Бойня продолжается

Дэвид Герролд

Война с внеземными формами жизни, вторгшимися на нашу планету, продолжается, но человечество ее явно проигрывает. Даже ядерная бомбардировка мест гнездования хторран не приводит к желаемому результату. Чудовищные черви-людоеды, странные кроликособаки и другие твари уже успели стать частью земной экологии. Романом «Бойня продолжается» писатель-фантаст Дэвид Герролд завершает цикл «Война с Хторром».

1. Глас божий

Битву полов выиграть невозможно, потому что братание с врагом доставляет слишком много удовольствия.

Соломон Краткий

Лиз стояла на балконе, глядя на ярко-синее море внизу.

- Думаю, мне подойдет роль пассажира, - сказала она. - Сейчас я вспомнила, почему стала пилотом. Мне нравилось видеть мир с высоты. Хотелось узнать, что там за холмами, потом за следующими холмами, за горизонтом.

Несмотря на мою боязнь высоты, я подошел и встал рядом. "Босх" летел всего в двадцати метрах над океаном, неуклонно продвигаясь на юг вдоль восточного побережья континента. Хотя капитан Харбо и жаловалась, что не укладывается в график полета, она снизила скорость до плавного дрейфа, чтобы мы - и другие пассажиры тоже, я думаю - могли с балкона насладиться видом красного тропического солнца, уходящего за горизонт. Длинные пурпурные лучи заката тянулись к востоку навстречу подступающей ночи. Наша огромная черная тень бежала по волнам, на пенистых гребнях которых уже можно было видеть первые слабые искорки фосфоресценции.

Лиз потянулась и взяла мою руку. Она крепко держала ее, пока говорила.

- У меня так никогда и не было медового месяца. Мы с Робертом поженились, когда еще учились в колледже, и не могли позволить себе медовый месяц. Ни у кого из нас по-настоящему не было семьи. И мы пообещали себе откладывать деньги и при первой возможности устроить себе настоящие каникулы, которых никогда не имели. Мы строили планы. О боже, какие это были планы! Мы просматривали туристические проспекты, брошюры, книги, видео. Мечтали о Париже. И не только о Париже. Таити, Австралия, Рим, Греция, Мексика, Египет - мы хотели все. Мы мечтали заниматься любовью в самых романтических уголках. Ты не обижаешься, что я об этом говорю?

Я покачал головой.

Тем не менее она отстранилась от меня, отпустила мою руку и быстро отвернулась от перил. Раньше она ни словом не вспоминала о былом. Наверное, это было слишком больно.

Она вернулась в каюту и, присев на край кровати, высморкалась, а потом упала на спину, измученная физически и душевно. Шмыгнув носом, она закрыла рукой глаза. Я присел рядом, но даже не пытался дотронуться до нее. Пока еще нужна была дистанция.

- А потом, - неожиданно сказала Лиз, - я забеременела маленьким Стивом, и мечтам пришел конец. Все деньги, отложенные на наш чудесный медовый месяц, ушли на ребенка. Мы не жалели их, действительно не жалели, но где-то в глубине души все-таки было обидно. Как тут не расстроиться? Я ведь едва не начала учить французский. О, мы радовались малышу, но при этом знали, что пройдут еще годы, прежде чем у нас снова появится возможность осуществить наши планы. - Она тихонько не то вздохнула, не то всхлипнула. - Мне так их не хватает. Я отдала бы Париж, не задумываясь ни минуты, и все остальные места тоже, только бы увидеть их обоих хоть на один денек…

Спустя некоторое время она перекатилась на бок, чтобы посмотреть на меня. В ее глазах блестели слезы.

- Прости меня.

Я наклонился к ней достаточно близко - на расстояние вытянутой руки.

- За что? За людей, которых ты любила? Не извиняйся. Я сам…

Я остановился, не зная, как быть с собственными потерями.

Лиз потянулась, снова взяла мою руку и с горечью сказала:

- Я не должна сравнивать, не должна думать о том, чего уже нет. Все равно я их никогда не увижу.

И она заплакала.

А я просто смотрел, как она плачет. Мне хотелось снова прижать ее к себе и держать так, словно она - моя жизнь, но это означало воспользоваться ее минутной слабостью. Я отстранился. Сейчас Лиз не нуждалась в помощи. Ей нужно было выплакаться. Когда потребуется, она сама потянется ко мне.

Я оглянулся в поисках салфеток. Скоро они потребуются. Ага, вот они - на полке в изголовье. Я хотел достать их, как вдруг Лиз всхлипнула, схватила меня и упала в мои объятия.

- Да обними же меня, черт бы тебя побрал! - закричала она, и я понял, что в очередной раз просчитался.

Она с самого начала хотела этого. Проклятье! Как догадаться? Откуда мужчине знать, чего хочет женщина, если она ничего не говорит? Вот уж правда - женские мозги устроены совсем иначе, чем мужские. Женщины думают не так, как мужчины. Интересно, если бы женщины это понимали, сходили бы они от этого с ума, как мужчины? Неудивительно, что мы тратим столько времени на объяснения друг с другом.

Я крепко обнимал Лиз, пока она всхлипывала, шмыгая носом, и рыдала на моей груди. Рубашка постепенно промокала. Мне хотелось рассказать ей, как я скучал, как люблю ее, но я не мог. Пока не мог. Она держалась за меня не потому, что хотела меня, а ради другого, которого не было здесь. Никого из них нет, а ей необходимо выплакаться у кого-нибудь на груди, чтобы ее держали, гладили, успокаивали: "Все хорошо, детка, поплачь. Выплесни свое горе". Но я любил ее так сильно, так мучительно больно, что был готов на все, даже зная, что она никогда не сможет вернуть такое же чувство мне…

Внезапно Лиз перестала плакать. Подняла лицо. Слезы сбегали по щекам грязными ручейками. Краска расползлась вокруг глаз темными контурными картами.

- О господи, Джим. Прости меня. Что я с тобой делаю? Я же использую тебя…

Она отшатнулась от меня и побрела в ванную.

- Мне нравится, когда меня используют… - притворился я, но это было плохое утешение.

Я сел на кровати и попытался сосредоточиться. В голове шумело. Все получилось глупо. Я встал и подошел к двери ванной.

- Лиз! - Я вежливо постучал. - Можно?

Она вышла почти моментально, еще вытирая лицо полотенцем. Сейчас она как будто немного успокоилась и, казалось, приняла решение.

- Мы должны остановиться, - сказала Лиз.

- Я… Я… - Чувство было такое, словно мне в горло запихнули ручную гранату и выдернули чеку.

- Нет, - остановила меня Лиз, прижав палец к моим губам. - Это потому, что я люблю. Я люблю тебя так сильно, что это причиняет мне боль. Я люблю тебя так сильно, что каждый день причиняю боль тебе. Так быть не должно. Я не хочу делать больно людям, которых люблю. Больше не хочу. Пожалуйста, Джим, больше никогда.

Я схватил ее за руки и остановил:

- Прекрати! Прекрати это. Сейчас же.

Она попыталась освободиться. Вырваться. Попыталась отвернуться от меня.

- Прекрати это, Лиз.

Это помогло. Голос всегда помогает. Глас Божий. Когда говоришь таким голосов, не просто имитируешь Бога - сам становишься Им. Этому нас научили на модулирующей тренировке. Когда люди слышат голос Бога, они слушают. Лиз тоже замолчала и слушала.

- Я люблю тебя, - сказал я. - Ты это знаешь. Ты тоже любишь меня. Я знаю это. Никакие твои слова, никакие поступки не переубедят меня. - Я перевел дыхание. - Но если то, что мы любим друг друга, не может служить причиной, извинением или оправданием для совместной жизни, тогда нет причины, извинения или оправдания и нашему расставанию. Это совсем не относится к делу, как ты выразилась.

Я пристально смотрел ей в глаза. Она слушала внимательно. Ясно было одно: Лиз хочет слышать то, что я говорю.

- Да, мы спорили. Жестоко спорили. Да, иногда я причинял тебе боль. Да, иногда ты делала больно мне. Но я люблю тебя несмотря на это или за это — не важно. Важно другое - ты всегда будешь причинять боль людям, которых любишь.

Это - твоя жизнь. И тебе тоже будут причинять боль в ответ. Чтобы не чувствовать боли, надо стать зомби, утратив чувства, привязанности, всех, кто мог бы прижать тебя к себе посреди ночи, когда все так плохо, что невозможно вынести. У меня нет желания стать зомби - у тебя тоже. Потому что следующий шаг - голые мужчины и женщины с остекленевшим взглядом, что стадами бродят по улицам Сан-Франциско.

Послушай меня, Лиз. Я знаю о Роберте и Стиве. Я не мучаюсь от твоего плача по ним. Я горжусь тобой, ибо ты помнишь о том хорошем, что было в предыдущей жизни. Я не ревную. Знаешь, как я люблю тебя? Если бы я мог вернуть все, что было до хторран, то сделал бы это прямо сейчас, сию минуту, даже если бы это означало, что я больше никогда не увижу тебя. Но я не могу сделать это, и ты не можешь, и никто не может. Мы приговорены к настоящему, каким бы оно ни было. И нам предстоит много страдать - всем и каждому. Даже если бы не было никаких хторран, мы все равно страдали бы, но только по-другому, потому что это естественное состояние человека.

По крайней мере для меня. Я готов воспринимать это как плату за вход в мир. И, заплатив, хочу выбрать боль, которая мне приятна. Ты слушаешь? Я не собираюсь терять тебя из-за глупости. Если ты собираешься бросить меня, придумай причину получше, чем та чушь, которую ты городишь.

Удивительно, но Лиз выслушала всю мою речь молча. Некоторые люди слушают только первую фразу, а потом вежливо ждут, мысленно репетируя ответ.

Лиз поступила иначе. Она выслушала каждое слово, а когда я закончил, не вступила в спор. Просто опустила глаза и молча прижалась ко мне. Ее голова отдыхала на моей груди.

Я не двигался. Ждал. Интересно, обнимет она меня или нет? Не обняла. Я почувствовал чертовское разочарование. Все, что мне требовалось, - лишь маленький знак, что до нее можно снова дотронуться, но Лиз не собиралась его подавать. Я испугался, что теперь все погибло безвозвратно.

Решившись, я медленно, нежно окружил Лиз своими руками. Но не притянул ее к себе, даже не обнял. Просто уютно расположил руки вокруг ее плеч и в затянувшейся паузе ждал. Она была такой теплой, от нее так хорошо пахло! Мне было больно от невозможности узнать, что она сейчас думает или чувствует.

Неужели по-прежнему ненавидит?

Она тихонько всхлипнула и просунула одну руку между нами, чтобы вытереть нос. Потом взглянула на меня затуманенными от слез глазами и печально покачала головой:

- Мне никогда не удавалось тебя переспорить, ты об этом знаешь?

- Что?

- О, я могу учить тебя, могу сообщать тебе то, чего ты раньше не знал, Джим, но мне никогда не удавалось убедить тебя в чем-нибудь. Ты всегда так упрямо отстаиваешь свою правоту, что остается только согласиться или убраться подальше. - Она снова приникла ко мне, положив руки на мои плечи, и, вздохнув, наконец позволила своему телу расслабиться в моих объятиях. - Очень трудно быть твоим другом. Труднее, чем любовницей. Но еще труднее идти с тобой дальше. Я не способна на это. У меня больше не осталось сил идти. Я так устала. - Она посмотрела на меня. - Тебе придется быть сильным за нас обоих. Я же собираюсь просто висеть на тебе до тех пор, пока ты меня не бросишь.

- Я тебя никогда не брошу, и ты это знаешь.

- Знаю.

Она выглядела такой грустной, когда сказала это, что я едва не передумал.

Я приподнял ее голову за подбородок, чтобы она посмотрела на меня. Ее глаза цвета морской волны были мокрыми и сияли.

- Лиз, ты выйдешь за меня замуж?

Сегодня уже очевидно, что начать колонизацию было выгоднее всего с самого первого звена пищевой цепи, заместив земной процесс гниения хторранским, присвоив таким способом фундаментальные строительные блоки земной пищевой цепи и трансформировав их в источник энергии для хторранской экологии.

Теперь хторранская экология могла надстраивать этаж за этажом, не нападая ни прямо, ни опосредованно на какие-либо земные виды. В этой ситуации экология колонизируемой планеты становится все слабее, а колонизирующая экология - все сильнее.

2. Шоколад и младенцы

Чтобы супружество состоялось, достаточно одного человека, но чтобы по-настоящему изгадить его, нужны два человека.

Соломон Краткий

Очень долго Лиз не отвечала. Ее молчание длилось несколько веков, в течение которых я агонизировал, мучаясь тем, что воспользовался ее слабостью, что совершил ужасную ошибку, сказав это, что окончательно и безвозвратно выставил себя таким дураком, что даже она не простит этого. Не важно, что она ответит, - прежних отношений между нами уже никогда не будет.

Наконец Лиз вздохнула, вытерла глаза, слабо улыбнулась, посмотрела на меня и покачала головой:

- Это лишнее. Я не собираюсь снова запираться от тебя на ключ.

- Послушай. Я просил тебя выйти за меня замуж не потому, что боюсь потерять тебя. Сейчас ты нуждаешься во мне больше, чем я в тебе. Мне была нужна твоя помощь, чтобы склеить себя заново из осколков, когда я вернулся от ревеляциониетов. Теперь наступила твоя очередь - и я должен не дать тебе рассыпаться.

- Зачем такие жертвы?

- Если я отдам тебе всю свою силу, ты сможешь стать сильной для остальных.

- Но я больше не могу быть сильной, Джим. Самое большее, на что я способна, - притвориться сильной.

- Этого вполне достаточно. Все равно никто не заметит разницы.

Притворяйся сильной до тех пор, пока не станешь ею.

- Джим… - продолжала сопротивляться Лиз.

- Послушай меня, дорогая. Все всегда притворяются - во всем. Мы лишь маленькие дети во взрослых телах, которые бродят кругом, восклицая: "Что? Как такое могло случиться?"

Она невольно улыбнулась:

- Доктор Форман чересчур хорошо натренировал тебя. Ты отказываешься лечь и притвориться мертвым.

- Я слишком зол, чтобы умирать. Или слишком глуп.

Она прижала руку к моей щеке и позволила своей улыбке замерцать согревающим рассветом.

- Ты не глупый, - нежно сказала она.

- Ладно, тогда решено - я злой. Послушай… - Настало время снова стать серьезным. - Я знаю, что важнее всего. Это ты - и работа, которую ты делаешь. Люди зависят от тебя. Они любят тебя почти так же сильно, как я.

Они доверяют тебе, ты нужна им и не можешь их бросить.

Ее глаза снова наполнились слезами. Самое трудное на свете — это держать язык за зубами и слушать приятные вещи о себе, особенно если знаешь, что это правда, но никогда раньше не позволяла себе поверить в это.

Она хотела высвободиться, но я не отпустил. Ей необходимо выслушать все до конца.

- Ты говоришь, что я тебе нужен. О'кей, вот он я. - Я взял ее руки в свои, и она снова вынуждена была повернуться лицом ко мне. Я заморгал, освобождаясь от собственных слез, проглотил тяжелый ком в горле и как-то сумел вымолвить остальные слова: - Лиз, любимая моя, я никогда больше не брошу тебя. Никогда больше не сделаю тебе больно. Я буду с тобой ночью и днем, буду поддерживать тебя, смешить, любить, отдам тебе все свои силы, чтобы ты смогла выйти в мир и вдохновить остальных. Это самая важная моя работа. И только ради того, чтобы ты знала, что источник твоей силы здесь, рядом с тобой, я и хочу жениться на тебе. Так ты не сможешь потерять меня.

Даже если попробуешь.

- Это приказ?

- Да, приказ.

И только после этого ее отпустило. Окончательно. Она позволила себе совсем расслабиться, стала мягкой, как котенок, устроившийся в шерстке матери. Она глубоко и устало вздохнула - не удовлетворенно, а, скорее, расслабленно, - но это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Значит, Лиз успокоилась окончательно.

Такой она оставалась долго-долго, а я просто сидел и держал ее. На какое-то время остальной мир исчез. Время рассеялось высоко в воздухе, и нам было прекрасно вдвоем.

- Хорошо, - тихо прошептала она мне в грудь. - Когда операция закончится и я отчитаюсь перед президентом, мы поженимся.

- Почему не сейчас? Капитан Харбо могла бы…

- Потому, - сказала она, - что достопочтенный доктор Дэниэль Джеффри Форман обидится, если мы не пригласим его обвенчать нас.

- О, ты права. Но, видишь ли, мне бы не хотелось устраивать из этого целое представление. Не можем ли мы - как бы это сказать - сделать это потихоньку?

- И испортить самую большую сплетню в Хьюстоне? Ты шутишь?

Высокопоставленная военная свадьба может настолько поднять моральный дух армии, что президент нас просто расстреляет за государственную измену, если мы попытаемся ее скрыть. Нет, пусть все видят.

