, переводя дыхание. Дышать со стянутой бинтами грудью было нелегко, но он уже почти привык.

Оба командира замолчали, погрузившись в размышления, каждый в свои.

Глава 15

28 июня 1941 года

(продолжение)

Молчали долго. Зыкин, устало прикрыв глаза, переваривал пугающую информацию, по профессиональной привычке стараясь поймать капитана на несоответствиях и логических нестыковках, но ничего не получалось. Да и не особо хотелось, если честно. Самым страшным оказался тот факт, что он однозначно ВЕРИЛ товарищу. Хотя нет, самым страшным все-таки была озвученная комбатом цифра. «Двадцать семь миллионов, – в который раз мысленно проговорил контрразведчик. – Двадцать семь. Но нужно ведь что-то делать, товарищ Сталин должен об этом узнать!» И тут же грустно усмехнулся про себя, представив ироничный взгляд Минаева, реши он ему об этом сказать:

«Серьезно? И кто нас с тобой слушать станет, Вить? Доказательств-то нет и быть не может, только слова. А слова в подобной ситуации недорого стоят. Сам понимаешь, где мы с тобой окажемся, если начнем говорить, что знаем будущее…»

Будущее? Так, стоп, вот именно, что будущее! И капитан его определенно знает! С точностью до отдельных дней! Как же он раньше не догадался! Получается…

Зыкин взглянул на товарища и неуверенным голосом задал, наконец, тот вопрос, которого комбат ждал давным-давно:

– Ладно, допустим. Понятия не имею, откуда тебе все это известно, но допустим. А… сам-то ты кто?

– Ну, наконец-то! – невесело хмыкнул Кобрин. – А то у меня уже скоро комплекс неполноценности разовьется, мол, никому я не интересен. Знаешь, Вить, после всего случившегося мне в принципе уже все равно, как ты мои слова воспримешь. Думаю, нормально, поскольку далеко не дурак и анализировать умеешь. Так что отвечу прямо. Я – капитан Сухопутных войск Земной Федерации, командир штурмовой роты Сергей Викторович Кобрин (про обучение в Академии Генштаба он решил на всякий случай промолчать). Ничего страшного не сказал, верно? Кроме непонятного тебе термина «Земная Федерация»? Но основная проблема, Вить, в том, что я из будущего. И между нами почти две сотни лет. Вот такая закавыка, товарищ младший лейтенант. И думай обо мне, что хочешь, но все это – истинная правда. Слово офицера.

– Командира… – хриплым голосом автоматически поправил Зыкин, глядя на товарища широко раскрытыми глазами, каждый размером с местный пятак.

– Да нет, Витя, именно офицера. Звание «офицер» и погоны товарищ Сталин вернул… ну, в смысле вернет, уже в сорок третьем году. Вот так-то вот. Кстати, прапрадед мой, лейтенант Федор Кобрин, как раз где-то в этих местах без вести пропал. Разведчиком он был, командиром взвода. Ты имя запомни на всякий случай, мало ли, вдруг да и встретишь где.

– А капитан Минаев?

– С этим сложнее, даже не знаю, как бы тебе попроще объяснить… Ну, в общих чертах так: есть такая хитрая технология, когда разум одного человека… э-э… помещают в голову другого.

– Так… – смешно нахмурив лоб, на мгновение задумался Зыкин. – Ну, а настоящий Степаныч-то где? Ты его убил, что ли? Ну, в смысле, не тело, а его разум?

– Ни в коем случае! Когда я… в смысле мое сознание, вернется обратно в будущее, капитан Минаев снова станет самим собой. Но вот будет ли он что-нибудь помнить обо всех этих событиях – большой вопрос. Понимаешь, Витя, я не ученый, а простой солдат, который получил приказ. Отправиться в прошлое и помочь предотвратить разгром Красной Армии в первые месяцы войны.

– А зачем нам помогать, Степаны… э-э, слушай, а как мне теперь тебя называть-то?

– Как называл, так и зови, иначе запутаемся, да и спалимся оба. Да и привык я уже, если честно, словно полжизни меня так звали. Сам знаешь, на войне день порой за год идет. Ну, а зачем помогать? Серьезный вопрос, ответ на который тебе, Витя, сильно не понравится. Все еще хочешь узнать?

– Говори уж, коль начал. Как дед говорил, «снявши голову, по волосам не плачут».