Я думаю, стоит устроить военную свадьбу - с почетным караулом, саблями наголо и всем прочим. А твой приятель Тед будет шафером…

Я покачал головой:

- С таким же успехом он может стать подружкой невесты. Все зависит от того, какое тело он будет носить в тот момент.

- Ну, не знаю. Он хорошо смотрится в розовом? Я подумываю о розовых платьях для свадебного кортежа. По-моему, мне не стоит надевать белое на моей второй свадьбе. Как ты думаешь? Как, по-твоему, я обойдусь без белого платья, фаты и всего прочего? О, мой бог, где я возьму время для примерок? А может быть, нам обвенчаться в мундирах? И боже мой, кто займется приемом гостей? Да, и не забыть бы про хрусталь и столовое серебро для свадебного обеда.

Теперь я уже точно знал, что она шутит.

- Хорошо, хорошо. - Я крепко прижал ее к себе. - Все, что хочешь, дорогая. Танцующих дельфинов, поющих собак, упряжку бойскаутов, слонов, пингвинов, стриптизеров, клоунов, жонглирующих медведей, шутихи, фейерверки…

Мы немного помолчали.

- Знаешь, чего я действительно хочу?

- Чего?

- Шоколадного мороженого. Как ты думаешь, сможем мы достать шоколадное мороженое, я имею в виду - с настоящим шоколадом? А ты знаешь, сколько сейчас стоит шоколад?

- А ты знаешь, как я люблю шоколад?

Я вздохнул:

- Придется мне взять ссуду. Если хочешь шоколада, ты его получишь.

- М-м-м, отлично, по рукам! - Мы снова помолчали, потом Лиз спросила: - А тебе чего хочется, Джим?

- Не знаю. Дай мне минуту подумать.

Мы сидели и прислушивались к вечернему бризу. Он доносил запах моря - успокаивающий соленый влажный запах, и еще к нему примешивался едва заметный зеленый запах земли.

Наконец я шумно выдохнул воздух.

- Ну что? - спросила Лиз, повернувшись ко мне.

- Я скажу тебе, чего я действительно хочу. Больше всего на свете. Для нас обоих.

- Ты это серьезно, да?

-Да.

- Ты - и не шутишь…

- Ш-ш, дорогая, и слушай. Если ты собираешься попусту тратить свои желания на шоколадное мороженое, твое дело. Мои желания - это мои желания.

- Шоколадное мороженое - не пустяки.

- Ш-ш, сейчас моя очередь. Я хочу… - Я произносил слова медленно и очень бережно. - Давай оплодотворим несколько твоих яйцеклеток и заморозим их. Тогда… - это была самая трудная часть, - тогда, если с кем-нибудь из нас что-нибудь случится… семья все равно останется.

Я почувствовал, как она напряглась. Может быть, не следовало ничего говорить, но…

- Ты прав. - Она положила голову на мое плечо. - Нам с Робертом тоже следовало это сделать. Но мы так и не собрались. Ладно, как только мы вернемся…

- Нет. Я не хочу ждать так долго.

Она озадаченно посмотрела на меня.

- Медчасть всем полностью обеспечена, - пояснил я.- Мы извлечем яйцеклетки, оплодотворим их и отправим домой из Амапа. Договорились?

- Джим! К чему такая спешка?

Я отодвинулся, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

- Объясню, зачем такая спешка. Я видел спутниковые фото япуранской мандалы, и она чертовски пугает меня. Такая большая еще нигде не встречалась. Мы даже представить не можем, на что она способна. Я молю Бога, чтобы я ошибся, но страшно боюсь, что этот корабль и все мы направляемся прямиком в самый кошмарный из ночных кошмаров.

- Джим, мы облетали ее тысячу раз. Ты же сам присутствовал при разработках. Они никак не смогут дотянуться до корабля. Или… - Ее глаза расширились. - Ты что-то знаешь и не говоришь?

- Нет. Я сказал тебе все, что знаю. Из того, что мы видели, кораблю ничто не угрожает. Но я просыпаюсь по ночам, чувствуя, что в лагере нас ждет что-то, о чем мы даже не догадываемся. Нет, лучше так: я уверен, что в Япуре обнажится масса вещей, о которых мы не знаем. За этим, собственно, мы туда и направляемся. Я опасаюсь, что какой-нибудь из пробелов в информации заставит нас совершить глупую ошибку, которая уничтожит всех. История этой войны сплошь состоит из подобных случаев.

- Ты боишься, но все же летишь…

- Потому что летишь ты. И потому, что в случае чего я буду рядом. А если окажется, что я не прав и все сработает как запланировано, тогда, так и быть, куплю тебе столько шоколада, на сколько хватит денег. Но скажи, пожалуйста, можем мы не бояться будущего до такой степени, чтобы высмеять мои страхи и сделать несколько детишек?

- Я бы предпочла более старомодный способ: с чашкой, глиной и большой ложкой, чтобы размешивать…

- Погоди. Месить - это мое дело.

- Полагаю, ты намерен еще и облизать чашку?

- Полагаешь, что ты сможешь дотянуться до этой чашки?

- Не волнуйся, я оближу ложку.

- Договорились?

- Ладно, договорились.

Она высвободилась из моих рук и поднялась на ноги.

- Куда ты?

- Позвонить и принять ванну. Мы пойдем в медчасть прямо сейчас, пока я хихикаю. Потому что если я перестану смеяться, то могу и передумать. А ты прими немного витамина Е.

Это больше не умозрительная гипотеза. Напротив, сейчас, когда пишутся эти строки, мы получили важное свидетельство того, что захват земной пищевой цепи начался с самых нижних ее звеньев. Понят механизм и выяснены его компоненты. Идентифицирован ряд хторранских плесневых и высших грибков, а также организмы, питающиеся ими. Как и ожидалось, большинство этих форм весьма агрессивно в пределах своих экологических ниш.

Особого внимания заслуживают пуховики, или манна, - хторранское растение, вызывающее грандиозные розовые бури из сладкой пудры, которая покрывает толстым слоем многие зараженные территории на западе Соединенных Штатов, в Мексике, Северной Африке, русских степях и некоторых районах Китая, Индии и Пакистана.

Манна, как теперь известно, обманчиво безобидное грибоподобное растение, способна быстро расти и полностью съедобна. Поле, сегодня заросшее зеленой травой, на другой день может внезапно покрыться большими розовыми шарами, похожими на шары из грибного мицелия. Некоторые из них достигают размеров баскетбольного мяча или дыни. На третий день пуховики начинают рассыпаться, к концу пятых суток от них остается только пыль. Такой процесс может повторяться снова и снова на протяжении одного сезона. Он может показаться сравнительно безвредным, и в небольших масштабах так оно и есть.

3. Красный статус

Далеко не все адвокаты знают, когда они лгут. Только хорошие знают. А самые лучшие даже могут это скрывать.

Соломон Краткий

Нам везло. У Лиз прошло всего полтора дня от середины овуляции. Доктор Майер сделала Лиз какой-то укол для стимуляции гормонов, и спустя три часа у нее созрело шесть яйцеклеток. Времени вполне хватило, чтобы витамин Е оказал на меня нужное действие, хотя Лиз знала лучший способ возбудить мои гормоны, и благодаря ее умелому руководству я справился со своим заданием блестяще.

Дядя Аира мог гордиться мною: я выполнил свой долг без единой жалобы.

Вскоре мы все наблюдали за чудом возникновения жизни. Даже в чашке Петри это выглядело романтично, хотя все мы сошлись на том, что старый способ зачатия имеет кое-какие дополнительные преимущества, которые не стоит сбрасывать со счетов.

После этого доктор Майер немного покопалась в чашке Петри, немного поцентрифугировала, немного посканировала и на следующее утро с гордым видом сообщила, что наши три маленьких мальчика и три маленькие девочки благополучно лежат в морозилке. Она уже успела договориться о самолете, который заберет их в Амапа, где у нас запланирована остановка. Мы оказались не единственными на борту "Босха", кто неожиданно решил не везти в Бразилию частичку своего генофонда.

Другие тоже сомневались относительно безопасности экспедиции, но доктор Майер не сообщила, сколько насчитывалось таких маловеров. Это было бы нарушением врачебной тайны. Пришлось попотеть над целой кучей бумаг, в основном о правах наследования (согласно прецеденту Купера), на тот случай, если мы положим какие-то деньги на счет эмбрионов.

Уже собравшись уходить, доктор Майер сказала:

- О, возможно, вы захотите принять меры предосторожности на ближайшие несколько дней. Я сделаю вам укол, генерал Тирелли… Ну, вы же еще можете забеременеть. Созреет очередная яйцеклетка, и…

- Э… - Мы с Лиз переглянулись. - Почему же вы не предупредили нас об этом вчера вечером?

- Понятно. - Улыбка доктора Майер застыла. На лице появилось профессиональное выражение. - Если желаете, я могу кое-что сделать.

Лиз бросила на меня быстрый взгляд, ее нижняя губа подрагивала в нерешительности, потом она покачала головой.

- Нет. Если я попалась, так тому и быть. Пройдем весь путь до конца.

- Вы уверены?

- Уверена. - Лиз тихонько просунула свою руку в мою. Я крепко сжал ее и почувствовал ответное пожатие. - Нам хочется ребенка. В любом случае мы планировали сделать это после окончания экспедиции, но получилось на месяц раньше. Какая разница?

Доктор Майер посмотрела на нас обоих:

- Ну, тогда примите мои поздравления.

Она пожала нам руки и побыстрее выпроводила вон, не испытывая особой радости.

Снаружи, в коридоре, я остановил Лиз и повернул лицом к себе. Она, не так истолковав мое намерение, прильнула ко мне в страстном поцелуе, что, между прочим, было гораздо лучшей идеей, чем моя. Сердце мое растаяло, и я позабыл большую часть из того, что собирался сказать. Я просто крепко прижимал ее и наслаждался мгновением.

Когда она наконец оторвалась, чтобы перевести дух, я посмотрел в ее сияющие глаза и выдал банальность:

- М-м-м, мне нравится целовать тебя.

- Больше, чем мальчиков?

Она дотронулась кончиком пальца до моего носа.

- Господи, всего-навсего отряд бойскаутов, а ты попрекаешь меня им всю жизнь. Да, - прибавил я. - Больше, чем мальчиков. Ты довольна?

- Довольна.

Она опять прижалась к моим губам. Спустя столетие или два сладкой жизни я резко оторвался от нее и спросил:

- Эй, что все это означало?

- Что "все это"?

- Взгляд доктора Майер. Она как будто не одобряет, что ты забеременела.

Лиз на секунду отвела глаза, а когда снова посмотрела на меня, на ее лице появилось задумчивое выражение. Взяв меня под руку, она пошла по коридору.

- Если я возьму отпуск по беременности, это пробьет большую брешь в организации.

-А?

- Знаешь, как пишется "вакуум"?

- Как Уэйнрайт?

- Как Уэйнронг[1], - вздохнула она. - Так его прозвала доктор Зимф. - Лиз увлекла меня за собой из коридора, ч Уэйнронг Уэйнронг Уэйнронг ерез зал для совещаний, в свой личный кабинет. Она закрыла за нами дверь и нажала на красную кнопку, автоматически запирающую комнату и проверяющую ее на наличие "жучков".

- Присядь, Джим, нам надо поговорить.

У меня екнуло сердце.

- Серьезный разговор?

- Серьезный, - подтвердила она и сжала мою руку. - Не волнуйся, дорогой. Это беседа из разряда "что-тебе-нужно-знать". Мне необходимо поддержать тебя. - Мы сели в тихом уголке. Она включила микрофон и тихо проговорила: - Зарегистрируйте. Допуск капитана Джеймса Эдварда Маккарти повышен до категории Дубль-Кью, срочность "альфа", Красный Статус, никаких ограничений с данного момента. Связь кончаю.

- Красный Статус?

Она кивнула:

- Хотя ты и имел допуск, но даже не подозревал о существовании этой категории.

- У-у, - торжественно изумился я.

- Вот именно. Перед прочтением сжечь. - На какой-то момент Лиз показалась мне усталой. - Теперь надо придумать, как включить тебя в мой постоянный штат. Так будет проще для нас обоих. Я поговорю с Рэнди Данненфелзером. У него наверняка найдутся какие-нибудь идеи. Возможно, удастся воскресить твое продвижение в чине…

- Да, - сказал я чуть быстрее, чем следовало. - Ты о чем?

- Я… э… не уверен, что должен… Я не знаю, хочу ли я этого по-прежнему.

- Я понимаю. - Она, прищурившись, посмотрела на меня. Потом взяла меня за руку. - В чем дело?

- Ни в чем. Э… нельзя ли сменить тему?

В груди опять началось сильное жжение.

- Нет, тему менять мы не будем. Я твой командир. К тому же я, возможно, ношу твоего ребенка. Мы дали друг другу кое-какие обещания прошлой ночью.

Никакой ерунды больше не будет.

- Я не мог поднять на нее глаза - они были на мокром месте, - а потому уставился в пол и постарался украдкой вытереть их. Лиз протянула руку и мягко приподняла мое лицо за подбородок.

- Что это значит?

Я покачал головой, но все-таки сумел выговорить:

- Я не могу… приказать кому-нибудь умереть. Раньше мне никогда не приходилось это делать.

- Я тебя понимаю. - Немного помолчав, Лиз встала и подошла к окну, разглядывая проплывающую внизу землю. Я изучал свои ботинки. Следовало бы почистить их. Когда я поднял голову, Лиз по-прежнему стояла у окна, но теперь она утирала слезы.

- Что случилось? - спросил я.

Ее голос был тих, но в нем чувствовалось напряжение.

- Мне не хочется произносить речь, - прошептала она с трудом, повернулась и в упор посмотрела на меня покрасневшими глазами. Чуть ли не беспомощно покачала головой. - Да, это нечестно. Отвратительно принуждать людей к этому - я уверена, что ты слышал это уже миллион раз. О боже! - Она снова села напротив меня. - Но в этом, в частности, и заключается работа командира, - медленно начала Лиз, - принимать подобные решения. Это страшный груз, и если человек не ощущает каждую смерть как удар по себе, ему нельзя доверять такую ответственность…

Я возразил:

- Подобные сантименты отдают тухлятиной. Гарантирую, что на месте командиров окажутся маньяки. Нет, лучше поищи преданного своему делу психопата, не чувствительного к угрызениям совести, и покажи ему врага. Он проявит больше геройства, чем я.

- Закрой рот, дорогой, и слушай. - Она прижала палец к моим губам. - Мне никогда никого не приходилось посылать на смерть. Я никогда не приносила в жертву часть моих солдат, чтобы спасти остальных. И я надеюсь на Бога, что никогда не придется. Это самая худшая из обязанностей офицера.

Я… видела записи твоей операции. Как вас оттуда забирали… Как будто сама там присутствовала. Я ненавидела тебя, но все же смотрела. Нет, не спрашивай, как нам это удалось; есть еще много вещей, о которых ты пока не знаешь. Но как бы то ни было… - Она перевела дыхание и попробовала снова:

- Когда появились квартиранты, какая-то часть меня надеялась, что ты погибнешь, и тогда, по крайней мере, наступит хоть какой-нибудь конец. Я смогу больше не беспокоиться за тебя. Но в то же время все остальное во мне молило Бога, чтобы ты выжил и я могла бы свернуть тебе шею - в первую очередь за твою эскападу. Когда те трое солдат погибли, мне было почти все равно. Я так радовалась, что с тобой все в порядке. Убеждала себя, что это небольшая цена. Тогда я и поняла, как сильно хочу, чтобы ты вернулся.

А потом я орала на тебя, пытаясь убедить себя, что ненавижу тебя — за то, что ты бросил меня, за твое упрямство и тупость, за то, что ты отключил связь, и больше всего за эти три жизни, - но не могла. Я ненавидела тебя за то, что ты рисковал собой. Гнев - хороший предлог, но не всегда отражает истинные чувства. Я орала и на себя тоже - за то, что так глупа в своем желании сохранить тебя, что с готовностью соглашаюсь пожертвовать тремя другими жизнями в обмен на твою. А потом стало еще хуже, и в какой-то момент я подумала, что должна любым способом избавиться от тебя, потому что мы, наверное, не можем быть добры друг к другу. Но даже в тот момент, когда мне хотелось убить тебя, я все равно тебя жалела, потому что знала, как ужасно ты должен себя чувствовать…

- Ты не могла знать, что я чувствовал. Если тебе никогда не приходилось отдавать такие приказы…

- Да, - согласилась Лиз. - Я знаю. В этом ты прав. Но сейчас твоя очередь слушать меня, дорогой. Ты имел право распоряжаться этими жизнями только в том случае, если кто-то выше тебя по званию вручил тебе это право.

Я - этот "кто-то". Я - офицер, который взял на себя ответственность. Каждый раз, когда ты шел на задание, я стояла за твоей спиной. И до сих пор стою.

Так что это и мой приказ тоже. Я разделяю с тобой ответственность.

Я не знал, что сказать, и отвел глаза. Она пытается успокоить меня?

Конечно. Но говорит ли она правду? Боже! Почему я сомневаюсь во всем, что мне говорят? Я должен верить Лиз, если наши отношения вообще чего-нибудь стоят…

Кроме того, я хотел ей верить. Я глубоко вздохнул. Боль не проходила.

- Не думаю, что ты можешь простить меня, Лиз, потому что сам не могу простить себя.

- Здесь нечего прощать. Ты выполнял свою работу.

- Я не подхожу для этой работы.

- Вот здесь ты ошибаешься.

-А?

В том, как она это произнесла, что-то было. Я пристально посмотрел на нее. Лиз кивнула:

- Ты должен об этом знать. Твоя работа и твои способности постоянно отслеживаются и анализируются. Таким образом, командование знает, куда тебя лучше направить.

- Ну да; программа персонального размещения ни для кого не секрет. В этом участвует целая куча ИЛов. Но я никогда особо не доверял им. Посмотри, куда сунули Данненфелзера.

Лиз поморщилась:

- Хочешь - верь, хочешь - нет, но Данненфелзер - идеальная находка для генерала Уэйнрайта. Нет, послушай меня. Процесс намного изощреннее и основательнее, чем тебе кажется. Вопрос не только в том, чтобы выбирать способности, соответствующие целям. Дело еще и в эмоциональном соответствии.

Если кто-то не способен справляться со стрессами, его окружают людьми, которые способны на это, - тогда защищен и он, и его работа. Вот почему я повысила уровень твоего допуска: ты относишься к тем, кого психологический отдел называет "альфа-личности". Это означает, что тебе можно доверить большую ответственность. Ты не боишься трудных решений. Да, ты мучаешься, но - потом. Это просто способ проверить себя, правильно ли ты поступил в свое время. Потому ты и продвигаешься по службе. Ты добиваешься результатов, и потому тебя продолжают посылать s; на немыслимые задания. Ты обнаруживаешь вещи, которые никто не видит. Не так уж много людей в мире способны на то, что делаешь ты. Ты лезешь в опасное место, осматриваешься, возвращаешься и сообщаешь не только то, что ты видел, но и что заметил. У тебя от природы способность к синтезу - ты учишься, ты строишь теории, ты учишь, ты изменяешь. Вот почему тебе могут простить смерть тех трех солдат. Это была их работа - защищать тебя и все то, что придет тебе в голову.

Я задумался. Я знал, что хорошо выполняю свою работу, но никогда не подозревал, что кто-то еще замечает это и даже заботится обо мне. Теперь настал мой черед подойти, к окну и взглянуть на зеленую крышу леса под нами.

Амапа уже виднелась на горизонте - белые брызги на далеких холмах. Меньше чем через час мы швартуемся.

Я набрал в грудь воздуха. То, что я собирался сказать, выговорить было нелегко.

- Если то, что ты сказала, правда - а у меня нет оснований не верить тебе, - я не могу больше выполнять задания. Потому что это означает, что и в будущем другие люди будут рисковать своей жизнью, чтобы защитить меня. Я не могу взять на себя еще чью-то смерть. Три - и то слишком много. Из всех смертей, причиной которых стал я, эти три - самые худшие, не знаю почему.

Лиз подошла сзади и обняла меня. Легонько прижала к себе, потом отпустила и начала нежно массировать мои плечи. Она делала это, когда не знала, что сказать. Я не возражал, я любил ее внимание. Но еще я знал, что так она проверяет мое душевное состояние.

- Повернись.

Я повернулся.

Она взяла мою руку и положила себе на живот.

- Потрогай, - приказала она.

- С удовольствием. - И моя рука скользнула ниже.

Лиз вернула руку на живот.

- Потерпи. По крайней мере до тех пор, пока я не скажу все, что должна.

Возможно, я беременна, Джим. Надеюсь, что так. И если это так, на нас ложится ответственность впустить в этот мир нового человека и вырастить из него самую лучшую личность, какую мы только можем. Но что будет, если доктор Майер определит у него уродство или дефективность? Что, если анализы плодной жидкости покажут синдром Дауна или - я не знаю что? Что, если он ненормальный?

Я опустил руку.

- Он будет нормальным.

- Я знаю, но что, если нет? Что тогда? Что нам делать как родителям?

Я успокоительно пробормотал:

- Мы обсудим. Обдумаем. Найдем какой-нибудь выход.

- Мы сделаем аборт, - уверенно заявила Лиз. - Как родители мы несем ответственность за эту жизнь. И если она не может быть нормальной, то мы также берем на себя ответственность закончить ее, ты согласен?

Мне не нравился этот разговор. Меня мутило. Но я сумел кивнуть в знак согласия.

- Это правильно. Когда берешь на себя ответственность за чужую жизнь, то берешь и ответственность завершить ее, если это необходимо.

Она смотрела мне в глаза, пока мне не захотелось расплакаться. Слишком много всего происходит в этом путешествии - и от этого не убежать.

- Джим, - добавила она более серьезным тоном, - что будет, если меня покалечит? Если я впаду в кому без всякой надежды на выздоровление? Мозговая смерть. Ты попросишь доктора Майер отключить систему жизнеобеспечения?

- Лиз, пожалуйста…

- Попросишь? - настаивала она. - Или позволишь мне жить растительной жизнью, ходить под себя, и так год за годом?

- Я надеюсь на Бога, что мне никогда не придется…

- Я тоже надеюсь! Но если придется?…

- Если придется - да, я отключу тебя, а потом пойду в каюту и пущу себе пулю в лоб. Я не смогу это вынести…

- Нет, ты не убьешь себя. Что бы ни случилось, Джим, ты справишься, выживешь и с подробностями доложишь дяде Аире, или доктору Дэвидсону, или кому-нибудь еще все, что видел, заметил, обнаружил. Потому что в этом твоя сила. Поэтому ты здесь. Обещай мне это, Джим.

-Я…Я…

- Обещай! Если любишь меня, обещай только это! - Она пристально всматривалась в мое лицо. - Если не пообещаешь, я не выйду за тебя замуж.

Каким-то образом у меня вырвалось:

- Я обещаю, что не покончу с собой. Из-за этого, во всяком случае.

- Если ты не сдержишь обещания, я раскопаю тебя и дам пощечину.

Она не шутила.

- Леди, вы почти такая же ненормальная, как и я.

- Хуже, - поправила она. - Я - та, что согласилась выйти за тебя замуж и обременить человечество твоими генами.

Я притянул ее к себе, засмеявшись - но чуть-чуть. Мне надо было прижаться к кому-нибудь. А кроме того, от нее хорошо пахло. Я провел ладонями по всей длине ее прекрасных рыжих локонов.

- Хорошо, дорогая, обещаю тебе. Если, убив тебя, я докажу силу своей любви, я это сделаю. Но чего ты добиваешься?

- Я добиваюсь, дорогой, чтобы, возлагая на себя ответственность за жизнь другого человека, ты брал на себя ответственность и за его смерть - если это необходимо.

Я знаю.

- Нет, не знаешь. Как офицер не знаешь. И уж точно - как боевой офицер.

Иначе этой беседы не было бы.

Я отпустил ее.

- Ладно. Валяй, говори.

- Ты должен услышать это от кого-нибудь, кто испытал подобное. Когда солдат приносит присягу, он отдает себя в распоряжение командира и выполняет все, что бы ему ни приказали. Он принимает твою ответственность за его жизнь. Он соглашается с тем, что его работа важнее его личного выживания. Твоя же забота как офицера - быть уверенным, что солдат используется мудро и целесообразно. И если работа требует от него последней жертвы - а ты всегда, надеешься на Бога, что это не произойдет, - но если жертва эта приближает ту великую цель, которой мы все посвятили себя, то это тоже часть нашей работы.

И правда, Джим, если проследить весь путь до конца, если ты однажды, приняв на себя ответственность за жизнь солдата, не пожертвуешь ею, когда потребуется, - этим самым ты предашь его и себя тоже.

- Я воспитывался не в военной семье, - медленно сказал я. - И думаю иначе, Лиз. Мне ненавистно подобное мышление - его оправдания. Я ненавижу бессердечие и трату жизней, ненавижу себя за то, что думал так же, и мне кажется, что многие тоже ненавидят это. Я больше не хочу, чтобы меня ненавидели.

Лиз ответила не сразу. Она расстроилась и, возможно, решала, что делать дальше. Наконец, откашлявшись, она сказала:

- Я знаю тебя, Джим. Знаю, через что тебе пришлось пройти - с Шорти, Дьюком, Деландро и всеми остальными. - Она взяла мои руки и посмотрела на них, словно изучая и запоминая, прежде чем снова заглянуть мне в глаза. - Все, что ты когда-либо делал, любимый, было оправданно в то время, когда это происходило. Имея доступную тебе в тот момент информацию, ты просто не мог сделать ничего другого. - Она подошла ко мне вплотную и заговорила невероятно искренне; сейчас мы переживали один из самых напряженнейших и доверительнейших моментов нашей жизни. - Я не могу себе представить тебя делающим что-нибудь такое, что действительно оправдало бы ненависть — мою или кого-либо другого. Гнев - да, ненависть - никогда. Запомни это. Вспомни, что я сказала, когда мы стали любовниками. Я не лягу в постель с побежденным - и, во всяком случае, не выйду замуж за побежденного или неудачника, не говоря уж о том, чтобы родить от него ребенка.

Я с трудом проглотил ком в горле. Если вчера вечером Лиз с трудом выслушивала горькую правду, которую я должен был сказать, то сейчас мне непереносимо трудно слушать ее. Я боялся, что ком в горле теперь будет стоять вечно.

- Выкинь все из головы, - сказала Лиз. - Ты хороший человек и возьмешь на себя ответственность за все, что тебе полагается. Я слишком часто видела, как ты это делал, чтобы сомневаться. - А потом она добавила: - Я люблю тебя.

И выйду за тебя замуж. Рожу тебе сына. Сделаю тебя невероятно счастливым…

- Вообще-то, я мечтаю о маленькой девочке - с рыжими волосами, такими же сияющими, как у тебя…

Я поперхнулся собственными словами. То, что она сказала, обрушилось на меня, будто камнепад. Проглотив радостное смущение, не стал сдерживать слезы счастья, побежавшие по щекам. Я ухитрялся смеяться и рыдать одновременно.

- О, дерьмо. Что ж, начнем все заново.

Я быстро взглянул на часы.

- У нас есть еще немного времени перед швартовкой. Почему бы нам, э… не положить, в некотором роде, начало нашему невероятному счастью?

Лицо генерала Лизард Тирелли расплылось в сладострастной улыбке.

Подмигнув, она сказала:

- Давай наперегонки - кто первым добежит до спальни.

Рост хторранской манны происходит в основном в верхнем слое почвы, прежде чем появляется плодоносящее тело растения.

Когда манна распадается, ее споры разлетаются, как пыль. Большую часть этих спор съедают как земные, так и хторранские организмы, но незначительная часть всегда выживает и дает начало следующему поколению.

Рано или поздно выжившие споры найдут условия, подходящие для прорастания, и начнут кормиться за счет процессов гниения, которые протекают в верхнем слое почв повсеместно. По достижении критического размера растения на поверхности вырастает плодоносящее тело гриба, предназначенное для дальнейшего распространения спор. Манна - один из самых распространенных хторранских видов. Пуховики являются обычным зрелищем на полях и равнинах большинства зараженных территорий земного шара.

Однако временами над большими регионами появляются сразу огромные массы пуховиков. Механизм, вызывающий это явление, пока неизвестен. Возможно, это реакция на изменение состава почвы, температуры, плотности населяющих ее организмов или совокупности этих факторов. Также это может быть реакция на химического агента, выделяемого каким-нибудь другим хторранским растением или животным.

4. Амапа

Человек с харизматическим протезом наверняка окажется обманщиком и во всех остальных отношениях.

Соломон Краткий

Амапа оказалась местом, где нас ждали неприятные сюрпризы.

Пока бразильский посол и его свита шествовали по парадной лестнице, обслуживающая команда загружала дополнительные инструменты, датчики и провиант в один из кормовых люков. Едва ступив на борт, несколько человек из обслуживающей команды исчезли в лабиринте подсобных коридоров и как в воду канули.

Вскоре после этого возникли небольшие неполадки с балластом по правому борту, и капитан Харбо отложила вылет, пока наладочная бригада не перепроверит весь такелаж. Просидев как на иголках пятнадцать минут в салоне, Лиз похлопала меня по плечу.

- Пойдем, - шепнула она.

- Что?

Я оторвался от номера "Ньюсвиста", который пролистывал. Федеральное правительство наконец решилось возбудить дело против Манхэттенской Двадцатки, японо-американского конгломерата, обжулившего тысячи вкладчиков на миллиарды пластиковых долларов с дутым планом восстановления острова Манхэттен. Я просматривал фотографии ответчиков в поисках либо мистера Такахары, либо Алана Уайза. Никого из них там не оказалось.

Вероятно, что мистер Такахара слишком ловок, чтобы попасться, а Алана Уайза просто отбросили как мелочь. Рано или поздно я сделаю запрос в сеть и выясню, что случилось с мистером Уайзом.

- Пойдем, - повторила Лиз с ноткой нетерпения в голосе.

- Куда "пойдем"? Я еще не дочитал статью.

Я показал Лиз журнал. Чертежи истинного проекта восстановления Манхэттена были и странными, и воодушевляющими.

Лиз даже не взглянула на журнал. Она просто наклонилась и шепнула мне на ухо нечто удивительное. Но что меня удивило в равной мере - так это то, что я, оказывается, еще не утратил способность краснеть. Мой цвет лица мог бы остановить все движение на Пятой авеню.

Сумев выдавить "да", я подскочил и, забыв про журнал, засеменил за Лиз, жадно пуская слюни. Хорошо еще, что не оттоптал себе нижнюю губу. Но, вместо того чтобы повернуть налево, к нашей каюте, она свернула направо и, предварительно "глядев оба конца коридора, открыла дверь в служебный отсек.

Я спустился по лесенке в спартанского вида коридор и далее в…

Доктора Зимф я узнал в ту же секунду. Она выглядела усталой, но собранной. Когда я увидел ее впервые, то подумал, что она похожа на водителя грузовика. Однако сейчас доктор напоминала шофера, проехавшего от Нью-Йорка до Сан-Диего и обратно не останавливаясь, даже чтобы пописать. Рядом с ней стоял дядя Аира - генерал Уоллакстейн, все такой же лысый, такой же мрачный и, возможно, все еще затаивший прежнее недовольство. На нем был простой штатский комбинезон.

Капитан Харбо тоже была здесь. Но кроме нее из ученых присутствовало лишь несколько человек. Все армейские офицеры были налицо. Я заметил генерала Дэнни Андерсона, сына Дьюка, тоже в не форменном комбинезоне. Он стоял рядом с дядей Айрой, напоминая глыбу одушевленного бетона. Плечи его, казалось, стали еще шире, весь он словно состоял из одних мускулов. Должно быть, качался с помощью телок, а не штанги.

-Что за?…

- Тихо! - скомандовала Лиз и потянула меня вперед.

Я быстро окинул взглядом помещение. Мы стояли под огромными серебристыми баллонами с гелием, который поднимал "Босха". Я посмотрел вверх, еще вверх, потом еще вверх, но где заканчиваются баллоны, так и не увидел. Они просто исчезали в легкой желтой дымке на огромной высоте.

Наверху светились рабочие фонари, но с таким же успехом это могли быть и звезды.

- Хорошо, - произнес дядя Аира, - все в сборе. Давайте приступим к работе. У нас не так много времени. Научная экспедиция, в которой вы участвуете, проводится на законных основаниях - никогда не забывайте об этом, - но одновременно она служит прикрытием для крупной военной операции класса Дубль-Кью, Красный Статус, под флагом.

Флаг означает, что определенные аспекты операции по требованию президента засекречены даже от некоторых членов Объединенного Комитета начальников штабов. Внесу ясность. Генерал Уэйнрайт, например, знает только то, что экспедиция получила еще и военное задание. Ему сказали, что военные лишь обеспечивают секретность - пусть он так и думает. Ему неизвестно, какие приказы вы сейчас получите. - Такого жестокого выражения лица у дяди Аиры я еще не видел. - Он никогда не узнает о содержании приказов, и никто другой тоже, потому что вам их отдадут в устной форме. Ничего нигде не записано и не будет записано. Это первый приказ: не фиксировать ничего, что имеет отношение к операции.

Кроме президента Соединенных Штатов, единственные люди в мире, которые знают о существовании военного аспекта экспедиции, собрались здесь, сейчас, в этой комнате. Эти люди - мы. Больше никто. Ни в правительстве Соединенных Штатов. Ни в Северо-Американской Оперативной Администрации, И что особенно важно - правительство Бразилии даже не догадывается о моем присутствии на борту этого корабля и вообще в стране. То же самое относится к генералу Андерсону и доктору Зимф. Один только факт нашего присутствия должен дать вам представление о том, какую важность мы придаем этой операции. То, что вы должны услышать, настолько серьезно, что мы не рискнули доверить это бумаге, или видеозаписи, или какому-либо другому средству связи, которое может быть перехвачено.