– Понимаешь, в моем времени по большому счету все то же самое, что и здесь. Только воюют уже не страна со страной, а планета с планетой.

– На Марс, значит, полетели? – с кривой ухмылкой осведомился мамлей. – Революцию учинять, как писатель Толстой рассказывал?

– И на Марс тоже, и гораздо дальше. Звездное небо видел? Каждая звезда – такое же Солнце, как у нас. А вокруг него планеты вращаются. Вот на эти планеты мы и полетели. Обжили их, города построили, производства разные, заводы там, фабрики – ну и так далее. А потом некоторые из них решили самостоятельными стать, вроде как отделиться и единому правительству больше не подчиняться.

– Ну, это-то понятно, – авторитетно заявил Зыкин, делая экономный, чтобы не потревожить рану, вдох. – Мятежники, одним словом. Эти, как там их товарищ политрук обзывал? Инсер… инсургенты, во. Каждый на себя одеяло тянет, чтобы деньгами не делиться, верно?

– В точку, Витя, – одобрил комбат, мысленно усмехаясь. Умный парень, все на лету схватывает. – Именно в деньгах все дело. Капиталисты, они во все времена капиталистами останутся.

– Так у вас в будущем все еще капитализм?! – ахнул особист, тут же подозрительно прищурившись. Ну, вот и все, вот и подошли они к самому главному. Рассказать Зыкину правду? Про бесконечные колониальные войны, про разучившиеся грамотно воевать сухопутные войска, про тренировки курсантов академии в прошлом? А вот хрен, не станет он об этом рассказывать! Унизительно получается, вроде как они используют героическую борьбу предков в своих целях. Что в принципе недалеко от истины. Мало того, что страну их просрали, так теперь еще и на прошлое замахнулись. Так что не нужно Зыкину об этом знать, ни в коем случае не нужно!

– Вот именно что самый махровый капитализм, махровее некуда! Деньги зарабатывают, а делиться, налоги там платить, не хотят. А средства человечеству нужны – на дальнейшие исследования космоса, на науку, на помощь новым планетам, которые только строиться и жить начинают, собственную инфраструктуру развивать. – Сергей упрощал, как мог, но иногда в его речи проскакивали вряд ли знакомые Зыкину понятия. Но тот, хоть и морщил лоб, пока с уточнениями не лез. К счастью.

– Так, погоди-ка, – не выдержал мамлей, наконец-то сложив в голове два и два. – Чего-то я совсем запутался в этом самом вашем светлом будущем. Мы ведь в войне победили, фашистов наголову разбили, так?

Кобрин кивнул.

– Но мировая революция, стало быть, так и не произошла?

– Не произошла, Витя. И даже больше того, в самом конце XX века не стало Советского Союза.

– ЧТО?! – На миг Сергей подумал, что не стоило этого говорить и Зыкин все-таки не выдержит, сломается. Не сломался, выдержал. Только глаза внезапно потухли, и голос полностью лишился эмоций, став окончательно безжизненным, будто речь снабженного блоком искусственного интеллекта примитивного робота:

– Продолжай.

– Внешние и внутренние враги все-таки добились своего, и СССР распался в самом начале 90-х годов. Бывшие союзные республики быстро позабыли, что были «братскими», и стали так называемыми «независимыми государствами». Но Россия, объявившая себя наследницей Советского Союза, не сдалась, и все последующие годы пыталась что-то изменить. Ей это удалось. Но капиталистические страны тоже сдаваться не собирались, и все шло к новой мировой войне. И в этот момент ученые открыли гипер… э-э… возможность путешествовать к дальним звездам. Вот так и образовалась Земная Федерация – объединение множества планет под единым руководством. Но вскоре и она начала распадаться – помнишь, я уже рассказывал? Начались бесконечные войны за независимость, а на самом деле – за деньги и еще раз за деньги.

Товарищи снова замолчали.

Поколебавшись, Кобрин достал практически опустевшую фляжку, сделав глоток спирта. Хотелось надраться вдрызг, до беспамятства. Чтобы хоть на несколько часов, но забыть все то, чему он оказался свидетелем за эти дни. Забыть о том, что он вынужден был рассказать особисту. Но – нельзя, ему еще товарища к своим вывести нужно, благо совсем ничего осталось, буквально километра три-четыре. Спасибо полученной в будущем информации, очень помогла.