Уоллакстейн повернулся к генералу Андерсону:

- Хотите что-нибудь добавить?

Андерсон кивнул:

- К сожалению, трудно найти слова, чтобы подчеркнуть, насколько секретна операция. Если прикрытие лопнет, мы, конечно, постараемся защитить вас всеми доступными средствами, но наш зонтик все же имеет ограниченные размеры. Так что если вас застигнут со спущенными штанами и дела пойдут самым худшим образом, мы не только откажемся от всякого знакомства с вами, но, возможно, пошлем кого-нибудь вас ликвидировать. Не бойтесь, мы сделаем это как можно более гуманно.

Я поднял руку:

- Простите, надеюсь - это шутка, не правда ли?

- Это - не шутка, правда ли, - моментально отшил меня генерал. - Самое лучшее, что я могу посоветовать, это постараться не раскрыть себя. Если вы разговариваете во сне, застрелитесь, прежде чем лечь в постель. Если же у вас не хватит духу, спите с кем-нибудь, у кого его хватит.

Я бросил взгляд на Лиз. Лицо ее выражало непреклонность. Насчет ее силы воли я не сомневался. Мысль об этом не относилась к числу утешительных.

Прежде чем мы отправимся спать сегодня, мне, возможно, нелишне будет удостовериться в ее намерениях. Неожиданно возникло множество вопросов к ней, но их пришлось отложить на потом.

- Итак, - сказал дядя Аира, опять взяв на себя инициативу и взглянув на часы, - дело заключается в следующем. Соединенные Штаты хотят, чтобы Бразилия официально запросила нашу военную помощь против хторранского заражения. Мы оказывали на них давление в течение двух лет, еще до того как применили ядерные устройства в Скалистых горах.

Доктор Зимф дотронулась до руки генерала Уоллакстейна и спокойно перебила его:

- Нас тревожит, что амазонские мандалы приближаются к состоянию критической массы - пороговому уровню стабильности, который делает возможным переход заражения в следующую стадию. Что это будет за стадия, мы предсказать не можем, но, исходя из истории заражения, допустить это нельзя.

Все три очага заражения уже стали постоянными источниками инфекции. Как мы предполагаем, в лучшем случае все они дадут метастазы. Ну, а худшие предположения вам не захочется слушать.

Она повернулась к Уоллакстейну и кивнула.

Генерал глубоко вздохнул:

- Забудьте о дипломатическом маскараде, который здесь происходит, это обычная смесь протокольных любезностей и вранья. Бразильцы по-прежнему ненавидят нас, и мы тоже от них не в восторге. В истории отношений наших стран накопилось столько мусора, что его хватило бы на разжигание полномасштабной войны. Если бы не подоспевшее кстати вторжение червей, большинство из нас, скорее всего, этим бы сегодня и занимались.

Беда в том, что общий враг - экологическое вторжение - не объединил нации на нашей планете. Напротив, если хотите, многочисленные противоречия только обострились. Все экономические и политические проблемы, существовавшие до вторжения, так и остались нерешенными. В период реформации после эпидемий, как выяснилось, власть во многих местах перешла не в руки законных правительств, а была захвачена экстремистами, которые на первое место ставят свои собственные интересы, а не многонациональное сотрудничество в целях борьбы с вторжением. Бразильская хунта, увы, относится к той же категории.

Они не доверяют нам. Мы не доверяем им. Использование ядерных устройств - даже против червей и даже в пределах наших границ - вызвало в значительной мере скептическую реакцию в странах четвертого мира. Секретное оружие, которое мы применили во время вторжения в Заливе, также рассматривается ими как крупное нарушение Московских договоров. Президент не говорит об этом публично и в обозримом будущем вряд ли скажет, но после агрессии в Заливе она считает Московские договоры недействительными. Впрочем, в любой момент, при необходимости, она предложит Конгрессу одобрить законопроект о денонсации Московских договоров в одностороннем порядке. Такое значение придает она войне против Хторра.

Президент хотела бы предпринять шаги против амазонского заражения, но мы ничего не можем сделать без согласия бразильского правительства. Долгие месяцы мы оказывали давление, чтобы они попросили нас о военной помощи. Это позволило бы принять соответствующие меры по спасению того, что осталось от Амазонии. К сожалению, из-за политических амбиций бразильское правительство не желает военного присутствия Соединенных Штатов в любой форме. Оно будет крайне непопулярно среди населения из-за широко распространенных опасений, будто это явится началом военных действий против правительетва, которому мы выразили свое недоверие еще за двадцать лет до появления червей. Они уверены, что мы воспользуемся операцией против хторран в качестве плацдарма для оккупации всей Бразилии.

Уоллакстейн мрачно покачал головой:

- Они не принимают наших заверений в отсутствии военных ресурсов, достаточных для завоевания страны такого размера, как Бразилия, и что глупо заниматься этим в то время, когда мы все оказались перед лицом более серьезной угрозы. Наша быстрая и безоговорочная победна в Заливе рассматривается ими лишь как еще одно свидетельство военного двуличия. Мы находимся в безвыходном положении, когда любое наше действие, как бы хорошо его ни мотивировали, будет интерпретировано самым худшим образом. Я знаю, что некоторые из вас сталкивались с этим, - при последних словах он посмотрел на меня. Я не разделял его иронии.

Уоллакстейн взглянул на Андерсона, и тот, кивнув, взял слово вслед за ним:

- Цель экспедиции заключается в оценке япуранского заражения не только с научной точки зрения, но и с военной тоже, включая, если вы сочтете это необходимым, отбор образцов непосредственно на месте. Также вы имеете право, если сочтете это необходимым, использовать любое оружие, имеющееся в вашем распоряжении, для защиты от любой угрозы со стороны как хторран, так и людей. Но помните, что вы находитесь на территории иностранного государства и, следовательно, под юрисдикцией бразильского правительства. Ведите себя соответствующим образом. Как бы там ни было, за вами будут наблюдать гораздо пристальнее и от вас ждут более высоких стандартов поведения, чем принято в любой отдельно взятой стране. Ваш главнокомандующий возлагает на вас обязанность действовать таким образом, чтобы это принесло максимальную пользу всему человечеству. Мы все советуем вам вести себя крайне осторожно и осмотрительно. Я поднял руку:

- Простите, леди и джентльмены. Но мне кажется, что выбор оружия у нас не так уж велик. Я познакомился с декларациями судового груза, и…

- Не верьте тому, что вы читаете, капитан, - перебил меня генерал Уоллакстейн. - Я же предупреждал, что ничего не записывается. На корабле таких размеров многое можно спрятать.

- Есть, сэр. - И я прикусил язык.

Лиз спокойно спросила:

Как насчет ядерного варианта?

Уоллакстейн покачал головой:

- Вопрос тщательно прорабатывался. Мы решили, что это связано с огромным риском. Политические последствия для нас неприемлемы. Риск для экспедиции - тоже. Вы должны ограничиться обычным оружием.

Затем заговорила доктор Зимф:

- Я хочу проинформировать вас о том, что думает бразильское правительство. Вместе со своими японскими союзниками они уже давно и серьезно занимаются культивированием хторранских видов как в строго контролируемых искусственных биосферах, так и на открытом воздухе. Они добились больших успехов в использовании пуховиков и хторранских ягод для производства сахара и спирта. Как вам известно, спиртовые смеси составляют тридцать процентов потребляемого Бразилией горючего. Быстрый рост хторранской биомассы позволяет им использовать этот источник в невиданных ранее масштабах и значительно снизить зависимость от импорта горючего.

В отличие от нас бразильцы не считают невозможным потреблять хторранскую флору и фауну. Они начали кампанию по внедрению многих хторранских продуктов в национальную кухню. Японские инвесторы строят фабрики для переработки и экспорта хторранских деликатесов. Японцы — явно большие поклонники хторранского белка. Особенно им нравится свежее филе червей как в консервированном, так и сыром виде. Мне рассказывали, что его используют для приготовления исключительно сочного, хотя и немного жестковатого суши. Сама я не пробовала. И особого желания не испытываю. Она с огорчением покачала головой. - Это еще одна проблема, которую мы тоже не должны упускать из виду. Значительная часть хторранской экологии производит галлюциногенные эффекты. Несколько разновидностей наркотиков уже появились в наших приморских городах. Подпольные эксперименты продолжаются, пробуются различные методы обработки сырья и введения отравы в организм. Мы уже наблюдали несколько случаев смерти от хторранских наркотиков и ожидаем, что их число значительно возрастет. Некоторые из этих наркотиков вызывают сильную зависимость и представляют собой дополнительную угрозу для американской экономики.

Мы пытались обратить внимание бразильцев на чрезвычайную агрессивность хторранской агрокультуры. Надежного способа удержать ее под контролем нет.

Как не существует безопасного способа разводить ее и собирать урожаи. Любая концентрация хторранской флоры будет искать хторранскую фауну, так как она необходима ей для выживания. Хторранская экология настолько взаимосвязана, что выращивать один отдельный вид невозможно. Сколько бы мы это ни повторяли, большинство людей, похоже, не понимают. Корова сама по себе существовать не может. Мы пытались втолковать бразильцам, что сконцентрированная в одном месте хторранская флора будет выделять аттрактанты для привлечения других хторранских организмов, особенно тех ее партнеров, в которых она нуждается для размножения и расселения.

Бразильцев это не интересует. Хторранская агрокультура решает проблему голода и занятости населения. Она дает бразильской экономике миллионы долларов в твердой валюте ежедневно. Бразильское правительство безнадежно привязано к хторранскому рынку. Они и в самом деле верят, что смогут контролировать его. И еще верят, что американская инициатива борьбы с заражением - лишь попытка империалистов развалить новую сельскохозяйственную отрасль, постепенно свести на нет всю их экономику и привязать их к американскому импорту. Бразильцы и японцы уверены, что человек может не только выжить в условиях хторранского заражения, но и приспособить его для своих нужд. - Выражение лица доктора Зимф продемонстрировало, что она думает по этому поводу. - Мне не надо объяснять вам, насколько это глупо и опасно.

Большинство из вас лично сталкивались с хторранской экологией.

Она еще раз покачала головой и замолчала. И вновь заговорил генерал Уоллакстейн.

Выразительно глядя на нас, он произносил слова так медленно, словно ему было больно выговаривать их.

- Мы подозреваем, что некие группировки в бразильском правительстве играют с идеей выращивания и дрессировки червей как боевого оружия. - Он подождал, когда сказанное уляжется в наших головах. - Мы подозреваем, что они, возможно, снова попытаются напасть на Соединенные Штаты, направив против нас через Центральную Америку орды дрессированных червей. Но мы подозреваем также, что этот план ударит прежде всего по ним самим и черви двинутся на Бразилию, и в первую очередь на Рио-де-Жанейро. Но даже в этом случае подобная идея настолько ужасающа, что у нас не остается выбора, кроме как расследовать ее.

Конечно, вы понимаете, - добавил он, - что если мы предпримем какие-либо действия против амазонских очагов заражения без согласия бразильского правительства, оно расценит это как начало войны. - Он протянул руки перед собой, словно стараясь отодвинуть эту неприятную возможность. - Так что ситуация чрезвычайно деликатна. Затем вперед выступил генерал Андерсон: - В данный момент мы не готовы к тому, чтобы рисковать. Ваша экспедиция не призвана ни начинать войну, ни сражаться. Вы просто должны собрать разведданные в необходимом объеме, чтобы выиграть эту войну, если она разразится.

Мы хотим, чтобы вы собрали образцы и заморозили их для лабораторий в Хьюстоне и Окленде. Помимо этого, вы должны свести к минимуму все прямые контакты с обитателями мандалы, будь то люди или хторране, - кроме тех случаев, когда это необходимо в научных целях. Нам особенно не хотелось бы, чтобы вы спровоцировали какие-либо военные действия против мандалы, но, если на вас нападут, вы должны защитить себя и убраться оттуда как можно быстрее.

Хочу добавить еще одно: если вы войдете в контакт с любым человеком, который покажется вам связанным с бразильским правительством, его надо немедленно ликвидировать, иначе появится риск утечки информации.

Уоллакстейн добавил:

- Мне не стоит объяснять вам, насколько опасно все это дело. Я хочу, чтобы вы были осторожны. Но еще больше я хочу, чтобы вы выполнили задание.

Мы готовы прикрыть вас - даже в большей мере, чем вы можете себе представить, - но, пожалуйста, не делайте нашу работу труднее, чем она есть.

Потом снова выступила доктор Зимф.

- Я знаю, что большинство из вас попросились в эту экспедицию для научных наблюдений. И мне известно, что вас не сильно обрадовал военный аспект операции. Так что позвольте мне развеять ваши сомнения. Военная сторона операции планировалась с самого начала. Из соображений безопасности это держалось под строгим секретом, но я хочу, чтобы вы уяснили:

безотлагательность военного императива - прямое следствие экологического кризиса, с которым мы столкнулись. Никакого противоречия между двумя ветвями операции нет. Все мы полностью согласны относительно того, что нам нужно и чего мы добиваемся.

Как вам известно, экосистема Амазонии очень уязвима и восстанавливается с большим трудом. Значительные ее районы сегодня стали пустынями из-за массовых вырубок, дефолиации и других ошибок, совершенных в годы индустриализации Бразилии. У нас есть некоторый опыт по восстановлению влажных тропических джунглей. На основании этого опыта мы считаем, что ущерб, нанесенный тамошней окружающей среде хторранским заражением, невосполним, поэтому остается только как можно скорее найти пути, чтобы ограничить эту опасность. Мы должны свести к минимуму дальнейшее ухудшение кислородного баланса планеты.

Есть еще одна информация, которую мы до сих пор не обсуждали с вами, потому что не были уверены в том, что она означает. Сейчас вы послушаете предположения, которые кажутся нам наиболее вероятными. - Она откашлялась, прочищая горло, и продолжала: - Спутниковые карты дали обширную информацию о циклах роста и распространения мандалы. Как уже отмечалось, мы считаем, что три самых крупных поселения быстро приближаются к критической точке.

Особенно явно прогрессирует япуранская мандала, вот почему, несмотря на все заявления о нежелательности ее обследования, япуранская мандала всегда была нашей первостепенной целью. - Доктор Зимф быстро взглянула на часы. - Тем, кто не имел возможности присутствовать на предыдущих экологических инструктажах, я коротко объясню. Остальные, пожалуйста, наберитесь терпения.

Мы уже были свидетелями взрывоподобного распространения вширь, за которым следовали более продолжительные периоды отдыха и стабильности. Во время этих периодов мы наблюдали освоение захваченного, восстановление сил и нарастающее внутреннее усложнение, которое выражалось в усложнении строения самой мандалы. Каждое гнездо в мандале свидетельствует о прибавлении новых членов семьи, и так продолжается до тех пор, пока мандала не начинает испытывать всевозрастающую перенаселенность, что в конечном итоге приводит к значительному скучиванию, а также периодам заметного возбуждения и отдельным очагам агрессивности. Мы наблюдали акты насилия и даже, возможно, массовые волнения, направленные против частей самой мандалы. Такие формы поведения предваряют период быстрой, почти неудержимой экспансии. Также, с приближением к порогу критической массы, в джунглях вокруг мандалы появляются признаки сильной эксплуатации вплоть до полного обезлесения окружающей территории.

Обезлесение приносит мандале две сиюминутные выгоды. Во-первых, биомасса растительности служит сырьем для строительства новых куполов, а также источником белка для гастропод и их партнеров. А во-вторых, на расчищенной территории гораздо проще укорениться и освоиться.

Такое поведение наблюдалось всякий раз перед крупными экспансиями. Япуранская мандала последние шесть недель демонстрирует большинство этих признаков и, по нашему мнению, вплотную подошла к порогу критической массы.

Это может произойти завтра, хотя с равной вероятностью может произойти и через шесть месяцев. Чем дольше период ожидания, тем сильнее экспансия. Чем больше становится мандала, тем дольше следующий период покоя. У нас нет опыта наблюдения за мандалой таких размеров. Здесь встречаются значительные аномалии в поведении, которые мы не можем интерпретировать. Пожалуйста, справьтесь об этом в инструкциях, читайте их внимательно. Нет необходимости напоминать вам о чрезвычайной осторожности — это подразумевается - но я должна подчеркнуть ту возможность, которую предоставляет эта экспедиция для расширения наших знаний о хторранском жизненном цикле. Один вопрос представляет особый научный интерес.

Экологически япуранская мандала является как бы маленьким городом. Ему необходимы источники белка и воды, система канализации и другие подсобные службы, подразумевающие свободный доступ к возобновляемым пахотным угодьям.

Не имея технологии, которую используем мы, чтобы поддерживать жизнь в поселении такого размера, они оказываются в очень сложном положении. Они приблизились к состоянию, когда тратят больше, чем получают. Размер поселения больше, чем может обеспечить окружающая его территория. Другими словами, япуранская мандала подошла к пределу своих возможностей.

Распространение вширь невозможно. И тем не менее она демонстрирует явные признаки крупной экспансии.

Моделирование на ИЛах предполагает, что при попытке расширения она наверняка взорвется изнутри и распадется на фрагменты. Но мы отдаем себе отчет, что наши модели несовершенны. Либо там есть другие источники белка, о которых мы не подозреваем, либо новый цикл экспансии пойдет в новом и неожиданном направлении. Либо, возможно, мы станем очевидцами какой-нибудь комбинации этих двух вариантов. В данный момент многие склоняются к тому, что произойдет нечто беспрецедентное. Как бы ни преобразовалась япуранская мандала, это может быть если не конечной формой хторранской экологии, то наверняка ее ближайшим предвестником. Подобная информация, конечно, будет бесценной.

Она отступила назад, возвращая ведение собрания генералу Уоллакстейну, который, нетерпеливо хмурясь, посматривал на часы.

- Хорошо. Мы запаздываем. Если корабль не взлетит сегодня, бразильцы заподозрят неладное. До нашего отъезда доктору Зимф необходимо побеседовать в частном порядке с наблюдательными командами. Капитан Харбо, еще раз благодарю вас за любезно предоставленные нам э… апартаменты. Генерал Тирелли, останьтесь, пожалуйста. Остальные незаметно разойдутся по разным салонам. Не демонстрируйте излишнюю подозрительность, но постарайтесь в ближайшие полчаса попасться на глаза, по крайней мере, одному или нескольким нашим бразильским хозяевам. - То, что он произнес потом, было не в его характере и явно далось с трудом: - Желаю удачи. Будьте осторожны.

Возвращайтесь домой живыми.

Я повернулся, но Лиз удержала меня.

- Останься, - шепнула она. - Мы еще не решили, что делать с тобой.

Свежий гриб манны напоминает мягкий хлеб и имеет приятный сладкий вкус.

Как только он начинает высыхать, то рассыпается в пыль от одного прикосновения. Полностью высохнув, он разлетается, как одуванчик, оставляя розоватое облачко спор, парящих в воздухе.

Почти так же, как земные грибы, каждый пуховик заполнен миллионами мельчайших спор. Поле созревших пуховиков представляет собой триллионы и триллионы спор, только и ждущих, когда они поднимутся в воздух. При благоприятных условиях - теплом сухом ветре - поле выпускает все запасы одновременно, включая споры только что созревших пуховиков и споры предыдущих поколений, которые еще могут сохраняться в окружающей среде.

При достаточно большой площади созревших растений и довольно сильном ветре в воздух поднимается невероятная масса манны, переносится в другое место и в конечном итоге снова покрывает поверхность Земли.

5. Вольнонаемный судьбы

Самое трудное на войне - это держаться от нее подальше.

Соломон Краткий

Мы шли следом за дядей Айрой и Дэнни Андерсоном по длинному подсобному коридору, пока они оба не убедились, что нас уж точно никто не подслушает.

- Достаточно, - сказал Уоллакстейн.

Повернувшись ко мне, Андерсон достал из кармана комбинезона какие-то бумаги и ручку.

- Держи, подпиши все три экземпляра…

- Можно хотя бы сначала прочитать?

- Можешь мне поверить, они в порядке, - сказал Уоллакстейн и взглянул на часы. - Осталось мало времени. Через полчаса нам с Андерсоном надо покинуть корабль, а у нас еще не было возможности поцеловать новобрачную.

- Не спешите. Мы еще не успели пожениться. Времени хватило только на то, чтобы сделать ребенка. Эй!… - начав читать, я был поражен. - Но это же не приказ о моем производстве. Вы увольняете меня из Специальных Сил!

Уоллакстейн и Андерсон удивленно переглянулись.

- Ты ничего ему не говорила?

Лиз выглядела расстроенной.

- У меня не было случая. - Она с виноватым видом покачала головой. - Я подумала, что лучше это сделать вам.

- Что? - резко спросил я.

- Генерал Уэйнрайт не любит тебя, а Данненфелзер ненавидит.

- Ну и что?

Тут вмешался Дэнни Андерсон:

- Боюсь, что ты нажил себе врага похуже Злой Волшебницы Запада. Никто так не мстит, как педики.

Я вопросительно поднял бровь:

- Простите?…

Мне вспомнилось, как Лиз однажды говорила, что Дэнни голубой.

- Надо знать их. Дело в том, что этот сукин сын подал на тебя рапорт.

Ты размазал его по стенке, разве не так?

- Недостаточно сильно, я думаю. Он преувеличивает.

- Ладно, хотя несколько десятков личных помощников генерала и рады пожать тебе руку, назначено дисциплинарное слушание. Тебе чертовски повезло, что не трибунал. Ты всегда был самым везучим сукиным сыном во всей армии Соединенных Штатов. Твой послужной список целиком состоит из подобных фокусов. И никто никогда не дал тебе по рукам. То, что ты привел ренегатов на склад военного имущества, присвоил армейскую собственность, отсутствовал без увольнительной, использовал личность капитана Дьюка Андерсона… А нападение на лагерь ренегатов, казни, последовавшие за этим? Да за тобой тянется целая гора трупов.

Дядя Аира перебил Андерсона:

- Тогда мы тебя прикрыли, потому что ты крутился очень близко к другим операциям, которые нельзя было раскрывать.

- А я-то был уверен, что вы это сделали из жалости ко мне.

Дядя Аира не обратил внимания на мою реплику.

- А еще мы защищали тебя потому, что, по мнению генерала Тирелли, твои показания могли помочь президенту принять решение об использовании ядерных бомб в Колорадо.

- Одному богу известно, почему мы возились с тобой, - сказал Дэнни Андерсон. - Но своей маленькой проделкой с майором Беллусом ты переполнил чашу нашего терпения. Мы никогда в жизни не заступились бы за тебя, если бы не один твой друг возле ушка президента.

Он даже не взглянул на Лиз, но я знал, кого он имеет в виду.

- Дэнни. - Уоллакстейн остановил коллегу, дотронувшись до его руки.

Потом повернулся ко мне. - Соль шутки в том, что мы можем прикрыть тебя от преследования за убийство штатских - это просто, - но не в силах спасти от обвинения в грубом обращении с генеральским мальчиком для утех. После того как я отправил тебя в Панаму, обнаружилось, что Данненфелзер подал на тебя рапорт - ясно, что с согласия Уэйнрайта, этот старый сукин сын не сдержал слово, - и теперь военная полиция разыскивает тебя. Мне пришлось немного повалять дурака. На твое счастье, я это здорово умею делать. Твои бумаги где-то затерялись, так что теперь тебя ищут то ли в Айдахо, то ли на Аляске, то ли где-то посередине. Черт возьми, насколько мне известно, ты находишься на Саскечеване. Откуда мне знать, куда ты направился? Меня и самого здесь нет.

- Эти бумаги, - сказал Андерсон, показывая пачку листков, которые все еще держал в руке, - датированы задним числом. Если ты подписал свою отставку прежде, чем дал в морду Данненфелзеру, он может возбудить против тебя только гражданский иск.

- Понятно. И когда я подписал свою отставку?

- Ты сделал устное заявление генералу Тирелли, когда тебя заменили другим офицером по науке. Генерал Тирелли подтвердит это.

Андерсон взглянул на Лиз. Она кивнула.

- Эти бумаги официально подтвержают твое заявление. Они не спасут тебя, если Данненфелзер захочет обратиться в гражданский суд, но я думаю, что это маловероятно. Это сильно выбьет их из колеи.

- По-моему, я чего-то не понимаю. Я демобилизуюсь из Спецсил и снимаю всех остальных с крючка, верно? Это означает, что я больше не участвую в экспедиции, но зачем в таком случае Лиз изменила мой допуск, а вы пригласили меня на совещание с уровнем секретности Дубль-Кью, Красный Статус?

- Будь любезен прочитать бумаги до конца и подписать. Ты задерживаешь вылет.

Я перелистал бумаги.

- Что за чертовщина!

- Прими мои поздравления, - сказал Уоллакстейн. - Ты будешь первым индейским проводником, которого наняло федеральное правительство за последние сто лет.

- Индейским проводником?…

- Да. Армия Соединенных Штатов имеет право нанимать гражданских лиц, если это необходимо. Лиц с определенными способностями. Индейских проводников. Ты ведь на одну четверть чероки, не так ли?

- Разве это имеет значение?

- Нет, конечно. Это просто удовлетворяет моему чувству юмора.

- На самом деле я чероки на одну восьмую, - признался я. - Моя бабушка по матери была индианкой. А еще я на четверть неф и на четверть испанец - тоже по материнской линии. Наша семья стала чем-то вроде тигля для переплавки наций. Во мне течет еще и еврейская и ирландская кровь.

- Не важно. Этого вполне достаточно, - нетерпеливо остановил меня Уоллакстейн и ткнул в бумаги. - Контракт гарантирует тебе работу, пока не закончится война или одна из сторон не захочет его разорвать. Зарабатывать ты будешь в четыре раза больше, чем в армии, плюс сохранение армейской медицинской и финансовой страховки и остальных полагающихся благ. Да, и премиальные за каждого червя, уничтоженного тобой лично, и доля за убитого коллективно. Сам увидишь, что ставки для вольнонаемных гораздо выше, чем для военнослужащих.

- В качестве официального индейского проводника армии Соединенных Штатов, - добавил Дэнни Андерсон, - ты будешь приписан к штату генерала Тирелли и должен исполнять все, что сочтет нужным она. Твое первое задание - сопровождать ее во время операции "Ночной кошмар" и использовать свой опыт для успешного завершения этой экспедиции.

Уоллакстейн ухмыльнулся:

- По закону ты, конечно, больше не состоишь на действительной службе в Специальных Силах и лишаешься допуска в нашу сеть данных. Тем не менее ты - участник операции дяди Аиры и увидишь, что информация, доступная тебе по категории Дубль-Кью, Красный Статус, намного интереснее. Важно, что это полностью выводит тебя из-под командования генерала Уэйнрайта. Собственно, над тобой вообще не будет командиров. Приказывать больше не будут — только советовать. Но ты лишен права проводить военные операции. Возможно, это несколько разочарует тебя. Но если ты посмотришь параграф тринадцать, то увидишь, что армия Соединенных Штатов сохраняет за собой право вернуть тебя на действительную службу в будущем. Если возникнет необходимость.

- Другими словами, меня призовут во второй раз?

- А я-то думал, что закон запрещает дважды подвергать жизнь человека риску.

Уоллакстейн пожал плечами:

- Мы оставляем дверь открытой на случай, если генерал Уоллакстейн падет смертью храбрых. Возможно, в один прекрасный день окажется полезным вернуть тебя на службу. Ну как, подпишешь бумаги?

- А что, если я откажусь? Что, если решу бороться с Данненфелзером?

- Тогда я отдам приказ генералу Андерсону немедленно арестовать тебя, снять с корабля и передать в руки соответствующих инстанций сразу по прибытии в Хьюстон. Еще вопросы имеются?

Уоллакстейн посмотрел на меня добрыми голубыми глазами. Я узнал это выражение, означающее:

"Не-задавай-больше-никаких-вопросов-ответом-на-них-будет-нет".

Я раздраженно крякнул, но тем не менее подписал бумаги. Лиз их засвидетельствовала. Дэнни Андерсон заверил ее подпись. Дядя Аира взял документы, быстро свернул и засунул во внутренний карман комбинезона. Дэнни Андерсон сказал:

- Твое удостоверение, пожалуйста.

Я передал карточку Дэнни, и он вставил ее в щель на своем блокноте.

Нажал на кнопку, подождал две секунды и вернул карточку. Я равнодушно взглянул на нее. В графе, где был указан мой чин, прибавилось: "уволен", после чего следовало: "вольнонаемный специалист"; несколько армейских шифров тоже выглядели иначе. Кодовый номер на лицевой стороне изменился прямо на моих глазах, пока я смотрел на него; его цифры будут произвольно меняться все время. Карточку можно подделать, но не программу, заложенную в микрочипе. Я сунул карточку обратно в свой нагрудный прозрачный кармашек.

После этого дядя Аира пожал мне руку.

- Поздравляю. Теперь ты волен быть таким ослом, каким хочешь, не подвергая при этом риску карьеру окружающих тебя людей. Правда, их жизни ты по-прежнему угрожаешь, так что, пожалуйста, веди себя осмотрительно.

Дэнни Андерсон тоже пожал мне руку - несмотря на могучую внешность, его рукопожатие оказалось удивительно мягким.

- Поздравляю. - Его тон был язвительным и не особенно теплым.

Лиз лишь вздохнула и утомленно потерла переносицу.

- Что с тобой? - спросил Уоллакстейн.

- Если бы мы могли так же умно действовать против червей, - сказала она, - то нам не нужно было бы исхитряться, действуя против собственной армии.

Лицо Уоллакстейна напряглось.

- Тебе надо быть посерьезнее, понятно?

- Простите, война такая длинная, я устала.

Дядя Аира понимающе кивнул, шагнул к Лиз и почти по-отечески положил руки ей на плечи.

- Да, я сделал это для Маккарти, но и для тебя тоже. Скажи мне, что ты счастлива.

Она моргнула, смахнув ресницами слезы.

- Мы беременны. Я очень счастлива.

- Хорошо. Я рад. - Дядя Аира обнял Лиз, нежно поцеловал, затем снова заглянул ей в глаза и поцеловал еще раз. - Заботься о себе и своем ребенке, а когда вернешься в Хьюстон, мы подумаем, как переправить тебя на Луну. Его тоже, если ты настаиваешь.

Он кивнул в мою сторону.

- Да, его тоже, - кивнула Лиз. - Он начинает мне нравиться.

Тут Дэнни Андерсон постучал по плечу дяди Аиры.

- Теперь моя очередь.

Он сгреб Лиз в свои объятия, как заблудший братец, согнул пополам и впился в нее отнюдь не братским поцелуем. Когда они наконец вынырнули на воздух, Лиз раскраснелась и никак не могла отдышаться.

- Вот это да, Дэнни, - смутилась она. - Если бы я знала, как ты целуешься… - Она замолчала, не в силах закончить, и, искренне удивленная, смерила его быстрым взглядом с головы до ног. - Какая потеря!

- Да уж, - плотоядно ухмыльнулся он. - В такие моменты я хочу быть лесбиянкой.

Оба засмеялись и снова упали друг другу в объятия. Затем Дэнни повернулся ко мне. Почему-то сейчас он казался выше, чем обычно.

- Хорошенько береги себя. - Он хлопнул меня по плечу и напомнил Уоллакстейну: - Время вышло. Зимф рассвирепеет, если я заставлю ее ждать.

Уоллакстейн прошел было мимо меня, но потом остановился, задумался, словно желая что-то сказать. В итоге он так ничего и не сказал. Просто поднял руку и резким движением взъерошил мне волосы.

- Береги ее, Джим. Иначе я убью тебя.

А потом пошел за Дэнни Андерсоном к служебному выходу.

Я повернулся к Лиз. Мы смотрели друг на друга сквозь годы.

- Боже, - проговорил я. - Люди приходят и уходят, выбирая самые странные пути.

"Горячее кресло", передача от 3 апреля (продолжение):

РОБИНСОН…Хорошо, расскажите нам о плане победы. Но должен честно вас предупредить, я не знаю, сколько еще этого мусора влезет в меня, прежде чем он попрет обратно прямо из горла…

ФОРМАН. Не притворяйтесь большим дураком, чем вы есть, Джон. Вы знаете факты не хуже других. Сейчас предпринимаются самые мощные в истории военные действия, чтобы сдержать и взять под контроль хторранское заражение здесь, на Земле. Мы постоянно пересматриваем их. Черви адаптируются. Мы - тоже.

Ясно, что прямые военные удары по мандалам - лишь бесполезная трата энергии.

Вы видели фотографии района взрыва в Скалистых горах. Он снова становится красным. Земные виды не могут соперничать с хторранами на выжженной земле.

Как бы соблазнительно ни выглядела тотальная бомбежка всех лагерей червей на планете - а у нас наверняка хватило бы ядерного оружия, - в перспективе это стало бы страшной ошибкой. Мы всего лишь расчистим Землю для следующего поколения хторран.

РОБИНСОН. Да? Ну, и чем же мы занимаемся вместо этого? Заборами от червей? Капелька пеностирола и немножко бритвенной ленты - это все, что вы можете предложить?…

ФОРМАН. Мне показалось, что вы говорили о собственном расследовании, Джон…

РОБИНСОН. Полимерные аэрозоли? Вы и в самом деле думаете, что силикон остановит червей?

ФОРМАН. Между прочим, мы видели, как он работает. Мы закрыли целые поля этим веществом. Аэрозоль делают из стекла и песка, поэтому его производство дешево. Мы на пороге того, чтобы производить его прямо на местах. Твердое вещество с такой низкой плотностью еще никогда не производилось. Очень маленькой массой можно покрыть очень большую площадь, и действует он на все сто процентов все сто процентов времени. Это идеальный забор против червей, потому что червь не видит его, не ощущает, не чувствует ни запаха, ни вкуса.