Прикрыв глаза и ощущая, как выпитый спирт растекается по телу теплой волной, комбат припомнил события сегодняшнего дня. Выехали, едва рассвело, и перли с «огромной» скоростью километров 15–20 в час по едва различимой грунтовке почти до обеда. Затем дорога закончилась обрушившимся от времени мостиком через не особо и широкий ручей – судя по набитой узенькой тропке, в этом направлении местные ходили исключительно пешком, перебираясь через ручей по двум замшелым бревнам. Мотоцикл, как ни жаль, пришлось бросить, откатив подальше в заросли и закидав ветками. Дальше шли пешком. Комбат тащил на себе пулемет, трофейный ранец с припасами и патронами и оба автомата, Зыкин, несмотря на первоначальный протест, топал налегке. Впрочем, уже через километр особист вынужден был признать, что командир прав – ходок из него оказался никакой. Еще и в мотоциклетной коляске его прилично растрясло: по такой-то дороге! Спустя пару часов движения с частыми остановками товарищи обнаружили эту поляну. Где, наконец, и поговорили…

Тяжело вздохнув, Кобрин незаметно взглянул на контрразведчика. Витьку ему было искренне жаль, поскольку капитан отлично осознавал, какой огромный массив информации он на него вывалил. И еще какой информации! Тут и привыкшему к подобному человеку будущего тяжко бы пришлось, а уж далекому предку? Такого разрыва шаблона лейтенант определенно еще ни разу в жизни не испытывал, а ведь он еще и ранен! Меньше часа назад парню все казалось таким простым и понятным: вот мы, а вот противник. Он пока наступает, но мы вот-вот встанем в глухую оборону, ослабим немца, переварив его передовые силы, – да и погоним обратно. Но все оказалось совсем не так просто. И будущее тоже оказалось… непростым.

Комбат прекрасно понимал, что сейчас творится в душе товарища. Из окопов оно всегда так кажется: вот только победим – и все станет просто прекрасно, куда лучше, чем было ДО войны. И вдруг выясняется, что ПОСЛЕ войны станет только хуже. Пусть и не сразу, но станет. Снова будут войны, пусть и необъявленные; снова станут погибать твои боевые товарищи, а страна – тратить столь нужные ей средства на то, чтобы не быть сожранной ждущими реванша кровожадными соседями. И не важно, сколько до тех соседей – тысяча километров или десяток световых лет. Да и какая, собственно, страна? Ведь той, в которой ты родился, которой служил и защищал, больше нет…

«Извини, Вить, – мысленно проговорил Сергей. – Но иначе я не мог, никак. Ты ДОЛЖЕН БЫЛ знать. Так честнее. А что не все рассказал – так и не нужно тебе знать ВСЕГО. Но ты выдержишь, я в этом абсолютно уверен. Еще бы донести это знание до высшего руководства, но как, как?! Простого комбата, еще и потерявшего свой батальон, а сейчас и вовсе оказавшегося в немецком тылу, уж точно слушать не станут. Да и времени почти не осталось, скоро меня вернут обратно – и все».

– Слышь, командир, – подал голос Зыкин. – Но нужно же что-то делать, как-то все то, о чем ты знаешь, до наших довести? И про ход войны, и, самое главное, про то, что дальше будет?

– Нужно, – без особого энтузиазма согласился Сергей. Не рассказывать же парню, что до своих дойдет исключительно комбат Минаев и никак не капитан Кобрин. – Очень даже нужно. Вот только как? То, что мы с товарищем Карбышевым познакомились да жизнь ему спасли, очень хорошо и даже замечательно, только мало этого. Он, конечно, фигура серьезная, даже на уровне Генштаба, но вряд ли помочь сумеет.

– Это как так? – заинтересовался особист.

– А вот сам посуди, Витя. Ну, не рассказывать же ему о том, что я из будущего? Все равно не поверит, каким бы профессионалом ни был. А без этой веры вся моя информация – просто слова. Да и кто я такой? Всего лишь простой командир батальона, каких в армии тысячи. Кто меня слушать станет?

– Ну, я же поверил?

– Поверил, – согласился Сергей. – Только тут вот ведь какое дело, Вить. Во-первых, когда мы с тобой, гм, познакомились ночью 22-го, у тебя времени на размышления практически не было, верно? Уж больно быстро события происходили. – Младший лейтенант осторожно кивнул. – Во-вторых, ты парень молодой, мозги у тебя лишней информацией не забиты и взгляд, так сказать, незашоренный. В-третьих, мы с тобой плечом к плечу воевали, и ты неоднократно убеждался, что все мои «предсказания» относительно немецких планов сбывались. И, наконец, самое главное: согласись, к моменту нашего разговора ты уже БЫЛ ГОТОВ услышать от меня нечто необычное, не укладывающееся в привычные рамки? Поскольку давно стал подозревать, что я не совсем тот капитан Минаев, которого ты знал несколько лет. Вот ты и поверил. Понял?

– Понял, – тяжело вздохнул Зыкин. – Эх, был бы ты командиром дивизии или вовсе командармом…

Неожиданно глаза лейтенанта вспыхнули надеждой:

– Слушай, Степаныч, ты ж все наперед знаешь и воюешь отлично! И батальон спас, и немцев окоротил, и войска из окружения помог вывести. Может, тебе скоро повышение будет? За такие-то заслуги? Тогда и послушают?

– Ох, Витя. – Кобрин с иронией взглянул на товарища. – Хорошо ты сказал, вот только, боюсь, фрицы этого ждать не станут. И вообще, вспомни, о чем я раньше говорил? Действия одного только нашего батальона УЖЕ внесли в ход войны определенные изменения, а через полгода-год ценность моей информации и вовсе окажется нулевой. Так что мимо.

– Мимо, мимо… – пробурчал тот. – Ладно, глупость, не подумавши, сморозил. Кстати, Степаныч, спросить хочу: а когда ты вообще сюда… ну, это, попал типа?

– Поздно попал, Витя, – шумно вздохнул Кобрин, вспоминая, как очнулся на скрипучей койке в комнате Минаева. – Примерно в полпервого ночи. Эх, мне бы хоть на сутки-другие раньше к вам попасть! Глядишь, и куда больше бы сделать успел. Так что, перемудрили что-то наши секретные ученые, когда меня сюда отправляли. Промахнулись слегонца.

Товарищи помолчали, размышляя каждый о своем. Неожиданно Зыкин сообщил:

– А знаешь что я думаю, командир?

– Ну?

– Все они правильно сделали, вот что!

– Это еще почему? Поясни? – искренне заинтересовался Сергей, удивленно взглянув на мамлея.

Особист хмыкнул:

– Ты ж сам пару минут назад сказал, что у меня той ночью времени на размышления не было, помнишь? А если б было? И не только у меня, но и у начштаба нашего вместе с товарищем политруком? Нет, я про мужиков дурного слова не скажу, дельные командиры, вот только слушать тебя ни разу б не стали. Да и я тоже скорее всего. Арестовал бы – и всех делов. Так что все правильно эти ваши ученые сделали. В самую точку попали.

Кобрин задумчиво промолчал, просто не найдя, что ответить: о подобном он как-то не подумал. А ведь Зыкин полностью прав! Хрен бы ему позволили поднять батальон, окажись в расположении другие командиры! Даже если бы каким-то чудом и поверили, не решились бы ничего предпринимать, не уведомив комполка. Который, понятное дело, и слушать бы ничего не стал. В итоге повязали бы его да отправили куда следует. На чем бы все и закончилось, не начавшись. Немецким снарядам и бомбам нет никакой разницы, казарма ли, склад с боеприпасами или гарнизонная гауптвахта.

– Ладно, Вить, ты прав. Еще минут десять отдыхаем и снимаемся. Как рана? Терпимо?

– Да нормально рана, жить можно, – отмахнулся тот. – Слушай, Степаныч, я вот только одного в толк взять не могу… – Зыкин колебался, словно никак не мог решить, задавать ли следующий вопрос. – Вроде все понял, кроме одного: а ЗАЧЕМ, собственно, ты здесь? К чему все эти сложности, разумами там меняться – и все такое прочее?

Вот и приехали. Именно этого вопроса Сергей больше всего и боялся с самого начала разговора. Что ж, придется отвечать… вот только, как бы так ответить, чтобы и не сильно соврать, и всей правды не сказать?