Человек видит очень слабую дымку или туман, стелющийся по земле, но для червей он абсолютно невидим - это как-то связано с устройством их глаз.

Хторры идут прямо в ловушку и ничего не подозревают, пока не становится слишком поздно. Это поразительное вещество, Джон. Оно такое же липкое, как и легкое. Прежде чем червь сообразит, что происходит, он уже со всех сторон окружен невидимой стеной. Не важно, в какую сторону он рванется, - клубок, мешающий двигаться, будет расти и расти, все больше и больше нитей будут опутывать его. Червь сам себя втягивает в гигантскую паутину. Чем больше он двигается, тем сильнее запутывается. Длинные нити аэрозоля создают потрясающий кумулятивный эффект. Бедный червь не сможет даже прогрызть дыру - вещество забивает пасть, зубы, всю пищеварительную систему. Оно обездвиживает червя за считанные минуты. Тот просто сворачивается и замирает, но даже это не поможет. Потревоженные нити сокращаются, стягиваются, прилипают. Вырваться невозможно. И ни один хторр не сможет прийти к нему на помощь - освободить, вытащить оттуда или войти в состояние общения, - не попавшись сам. Таким образом, они даже не смогут передать друг другу, что существует подобная ловушка.

ФОРМАН (продолжает после рекламной паузы). Сегодня мы производим аэрозоли с периодом полураспада от недели до трех лет. Мы можем распылить их сплошной стеной вокруг города или ставить ловушки в наиболее зараженных районах. Препарат нетоксичен и разлагается в результате биодеградации, так что его можно использовать повсюду. Японцы любят это вещество и даже используют его для создания новой отрасли - разведения червей. Хторранское масло. Хторранское суши. Хторранская кожа. Эта отрасль промышленности прогрессирует на азиатском материке. Видите, человек кое-что может.

РОБИНСОН. Дымовая завеса? Вы хотите сказать, что нас спасет дымовая завеса?

ФОРМАН. Вас? Понадобится очень много дыма, чтобы спасти вас, Джон. Я думаю, что столько нам не произвести. Но что касается остальных - да.

Контролирующее агентство Объединенных Наций уже одобрило разделение планеты на экологические зоны, разграниченные аэрозольными барьерами. А в конечном итоге мы намереваемся изолировать подобными заграждениями все крупные очаги заражения сразу после их обнаружения. Такая мера, мы надеемся, остановит или, по крайней мере, затормозит рост зараженных территорий. Если мы сумеем изолировать резервуары инфекции, то одержим крупную победу…

Подхваченные потоками воздуха споры манны выпускают длинные тончайшие нити, чуть клейкие и очень нежные - нежнее паутины - и достигающие в длину нескольких сантиметров.

В воздухе они могут склеиваться с нитями других спор, и в конце концов пучки нитей манны становятся достаточно крупными, так что даже невооруженным глазом можно увидеть дрейфующие в воздухе бледно-розовые хохолки.

Если выброс спор был достаточно велик, комочки нитей манны продолжают расти и могут достичь такой величины, что по виду и по цвету становятся похожими на сахарную вату, отсюда и пошло расхожее название растения - "сахарная вата".

6. Поцелуй перед вылетом

Если Бог нас видит, то самое малое, что мы можем для него сделать, это казаться забавными.

Соломон Краткий

Мы с Лиз долго молча смотрели друг на друга. Она была розовой от смущения, облегчения, радости и беспокойства.

- Еще сюрпризы есть?

- Джим, я виновата. Нужно было предупредить тебя заранее, но послание от дяди Аиры пришло только ночью.

- Я хотела сказать утром, но… - Она удрученно покачала головой. - Я не знала как. Боялась снова обидеть тебя.

- Не имеет значения. - Я от души расхохотался. - Меня больше нельзя обидеть всей этой политической возней, всем этим дерьмом и сведением счетов.

Это не стоит беспокойства. Единственное, что отныне важно, это ты. И наши малыши. Пусть сражается кто-нибудь другой. Я закончил свою войну. Это лишь пустая трата энергии. Все равно ничего не изменится.

Я удивлялся легкости в голове и чувству облегчения. Огромный груз свалился с плеч. У меня кружилась голова, я был готов взлететь в воздух без всякого "Иеронима Босха"! Вся усталость, вся злость, все разочарования и страхи остались далеко внизу - как земля под нами. Я прислонился к переборке - пусть она меня держит. Чувствовал себя восхитительно пустым, и это было великолепно. Я был мягок, глуп и удовлетворен.

- Все действительно отлично, - заверил я Лиз. - Мои геройские деньки закончились. Впереди более важная работа.

Лиз подошла, прильнула ко мне, и мы, просто по-дружески обнявшись, стояли так долго-долго.

- По-моему, это самые геройские слова, которые ты когда-либо произносил, - прошептала она. - Я говорила сегодня, как сильно тебя люблю?

Я проверил по часам.

- Между прочим, с тех пор прошло уже два часа. Пора напомнить.

Спустя некоторое время мы разжали объятия и снова смотрели друг на друга, переполненные новым удивлением и радостью, и хихикали, как дети.

- Почему целоваться с тобой становится все приятнее и приятнее? - радостно спросила она.

Интересный вопрос. Мне пришлось полностью сосредоточиться на нем. После того как мы отпустили друг друга во второй раз, я сказал:

- По-моему, все дело в постоянной практике - что напоминает о некой довольно интенсивной тренировке, которую вы провели с Дэнни Андерсоном.

- Что я могу сказать? Он ведь генерал, - рассмеялась Лиз и запустила пальцы мне в волосы. - Не ревнуй.

- Я и не ревную. Ну… не слишком. Тебя он поцеловал, а мне только пожал руку. По-моему, я должен оскорбиться. Он хорошо целуется, а?

- Сам проверь.

- Возможно, я так и сделаю.

- Эй, дорогой, если у тебя когда-нибудь появится шанс проверить, как целуется Дэнни Андерсон, валяй. Я возражать не буду. Только как бы это не вошло у тебя в привычку.

- Можешь не волноваться, по крайней мере до тех пор, пока девочки будут мягче мальчиков.

- М-м-м, - простонала Лиз. - Мне нравится в мальчиках именно то, что у них тверже, чем у девочек…

- Тебе это известно теоретически или из практики?

- Да, - ответила она, не поясняя, откуда именно. Ее пальцы умело расстегивали мою молнию.

Пол под ногами вздрогнул, и я ощутил краткий миг невесомости. "Иероним Босх" снова был в воздухе.

- Ого, снова летим. Хочешь, пойдем в каюту?

Лиз пожала плечами:

- Мне бы и хотелось. Увы, нас обоих ждет работа.

Она с грустным вздохом застегнула молнию.

- Меня? А я думал, что уволился вчистую.

Я опять расстегнул молнию.

- И не надейся. - Она шлепнула меня по пальцам и снова закрыла молнию, на этот раз до упора. - Насчет твоего увольнения вчистую. Произошли кое-какие перестановки, но ты по-прежнему очень нужен. Не только мне - работе. Ты - единственный человек в мире, который способен думать как червь.

- Я не понял, комплимент это или оскорбление.

- Комплимент. - Она прижалась ко мне и прошептала: - Я бы хотела, чтобы ты съедал меня каждый день. - А потом пощекотала кончиком языка мое ухо, что заставило меня ойкнуть, захихикать и отклониться назад, насколько позволяла переборка, вытереть ухо и вздрогнуть от наслаждения - все одновременно.

- Не смей этого делать! Ты ведь знаешь, как я боюсь щекотки.

- Потому и делаю. - Лиз одернула куртку и превратилась в генерала Тирелли. - У меня назначена встреча с капитаном Харбо. Тебе тоже пора на свидание.

- Какое свидание?

- А это второй сюрприз, - сказала она. - Ты приписываешься к специальной оперативной команде, в должности старшего советника.

-А?…

- Закрой рот, дорогой. Они тоже тайно поднялись на борт в Амапа.

- Ага, вместе с Кливлендской филармонией, Большим балетом, Стэнфордским марширующим оркестром и со всеми участниками прошлогоднего парада Тру-ля-ля, да?

- Парад Тру-ля-ля не поместился, но остальные ждут тебя на корме. - Она снова поцеловала меня, на этот раз только клюнула. - Иди все время по этому коридору. Он ведет в подсобный ангар, не указанный даже на чертежах. Очень удобно для контрабанды.

- Секреты, повсюду одни секреты, Иисусе! - Я быстро схватил ее и поцеловал. - Мне требуется больше, чем твой клевок, дорогая.

Когда я отпустил Лиз, она, задыхаясь, сказала:

- У! Это уж точно не птичка клюнула. Если будешь продолжать в том же духе, то выйдет наружу еще один секрет.

- Не начинайте, генерал. По крайней мере, если не собираетесь закончить вместе со мной. - Недоверчиво покачав головой, я снова застегнул молнию. - Эй, до меня только что дошло! Если я штатский, то мне больше не надо отдавать тебе честь, верно?

Она взглянула на выпуклость на моих брюках и ухмыльнулась.

- Поздно сообразил. Уже отдаешь. - И прибавила: - Не беспокойся, такой способ приветствия мне нравится.

Послав мне воздушный поцелуй, она пошла вперед. Я вздохнул про себя:

- Грязные мысли всегда приятны.

- Я уже слышала это… - донесся певучий голос.

Я улыбался до самой кормы.

Чем дольше нити манны остаются в воздухе, тем в большие конструкции они слипаются. Самые крупные теряют летучесть и, вместо того чтобы парить в воздухе, подскакивая, катятся по земле, как русское перекати-поле, пока не встретят какое-нибудь препятствие, которое не могут преодолеть.

Таков механизм возникновения розовых штормов, которые регулярно заносят большие территории на западе Соединенных Штатов. Время от времени наблюдаются конструкции размером с дом, как, например, большой пуховик из Аламеды.

Когда конструкции нитей манны высыхают, они рассыпаются в пыль, которая висит в воздухе, постепенно оседая на землю и образуя мягкие вязкие сугробы.

Они представляют собой биологический эквивалент полимерных аэрозолей и в конечном итоге наносят такой же большой ущерб окружающей среде и особенно земным растениям и животным.

7. Броуновское движение

Ничто не бывает таким большим, как избыток.

Соломон Краткий

Дорога оказалась длинной.

На полпути я начал петь про себя. И танцевать. Я пел старую глупую песню. Я чувствовал себя так прекрасно, что не мог сдержаться.

- О, я - янки Дудль, молодец. Янки Дудль меня зовут. Я — родной племянник дяди Сэма и родился четвертого июля. У меня, у янки Дудля, есть милая. Она моя гордость янки и радость - о, янки Дудль едет в город верхом на пони - я тот самый янки Дудль, паренек… Я радостно отбивал чечетку на металлическом полу, вне себя от головокружительной свободы и совершенно не замечая…

Двое крепких мужчин в желтых комбинезонах лениво подпирали стену на пересечении двух коридоров. Они стояли, прислонившись к переборке, скрестив руки на груди и явно бездельничая. Они казались почти одинаковыми, словно отлитыми из мяса в одной и той же форме.

Почти лишившись дара речи и сильно смутившись, я с лету затормозил. Они с любопытством смотрели на меня. Что-то в их взглядах говорило, что они не случайно остановились поболтать именно в этом месте.

- Э… - Я не нашел способа принять достойный вид, состроил самую дурацкую ухмылку, набрал в грудь воздуха и сделал вид, что готов продолжать.

Они выпрямились. Тот, что был повыше, сделал полшага в сторону, загородив мне проход.

- Простите, сэр. Пассажирам сюда нельзя. - Он говорил со спокойной любезностью. - Буду рад показать вам обратную дорогу.

Любезность такого рода не предполагала возражений. Другой озабоченно прислушивался к чему-то. Внезапно он сказал:

- Подождите минуту. Можно мне взглянуть на ваше удостоверение, пожалуйста?

Я вынул карточку из прозрачного кармашка на груди и передал ему. Он взглянул на нее, на меня, потом прочел вслух кодовый номер. Должно быть, голос в его ухе ответил утвердительно, потому что он кивнул и вернул карточку.

- Благодарю, сэр. Простите за беспокойство.

- Никакого беспокойства.

Я сунул карточку на место.

- Придержитесь направления на корму, - показал он. - Коридор ведет на большую погрузочную платформу. Там вас будут ждать.

- Спасибо, - сказал я. - Э… - Нашивки с именем на его комбинезоне не было. Он проследил за моим взглядом. Когда я встретился с ним глазами, он лишь улыбнулся и покачал головой. - Ладно, все равно спасибо. - Я отправился дальше, удивляясь про себя. Еще парочка голубых фей?

Я невольно рассмеялся и потряс головой. Почему люди просто не говорят правду? Тогда вся жизнь стала бы намного легче. Однажды Форман говорил об этом на тренировке: "Конечная причина любой проблемы в мире - обрыв связи.

Обрыв связи. - А потом он ехидно улыбнулся, как бы предвкушая удовольствие; мы уже изучили этот его взгляд, который всегда предвещал поистине дьявольский розыгрыш. Он затянул для пущего эффекта паузу, медленно обводя взглядом комнату, пока не убедился, что все мы с нетерпением ждем продолжения, и только потом бросил наконец вторую туфлю: - Да, кстати, забыл вам сказать. Звонил Годо и сказал, что запаздывает".

Некоторые так и не поняли шутки. Те, кто смеялся громче всех.

Сейчас я снова рассмеялся, потому что эта шутка была про меня. Вчера в это время я угрожал выброситься из окна дирижабля. А потом… просто сдался и позволил Вселенной делать то, что она хочет. Довольно удивительно, но она хотела в точности того же, чего и я. В этом и заключалась соль. Просто поразительно, как все хорошо устраивается, как только ты перестаешь бороться…

Это была мысль.

Как только ты перестаешь бороться…

Я ни на секунду не соглашался с этим. Доктор Флетчер считала это возможным. Деландро знал, что это возможно. Я по-прежнему не верил в это.

Цена была слишком высока. Но хотел бы я знать - может, нытики правы? Может быть, единственный путь для человечества выжить - это закопаться в свою нишу в хторранской экологии. Мне такая идея не нравилась, но альтернативой ей было либо медленное угасание, либо постоянная война. Другого не дано. Хотя… нет. Можно покинуть планету - перебраться на Луну. На Марс. На пояс астероидов. Может, плюнуть однажды на Землю и начать все сначала? Но нет - если мы это сделаем, то будем отступать и дальше. Раз смирившись со своим бессилием перед хторранским заражением - не важно, куда мы убежим и что там построим, - мы всегда будем знать, что остаемся там лишь до тех пор, пока не придут хторране и не решат, что им нужен и этот мир тоже.

Но должен же существовать выход для человечества… только куда?

Чего мы хотим на самом деле?

Если определить это, тогда можно протянуть ниточку отсюда туда. Мы могли бы следовать вдоль этой ниточки. Мы смогли бы…

Ничего мы не смогли бы. Мы копаемся в темноте. И не мудрости нам не хватает - света. Мы не знаем, на что способны, потому что не знаем, что можно сделать. Как раз это и должна выяснить экспедиция.

- О, я - янки Дудль, денди…

Песенка засела в голове. Мой мозг пытался делать сразу два дела. Три - если считать ходьбу. Я пел. Думал. Шел. Танцевал. Коридор тянулся на много дней вперед. И назад.

Умереть. Петь. Хотеть.

Эхо.

Резонанс.

Звуки.

Песни.

О чем была другая мысль? Кто ее высказал? Я не помнил. Но запомнил слова: "Нам нужен кто-нибудь, кто может думать как червь". Нет, не как черви. Как разум, прячущийся за ними. Нам нужно что-то такое, что способно думать как Хторр. Искусственный интеллект? Возможно. Но как его запрограммировать? Какую модель выбрать?

Чтобы думать как Хторр, надо прежде стать Хторром.

Вот оно!

Что-нибудь, не являющееся Хторром, должно стать Хторром. Причем до такой степени, чтобы думать так же. А затем это что-то должно перестать быть Хторром, чтобы вернуться и рассказать людям, с чем мы воюем в действительности. Но как стать Хторром - и как перестать быть им?

Нет. Это не совсем то.

Здесь что-то связано с личностью…

- О, я - янки Дудль, молодец, янки Дудль меня зовут…

Мысль ускользала от меня. Мозг все время спотыкался о посторонние вопросы.

- Я - тот самый янки Дудль, парнишка!

Какие песни поют хторране? Мы уже знали ответ: длительное, вибрирующее на низких тонах урчание. Такой же звук издавал бы трехтонный котенок, накачавшийся ЛСД. Зловещий звук. Странно успокаивающий, но очень немелодичный.

Интересно, почему хторране поют?

Но тогда возникает вопрос: зачем поем мы?

Песни помогают нам познать самих себя?

Гм. Это мысль.

Но неверная.

Я знал, кто я такой. У меня есть имя, удостоверение личности, работа, проблемы. Даже самка. Моя личность ясна без песен. Я могу быть глухим как пень и сохранять свою личность. Нет. Песни - что-то иное.

- Янки Дудль приехал в Лондон верхом на пони…

И я тоже приехал. Придется вопросам погулять еще немного без ответов.

Коридор закончился платформой таких размеров, что на ней поместился бы дом. Часть платформы была открыта… и внизу медленно проплывала земля. Отверстие было достаточно большим, чтобы принять на борт или выгрузить самолет, и действительно, на кронштейнах висел легкий боевой разведывательный самолет "Бэтуинг-9". Несколько человек в желтых комбинезонах заводили его на платформу. Они едва глянули на меня.

Как только люк под самолетом закрылся, бригадир решительными шагами направился ко мне. Это был еще один желтый комбинезон с затаившейся угрозой во взгляде.

- Маккарти?

Я кивнул.

- Сюда, пожалуйста. - Он подвел меня к дальнему краю платформы, под хвост самолета, к плите, которая ничем не отличалась от остального пола. Он не сделал ничего, что бы я мог заметить, но панель отъехала в сторону и открыла узкую лесенку, ведущую вниз. Желтый комбинезон отступил в сторону, освобождая мне дорогу. Было ясно, что меня приглашают спуститься. Я было решил пошутить насчет того, какой неудобный у них винный погреб, но, немного подумав, просто пожал плечами и шагнул вниз, в темноту. Плита быстро закрылась надо мной.

Пуховики также переносят на себе семена и споры других видов, преимущественно хторранских, конечно.

Механизм прост: когда шары "сахарной ваты" катятся по земле, они задевают растения и животных. Самые мелкие захватываются клейкими нитями пуховиков и уносятся ими.

Таким способом манна обеспечивает расселение не только себя, но и большой части хторранской микроэкологии.

8. Честь проводника

Ветераны не умирают. Умирают новобранцы.

Соломон Краткий

Через секунду зажегся свет. Я огляделся…

- Смирно!

Зигель, Марано, Лопец, Валада, Навроцки и еще семеро закаленных в боях ветеранов застыли в напряженном ожидании. По армейским меркам, это помещение было чересчур шикарным, по стандартам "Босха"… соответствующим. Двенадцать солдат, расположившиеся здесь, занимали его почти целиком.

- Вольно, - автоматически скомандовал я и пробежал взглядом по лицам.

Это была та команда, которую я первоначально отобрал для экспедиции - почти та. Не было Рейли, Уиллиг и Локи, а теперь не будет и меня. Довольно большие потери. Новеньких я не знал, но узнавал жесткое выражение лиц, и этого было достаточно.

Вперед гордо выступил Зигель и отдал честь.

- Докладывает лейтенант Зигель, сэр!

- Да брось ты эту ерунду… Ты сказал "лейтенант"?

- Вы отдадите мне честь, сэр? - Он застыл словно изваяние.

- Поздравляю с повышением! Отличная работа, Курт. Но, э… а, черт. - Я отдал ему честь, и он расслабился. - Но я больше не твой капитан. Я уволился из армии.

Надо было видеть выражение его лица.

- Вы что?…

Остальные, нарушив строй, сгрудились вокруг и недоверчиво загомонили:

- О чем вы говорите?

- Башку оторву этому сукину сыну Данненфелзеру…

- Теперь ты здесь командир. - Я с размаху хлопнул Зигеля по плечу. - Меня освободили от всей ответственности.

- Мы еще поборемся!

- Нет, не поборетесь. Я никогда не чувствовал себя так счастливо. К тому же я собираюсь жениться.

- Жениться!… - взвизгнула Валада.

Навроцки ухмыльнулся.

- Браво! - Лопец влепила мне в губы сочный поцелуй.

- Лопец! Ты меня удивляешь!

- Это вы меня удивляете, дохлый гринго!

- Но как же с нами?… - Гордое выражение на лице Зигеля исчезало на глазах. Я испортил его большой сюрприз. - Мы же рассчитывали на вас!

- Хорошо, хорошо, - сказал я, начиная чувствовать себя виноватым. Своей непосредственностью они напоминали детей, которым только что сказали, что отец уходит из семьи. - Послушайте. Теперь я вольнонаемный специалист.

Официально я ваш индейский проводник.

- А? Что это означает?

- Это означает поздравления! - крикнула Лопец. - Наконец-то вам платят за то, чтобы вы думали.

- Это означает, что я не могу отдавать приказы, - объяснил я. - Только советовать.

Говоря это, я в упор смотрел на Зигеля. Он нахмурился.

- Это означает, что теперь я старше вас по званию?

- Правильно, - сказал я. - Вы все - старше. Я полностью вне всяких званий. И так этому рад, что вы и представить себе не можете.

- Гм. - Зигель, казалось, смутился окончательно. - Послушайте, капитан, я чувствую, здесь что-то не так. Вы понимаете в нашем деле больше, чем кто-нибудь другой. Я хочу сказать, что если нам придется иметь дело с червями, то лучше бы приказы отдавали вы.

- Простите, лейтенант, но я не могу это делать, даже если бы хотел. А вас отдадут под трибунал, если вы позволите мне это. Уклонение от командования. Поверь мне, Курт, ты справишься. Я не рекомендовал бы тебя, если бы не был в тебе уверен.

- Вы рекомендовали меня?

- Да, я. После того дела в Марине.

- А? Так это же была ерунда.

- Я думаю иначе, - возразил я. - И с моим мнением посчитались. Семья медузосвиней поселилась на вокзале в Сосалито и угрожала подрыть целый квартал своими подземными ходами. Из-за множества важных зданий наверху мы не могли использовать огнеметы или нефть, а репродуктивное поведение медузосвиней исключало использование любой взрывчатки, даже холодной. В конечном итоге туда послали тигров с емкостями жидкого азота.

Идея принадлежала Зигелю, его отделение программировало, а потом обеспечивало операцию. После этого я заполнил рекомендацию на премирование всей команды, но параллельно направил отдельный рапорт, в котором отметил организаторские способности Зигеля. Я рекомендовал Уиллиг и Рейли тоже…

Зигель покачал головой, словно поверил еще не до конца.

- Ну, тогда мне, наверное, надо поблагодарить вас…

Он протянул руку.

Мне хотелось сказать ему: "Не благодари меня. Ты еще не знаешь, что получил в наследство". Но это было бы нечестно по отношению к нему. Он по-прежнему светился энтузиазмом. Я взял руку и крепко пожал ее.

- Отойдем-ка, нам надо поговорить.

Я отвел его в угол комнаты, повернул спиной к остальным. Он вопросительно смотрел на меня.

- Я буду помогать чем смогу, любым советом, но никогда в присутствии других. Что бы ты ни делал, что бы ни говорил, ты никогда не должен выглядеть неуверенным. Не бойся спрашивать у подчиненных, что они думают о ситуации, но никогда не спрашивай, что они хотели бы сделать. Ты уловил разницу?

Он кивнул.

- Хорошо, только смотри - ты должен научиться этому быстро. Ты мужчина теперь, а это означает, что все неприятные решения - твои. - Я вглядывался в лицо Зигеля. Понимает ли он?

Он не моргнул. Он понял, о чем я говорю.

- Как насчет Рейли и Уиллиг?

- Точно. Как насчет Рейли и Уиллиг.

- Вы не пустили меня к ним…

Я смотрел ему прямо в глаза. Правильно, не пустил.

- Я ненавидел вас за это.

- Я сам себя ненавидел. Но я уже потерял три жизни. И не собирался терять четвертую. Штука вот в чем, Курт, - если бы меня там не было, чтобы остановить тебя, если бы ты тогда был лейтенантом, как поступил бы ты?

Зигель ответил не сразу.

- Я понимаю, что вы хотите сказать, - согласился он.

- Для них ничего нельзя было сделать - ни для Рейли, ни для Уиллиг, ни для Локи. Ты не прошел бы и трех метров, да еще подверг бы риску жизни остальных. Что мы должны были сделать? Оставить для тебя дверь открытой?

Впустить внутрь квартирантов? Разве это то, что должен делать лейтенант?

Погибнуть глупой смертью? Даже если бы твои солдаты были достаточно умны или не любили тебя достаточно сильно, чтобы захлопнуть дверь перед твоим носом и спастись самим, все равно они остались бы без командира. Подумай над этим. В наследство ты оставил бы ущербное подразделение, которое отдали бы новому лейтенанту, которому пришлось бы начинать все с нуля. Плохо было бы и ему, и всему подразделению.

Зигель, казалось, заколебался.

- Я и не представлял…

- Вот именно, не представлял. - Вспомнив все, я снова начал злиться.

Пришлось насильно заставить себя успокоиться. - Все в порядке, Курт. Тогда это было не твое дело - представлять. Это была моя работа. - Я положил руки ему на плечи и не отпускал. - Послушай меня. Теперь все иначе. Теперь ты - становой хребет. Ты связываешь все воедино. Ты - источник силы, целеустремленности. Ты приказываешь, и они идут. Вот в чем твоя работа. Любой может умереть, но только лейтенант может приказать.

Он слабо улыбнулся, качая головой:

- Я всегда думал, что босс - это тот парень, что впереди.

- Нет. Так думают только дети. Это эгоистично и глупо. Ты уже герой. Как и все они. Поэтому… важнее всего просто выполнить нашу проклятую работу и поскорее убраться. Курт, тебе надо учиться передавать ответственность. Даже если это означает… - Я понял, что сейчас скажу, и у меня перехватило горло. Это было болезненно и смешно, это была еще одна шутка, которую сыграла со мной Вселенная. На глаза навернулись слезы. Шутка не относилась к разряду смешных. - Даже если это означает… то, что случилось с Рейли, Уиллиг и Локи.

Зигель на секунду отвел глаза, смаргивая собственные слезы. Когда он посмотрел на меня снова, его глаза были сухими и выглядел он по-другому.

- Это тоже часть работы, да? - Это не было ни вопросом, ни утверждением. - Решать, кто идет, а кто остается.

- Если тебе когда-нибудь придется принимать такое решение, знай, что за твоей спиной стою я. Рекомендуя тебя, я принял на себя ответственность за то, каким ты будешь командиром. Мне нелегко было решиться. Поэтому, когда ты выведешь свою команду, используй их. Используй жестко, но умно.

- Мне кажется, я понял, сэр. Я должен научиться делать все без вас, верно?

Он положил руки поверх моих, и какое-то время мы держали друг друга за плечи.

- Ты отлично справишься, Курт, я уверен. Только не будь таким кровожадным, договорились?

Он кивнул:

- Спасибо, сэр… я хотел сказать Джим.

- Эй! - крикнула Лопец через комнату. - Вы собираетесь весь вечер играть в "гляделки" или дотащите свои мрачные задницы сюда и поможете нам допить шампанское, пока еще что-то осталось?

- Не переусердствуйте с… - начал я - и замолчал.

Это больше не моя команда. Теперь дело Зигеля предупредить их о готовности к завтрашним операциям. Он понял меня и широко улыбнулся.

- Эй, вы, собачьи морды… - набросился он на них со смехом. - Не открывайте больше бутылок. Мы ведь не собираемся тратить драгоценный напиток на какого-то шпака, не так ли?

Задним числом кажется гораздо более вероятным, что первым проявлением хторранского присутствия на Земле были не эпидемии, а растения манны - обычные пуховики из "сахарной ваты".

И действительно, первые упоминания о новом виде съедобного гриба (которым в ретроспективе может быть только манна) можно найти в научных журналах за тот год, летом которого в небе над Северной Калифорнией наблюдался знаменитый метеорит. Документальные ссылки подтверждают этот тезис. Манна была первой и заложила основу для всего последующего.

Таким образом, процесс хторранской колонизации заражения продолжался более десяти лет, причем на самом фундаментальном, какой только возможен, уровне. Срок вполне достаточный, чтобы создать плацдармы для множества дополнительных уровней хторранской экологии, которые могли потребоваться в дальнейшем.

Такая модель позволяет нам пересмотреть гипотезу о ядовитой жигалке как первоначальном переносчике возбудителей эпидемий, потому что теперь мы можем разместить по своим местам сопутствующие ей виды на период, предшествующий вспышкам эпидемий. Эта модель дает жигалке время распространиться и утвердиться в своей экологической нише, а также дает механизм общей доступности болезнетворных микроорганизмов.

9. Слабая богатырская симфония

Прежде всего неясно, как дурак и его деньги находят общий язык?

Соломон Краткий

Так уж получилось, что нам пришлось открыть еще несколько бутылок шампанского. Первый тост мы подняли за производство Зигеля. Потом за Лопец, и за Валаду тоже. Лопец стала сержантом, Валада - капралом. Полевое производство в чин хорошо тем, что ты получаешь командира, знающего свое дело.

Потом нам пришлось выпить за мою отставку, мое новое назначение индейским проводником, моего прадедушку, который был чистокровным чероки.

Или мой прапрадед? Потом вспомнили, что я что-то говорил насчет женитьбы, поэтому нам, конечно, пришлось поднять тост за грядущую свадьбу, который сопровождался рядом особо непристойных замечаний. Затем последовал отдельный тост за мудрость - или глупость - генерала Лиз Тирелли, которая сказала "да". А затем последовал тост за ребеночка. Детей. В общем, несколько тостов за детишек.

А потом мы встали и молча выпили в память тех, кто не мог разделить нашу радость. После этого тоста мы разбили вдребезги стаканы и были вынуждены начать все заново. И начали с тоста за новые стаканы. Потом я произнес длинную и чересчур слезливую речь о лучшем боевом отделении в моей жизни - на это потребовалось три отдельных мокрых салюта. А затем мы должны были на минуту притормозить, пока Лопец открывала новые бутылки. Пробки рикошетили от потолка и стен, а брызги шампанского летели повсюду под крики и смех.

Несколько тостов мы подняли за червей - и ужасную смерть, которая им предстоит. От наших рук, разумеется. Каждый вставал и в деталях излагал свой план убийства, и, конечно, каждое из этих заявлений требовалось почтить серьезным возлиянием.

В конечном итоге, однако, мне пришлось извиниться. Я хотел откланяться, прежде чем попойка примет угрожающие размеры. Кроме того, у нас кончилось шампанское. Лопец заказала еще.

Я воспользовался моментом и стал высматривать лестницу.

- Боже, как я ненавижу дирижабли. В них всегда невозможная болтанка.

Эта капитан Харбо ни черта не умеет летать. Смотрите, как крутится эта штука. - Я отклеился от стены и повернулся к Лопец. - Мне больше не наливайте, спасибо, достаточно.

- Выпейте это. - Она попыталась всунуть мне в руку высокий стакан с какой-то жидкостью.

- О нет, нет. Мешать напитки очень плохо. Помоги мне найти дверь.

- Я настаиваю. Генерал Тирелли никогда не простит мне, если я выпушу вас в таком виде. Выпейте, от этого полегчает.

- Не надо. Честно, я в порядке. Просто мне необходимо присесть на месяц-другой.

- Давайте пейте до дна. Вот умница.

Выпить было проще, чем спорить. Кроме того, она держала меня за волосы.

- Кха! Ух! Ик! По вкусу напоминает жидкость против овечьих клешей. Что ты пытаешься сделать, отравить меня?

- Я пытаюсь протрезвить вас…

- Это то же самое.

- …По крайней мере, до такой степени, чтобы вы могли выйти отсюда как подобает офицеру. Выпейте еще.

- Я - не офицер. Я штатский.

Я выпил еще.

- О, почему вы не сказали об этом раньше? Я бы подыскала для вас теплую сточную канаву.

Звучит соблазнительно. Может быть, я умер бы в ней и избавился от этого привкуса во рту.

- Вы не очень часто выпиваете, да?

Я моргнул, туманно глядя на нее.

- Э?… Я могу сам справиться. - Меня передернуло. - Что это за гадость?

- Супернейтрализатор алкоголя.

- Это та жидкость, которая попадает в кровь, впитывает его и расщепляет?…

- Точно. Она ускоряет метаболизм. - Лопец взглянула на часы. - Приготовились. Наступает самое смешное. Когда алкоголь расщепляется, начинается сахарный криз. Не желаете пойти побегать?

- Шутишь…

- Весь секрет в упражнениях. Нужна большая нагрузка.

- Я - человек гражданский. Единственное упражнение, которое мне сейчас доступно, - это лечь в кровать и затрахать себя до смерти.

- Самостоятельно? Или с помощью партнера?

- Как захочет Лиз. - Я сел прямее, усиленно моргая, чтобы в глазах перестало двоиться. - Ладно, по-моему, теперь я в порядке. Можешь меня отпустить.

Она отпустила. Я упал на бок.

- Наверное, это не такая уж хорошая идея, - заметил я с пола и спустя секунду добавил: - Ты когда-нибудь замечала рисунок на этом ковре, как он убегает вдаль? Интересный вид открывается. Ляг и посмотри.

Лопец подняла меня за шиворот и сердито посмотрела. Потом повернулась к Зигелю и крикнула на него:

- Это ты дал ему огненную воду? Разве тебе не говорили про штатских?

Зигель подошел и запрокинул мне голову так, что в моих глазах вспыхнули огни. Я инстинктивно зажмурился. Он большим и указательным пальцами снова открыл мне глаза.