– Вот скажи, Витя, ты кинофильм «Чапаев» смотрел? Вижу, смотрел наверняка, и не один раз. Неужели не хотелось тебе тогда на берегу с пулеметом и парочкой гранат оказаться, чтобы Василий Иванович живым доплыл? Долбануть по белякам из «максима» длинной очередью, а после еще и гранатами добавить, чтоб наверняка? Вот и я примерно так же. Вам помочь, себя проверить… Прости, но большего я тебе, сам понимаешь, рассказать не могу. Права не имею, поскольку подписку о неразглашении давал. Понимаешь?

– Понимаю, что почти ни хрена не понимаю, – набычился товарищ. – Ладно, после еще поговорим. Так что, уходим? Вон как пушки долбят и пулеметы уже слыхать, видать, совсем недалеко осталось.

– Уходим, Вить. Ты прав, совсем недалеко, думаю через…

Кобрин не договорил – за спиной неожиданно зашуршали ветки густого кустарника и раздалось:

– Эй, а ну, руки вверх! И не дергаться мне! Кто такие?

Комбат осторожно коснулся пистолетной рукоятки лежащего на коленях автомата:

– Мы-то свои, а вот ты кто?

– Я ж первый спросил? – С какой-то даже обидой сообщил голос. – И руку от оружия убери, я все вижу.

– А я по званию старше, – усмехнулся Сергей. – Ладно, я капитан Красной Армии Кобрин, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й дивизии, рядом со мной младший лейтенант госбезопасности Зыкин. Выходим из окружения после боя под Волковыском. Теперь представитесь?

– Документы имеются? – с недоверием осведомился невидимый собеседник. – А то мало ли, ходят тут всякие.

– Показать?

– Давай, только автомат в сторону отложи и поднимайся медленно. Вы оба у нас на прицеле.

Подмигнув напряженному особисту, Кобрин аккуратно положил на траву «МП-40» и осторожно поднялся на ноги. Обернулся.

В пяти метрах стоял красноармеец в камуфляжной «амебе», целящийся в него из карабина. Кобрин расстегнул нагрудный карман и вытащил двумя пальцами потрепанную по углам картонку удостоверения личности.

– И что дальше?

– На траву, вон, поклади, да на три шага назад отступи, – скомандовал тот. – И руки на виду держи, а то стрельну.

– Может, все-таки представишься, боец?

– А чего тут представляться, фронтовая разведка мы. Шли себе на задание, слышим – по-нашенски говорят, вот и решили проверить. Саня, проконтролируй, я документ гляну.

Подхватив с земли удостоверение, разведчик отступил назад и несколько секунд изучал его, затем пожал плечами, сообщив с явным облегчением:

– Ну, вроде все правильно. Здравия желаю, товарищ капитан! Так откуда вы тут, говорите?..

Конец первой книги

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

notes

Примечания

1

ЛОЗ – личный опознавательный знак, попросту «смертный медальон». Закручивающийся бакелитовый футлярчик с бумажной анкетой-вкладкой (2 шт.) с личными данными бойца. В 1941 году были не у всех. А те, у кого имелись, зачастую их не заполняли из суеверия «заполнишь – точно погибнешь».

2

Krieger (нем.) можно перевести как «боец» или «воин». Происходит, вероятно, от немецкого слова «Krieg» – «война».

3

Oberschutze (старший стрелок) – «промежуточное» звание в вермахте, между рядовым и ефрейтором.

4

Цитируется по советской Военной энциклопедии.

5

Думаете, автор преувеличивает? И подобным занимались исключительно охранные части «СС» или набранные из местных каратели? Да и то не сразу, не в первые дни войны? Ничего подобного, существует множество документальных свидетельств, касающихся чудовищных зверств именно регулярных частей вермахта, в том числе и в первые дни и недели войны. Достаточно покопаться в Интернете. Например, просто наберите в поисковике запрос «война по-нацистски». В конце концов, не зря ведь Гитлер еще в середине октября говорил (цитируется по Тревор-Ропер Х. «Застольные беседы Гитлера. 1941–1944»): «То, что делают наши войска, в самом деле не поддается воображению. Как будут наши солдаты – которые сейчас находятся на дороге домой – чувствовать себя, когда вновь ступят на германскую землю?» – имея в виду, не начнут ли привыкшие к безнаказанному насилию на Востоке, «герои» и на родной земле насиловать женщин и убивать детей?

6

Аптечка (нем.).

7

Имеется в виду знаменитая фраза А. В. Суворова «Каждый солдат (воин) должен знать (понимать) свой маневр».

8

Глава написана при участии Бориса Каминского (Синицына).