- Будет жить, - проворчал он. - Просто не знаю, из чего делают в наши дни офицеров…

Лопец сардонически посмотрела на него.

- Я знаю. И это выглядит довольно неприглядно, amigo. - Она повернулась обратно ко мне. - Вам следует говорить, капитан. Вы слишком пьяны, чтобы петь.

- Нет, подожди, есть идея поинтереснее. - Я постарался как можно лучше изобразить ирландский акцент и, качаясь, поднялся на ноги. - Я расскажу вам об эльфе и пингвине. - Забравшись на стул и немного подумав, я решил лезть на потолок. - Зигель, иди сюда. - Я поманил его рукой. - Я слушал твою историю насчет крошки Бетти. Теперь ты должен выслушать мой анекдот про эльфа. Кроме того, это традиция. Новые ребята его еще не слышали…

Лопец взяла меня за руку.

- Никаких анекдотов про эльфа не будет, капитан. Конституция Соединенных Штатов запрещает жестокие и необычные наказания.

- Не будет анекдота про эльфа? - горестно спросил я. - Разве вы не помните, почему вас попросили покинуть Ирландию?

- Честно говоря, я сейчас много чего не помню.

- Поверьте мне.

- Эй! Что ты там говорила насчет пения?

- Я ничего не говорила насчет пения.

- О, я думал, что говорила. Все равно. - Я икнул. - У меня есть идея. Насчет червей. (Они оба быстро взглянули на меня.) Эй! Отчего такие серьезные лица? Ведь считается, что у нас дружеская вечеринка. - Я забыл, о чем говорю, и пошарил вокруг в поисках стакана. - Давайте выпьем за мою идею.

- Вы уже достаточно выпили, - заметил Зигель, - Что у вас за идея? Валяйте, рассказывайте, капитан.

Вместо этого меня стошнило. Я захихикал, все-таки еще понимая, что полагалось бы покраснеть.

- Простите, я… - И меня снова вырвало. - Это так отрезвитель действует?

- Более или менее. Не смущайтесь, - сказала Лопец. - Я давно знаю, что вы свинья, просто не могла сказать вам это раньше. - Она села напротив и взяла мои руки в свои. - Вы сказали, что у вас есть идея.

- Нет. Ее уже нет. Она вертелась на самом краешке, но я упустил ее.

- Что-то насчет червей.

Они оба встревожились.

- Угу - Я раздраженно потряс головой. - Это просто чувство, которое как бы заигрывает со мной; по-настоящему это пока не идея, просто физическое ощущение, но я не могу выразить его словами, я думаю… нет, не знаю. Будь все проклято. Я что-то упускаю…

- Думайте об этом чувстве, - посоветовала Лопец. - Нет, даже не думайте. Просто чувствуйте. Прочувствуйте его, а потом посмотрите на то, что получится.

- Я знаю это упражнение, - проворчал я, отнимая у нее свои руки. - Оно здесь не поможет. - Я сел прямо и снова стравил. - Это отрезвляющее действует чересчур хорошо. Нет, то чувство исчезло совсем. Я потерял его. Возможно, это не так уж важно. А может быть, оно вернется.

Я прислонился к стене, полностью расслабив тело. Лопец и Зигель сели напротив, настороженно глядя на меня.

- Эй! А почему вы, ребята, не пьяные?

Оба неожиданно смутились.

- Э…

- О, я понял. Обычный розыгрыш молодожена: напоить его так, чтобы он проспал первую брачную ночь.

Зигель покачал головой:

- Нет, не совсем…

Лопец перебила его:

- Да, совсем не так. Зигель подумал, что будет забавно напоить вас, капитан. Что-то вроде расплаты. Дать вам возможность почувствовать себя дураком. Одним из нас. А потом мы вспомнили истории, которые рассказывают о людях, испытавших вспышки прозрения от отрезвителя, и решили, ну, мы решили проверить это на вас, потому что вы так много знаете о червях и, возможно, придумали бы что-нибудь грандиозное…

- Вы, наверное, сейчас чертовски злы.

Я почти не слушал Зигеля.

- А знаете, это неплохая идея - использовать наркотики для стимуляции воображения. Мне жаль, что разочаровал вас. Плохо, что это не сработало.

- Вы не обиделись?

- Только физически, - рассеянно сказал я. - Я просто рассуждал, как черви думают. Какая-то фраза напомнила мне одну из дискуссий, которую мы вели во время подготовки экспедиции. Мы размышляли, что будет, если имплантировать датчик червю. Как Дуайн Гродин. Или как членам Т-корпуса.

Люди из Т-корпуса могли бы слушать, как слышит червь, видеть глазами червя, чувствовать, как чувствует он. Они могли бы думать, как думает червь. А потом рассказали бы нам, что происходит в действительности. Это было бы что-то, не так ли? Зигель и Лопец переглянулись.

- Это было бы грандиозно, - сказал Курт. - Давайте дальше, - нетерпеливо попросила Лопец.

- Ну, мы направили предложение наверх, и его рассмотрела рабочая группа. Я не слышал, чтобы они что-то решили. Привели пару причин, почему это дурацкая затея. Я имею в виду, не биологических. С одной стороны, у червя не так много мозгов. Настоящих мозгов. То, что у них есть, не более чем сплетение перезревших ганглиев. Насколько мы можем судить, большая часть их мышления - или того, что заменяет процесс мышления, - происходит во всем остальном теле, в сети нервных симбионтов. Это - те же волокна, из которых состоит их мех, только они растут внутрь. Большие черви представляют собой мешки нервных волокон, они просто большие волосяные матрасы. Если разрезать червя, то вид будет такой, словно смотришь в мешок пылесоса, после того как им пропылесосили собачью конуру. Частично из-за этого так трудно убить взрослого червя. То, что у него не мышцы, - то мозг.

- Да? Ну, и почему же затея дурацкая?

- Ну, не дурацкая. Опасная. Что, если Т-корпус посмотрит глазами хторра и мышление вдруг окажется таким захватывающим или заразным - как вирус, - что весь Т-корпус превратится в ренегатов? Частично проблему можно решить, изолировав часть Т-корпуса. Но тогда изолированные узнают, что они изолированы, и это повлияет на их поведение. Если мышление телепатов изменится, возможно, они попытаются скрыть этот факт. И мы не узнаем, как работает мозг червя. Что они в действительности делают, когда контактируют?

Нужна ли даже небольшая сеть телепатов, думающих как черви? И будет ли безопасно позволить изолированным телепатам общаться с родительским корпусом?

- Вы только что это поняли? - спросил Зигель.

- Нет. Рабочая группа месяцами ломала над этим головы. А я размышлял о том, как черви думают.

- Ну, и как?

- Черви не думают, - неожиданно сказал я. - Они поют.

Я подмигнул им, увидев озадаченные физиономии.

- Вам непонятно, да?

Первой заговорила Лопец:

- Ну, конечно, они поют…

- Нет. Это просто звук. Они издают звуки, и мы называем это пением, но это не то, что они делают на самом деле. Что они действительно делают, так это поют.

Зигель нахмурился:

- Простите, но мы вас не понимаем.

- Я не могу это объяснить. Но я чувствую. В этом что-то есть… Проклятье! У меня нет слов, чтобы это выразить. Вот с чем я борюсь все время. - Я набрал полную грудь воздуха и сделал еще одну попытку. - Ведь есть разница между мною, перевирающим "Янки Дудль", хором мормонов, распевающих свои псалмы, и Девятой симфонией Бетховена…

И тут в моем мозгу как будто щелкнуло. Пораженный, я замолчал на полуслове. Лопец насторожилась: - Что?

- Стада. Вы когда-нибудь были в стаде? Видели его хоть раз вблизи? Они тоже поют. Черви поют, как стада. Нет, не так. Стада поют, как черви…

- Подождите минуту, - перебил Зигель. - Вы говорите о тех стадах, что в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Мацатлане?

- Да. Однажды я провел в стаде неделю. Это происходит, когда стадо начинает петь. Все сразу. Очень похоже на космическое "омммм". Каждого, кто это слышит, как бы засасывает. Самый удивительный звук, который когда-либо слышал человек. Попробуйте когда-нибудь, соберите тысячу людей, и пусть все вместе начнут тянуть: "Омммм…" Все настраиваются на одну и ту же ноту, не зная, почему и зачем. Потрясающее ощущение, потому что вырваться из него нельзя. Невозможно сопротивляться ему, ничего нельзя поделать, кроме как стать его составной частью. Даже если ты сам будешь молчать, все равно он доберется до тебя. Все эти люди вместе резонируют, вибрация пронизывает тебя, ошеломляет, наполняет, и все остальное просто изчезает. Ты исчезаешь. Растворяешься. Остается лишь всепроникающий, невероятный, переполняющий душу звук. Все становится звуком. Весь мир наполнен им, резонирует им. Это нечто, чего ты не в силах объяснить. Надо самому испытать это. Это как сильный наркотик. Это как прикосновение Бога. Ты сам - Бог. Но после ты кружишь на месте, ослепленный потрясающим чувством: кто же ты есть на самом деле. Вот что такое пение. Вот что делают черви.

Я откинулся на стуле и расслабился, чтобы мысль окончательно покинула мою голову.

Зигель, казалось, был разочарован.

- Но мы об этом уже знаем. Впервые параллель между песней стад и песней гнезд провели еще четыре года назад. Окончательный вывод не сделан, потому что мы пока плохо знаем червей. Вы хотите сказать, что это один и тот же процесс?

- М-м, нет, - ответил я. - Не знаю. Может, один и тот же. Но вот что я думаю: если это один процесс, то у червей он проходит гораздо интенсивнее.

Стада поют мало. Только два-три раза в неделю. Черви же поют всегда. Они целиком погружены в пение.

Лопец и Зигель молча обменялись взглядами, потом посмотрели на меня.

- Ладно, пусть так - но что это означает?

- Не знаю. Я не знаю, означает ли это вообще что-нибудь. Уверен, что должно означать. Жаль, что вы не можете это понять. Но для меня это большое открытие. Черви поют. Постоянно.

Действительно ли исчезли киты?

Хотя мы не имеем подтвержденных наблюдений китов за последние четырнадцать месяцев, мы еще не можем утверждать наверняка, что их больше не существует.

Маленькая надежда все-таки остается. Не приходится сомневаться, что большие повреждения в системе сбора информации не позволяют нам видеть полную картину. Многие ключевые наблюдательные станции были переподчинены для нужд Северо-Американской Оперативной Администрации, и возникшие в результате этого пробелы в сети геофизического мониторинга сделали космическое наблюдение за китами по меньшей мере неполным. Наблюдения с суши и на море также ненадежны.

Но даже если некоторые киты сумели выжить в неожиданно ставших враждебными морях, маловероятно, что они сохранятся долго. Главным бедствием является огромная рыба-энтерпрайз, которая, конечно же, питается не только китами, но и более мелкими обитателями океана.

Почти все, что нам известно о рыбе-энтерпрайз, можно свести к одной фразе: очень большая и всегда голодная. Аппетит этой твари невозможно себе представить. Что ни попадает в огромную пасть, используется для удовлетворения ее ненасытного голода и постоянного роста.

В основном серого цвета, эти существа очень медлительны и явно чрезвычайно глупы. Медленно действующие, медленно реагирующие, они, согласно наиболее достоверной из имеющихся ныне гипотез, обладают очень маленьким мозгом и примитивной нервной системой, которые не в силах справляться с нуждами существа, когда оно перерастает определенный размер.

Чудовище трудно убить не из-за его величины, а в основном из-за его жира. Ближайшие к поверхности слои тела представляют собой невероятные по толщине залежи жира, пронизанные паутиной хрящей. Внутренности состоят из студенистой массы; по сути, рыба-энтерпрайз - гигантский пудинг с немногочисленными внутренними органами, рассеянными в его массе.

Существующее оружие не приспособлено для поражения целей такого рода.

Обычные пули тратятся впустую, разрывные выковыривают заметные дыры в коже животного, но реального вреда не наносят. Более мощные разрывные заряды могут оставлять крупные воронки, однако из-за низкой плотности нервных тканей животное, по-видимому, даже не замечает этого.

В тех случаях, когда атаки приносили некоторый успех, требовалось тридцати-сорокапятиминутное интенсивное прицельное бомбометание, прежде чем левиафан, походке, замечал травмы - по крайней мере, в той степени, чтобы изменить курс и уйти от атакующих. Возможно, чудовищу требуется долгое время, чтобы осознать, что ему больно и что оно получило травму.

Учитывая угрозу для судоходства, наблюдательная сеть постоянно следит за перемещениями всех известных рыб-энтерпрайз.

Мы пометили гарпунами шесть левиафанов в водах северной Атлантики и пять в более южных широтах. Тихий океан в настоящее время населяют девятнадцать помеченных животных, и ведутся наблюдения по меньшей мере еще за четырьмя. Никаких четких путей миграции пока обнаружить не удалось. В основном рыбы-энтерпрайз следуют по пути наименьшего сопротивления и остаются в пределах главных океанических течений.

Два левиафана были уничтожены экспериментальными морскими торпедами, оснащенными боеголовками с ограниченным ядерным зарядом. Еще один, умерший от неизвестных причин, выбросился на берег в Оклендской бухте, и смрад от разложения сделал большую часть города непригодной для проживания в течение нескольких недель.

Согласно имеющимся у нас данным, одна рыба-энтерпрайз утопила или повредила три ядерные подводные лодки, другая, самая крупная из известных, успела нанести серьезные повреждения кораблю ВМФ Соединенных Штатов "Нимиц", прежде чем ее отогнали повторными ракетными атаками. Компьютерный просмотр морского сражения показал, что она была по меньшей мере в два раза длиннее, чем авианосец. Если это так, то нападение можно объяснить голодом чудовища и восприятием корабля как такой же рыбы.

Еще одна рыба-энтерпрайз разрушила две гидротурбины у берегов Майами, вызвав серьезные перебои электроэнергии. Починка турбин, если она вообще возможна, займет восемнадцать месяцев. Та же особь оторвала и утопила часть поля III тихоокеанской экваториальной солнечной фермы, в результате чего было потеряно более двадцати квадратных миль солнечных батарей.

По сведениям Лондонского Ллойда, за последние два года бесследно исчезло более шестидесяти судов, что можно почти целиком отнести на счет различных рыб-энтерпрайз.

Возможно, что этих подводных чудовищ привлекают электромагнитные поля, и сейчас ведутся эксперименты в этом направлении. Не исключено, что появится возможность отпугивать чудовищ от главных судоходных линий. Но каковы бы ни были окончательные прогнозы, в настоящее время вполне очевидно, что наши земные моря стали весьма опасным для человека полем деятельности.

10. Брожение мыслей

Кратчайшее расстояние между двумя каламбурами - прямая.

Соломон Краткий

Позже, когда самый сильный шум в голове наконец прошел, я добрался до нашей с Лиз каюты, направился прямиком к своему рабочему столу и включил терминал. Но, вместо того чтобы продиктовать свои соображения, просто уставился на пустой экран и прислушивался к мысли, эхом отдающейся в голове.

Зигель и Лопец правы. Что же это, в самом деле, означает?

Проблема заключалась не в том, чтобы понять, а в том, чтобы испытать это самим. Что они делают, когда поют? Меня не покидала уверенность, что постоянный звук в гнезде, напоминающий вибрацию камертона - важная часть хторранской загадки.

Все в этих проклятых червях загадка. Есть у них интеллект или нет? Как они размножаются? Каковы у них родственные связи? Сколько полов? Три? Четыре? Дюжина? Как они общаются со своими рабами? И как, между прочим, общаются между собой? Разумны ли они вообще? Или это лишь ударные войска истинных захватчиков, которые придут позже?

Последние вопросы особенно тревожили. Мы знали, что черви не были разумными существами, потому что изучали пойманных особей, проверяли их с помощью различных лабиринтов и самых изощренных тестов и выяснили, что, хотя отдельные черви и могут быть любопытными и даже сообразительными по шкале интеллекта Дунтеманна они занимают место где-то между адвокатом и чайником, причем чайник находится на верхней границе. Нет, тупыми они не были. Хторры любили решать головоломки, особенно механические, но выглядели при этом учеными идиотами. Червь мог сутками сидеть, разбираясь с чертовой двойной головоломкой, требующей сотен тысяч повторяющихся операций, но это был почти автоматический процесс - как будто душа существа полностью отключалась от его работы, а решение головоломки сводилось к чистому аутизму вроде жевания.

Один из исследователей очень метко охарактеризовал этот феномен: "Чем больше работаешь с червями, тем сильнее впечатление, что никого нет дома.

Они - будто машины без мозга. Кажется, что они оставили душу дома, а сами пошли погулять".

Я не был специалистом по психологии хторров и знал только трех червей достаточно хорошо, чтобы отличать их друг от друга. Одного звали Орри, сокращенно от Уроборос, второго - Фальстаф, а третьего - Орсон. В то время мне казалось, что Орри способен действовать осмысленно, но теперь я так не считал - многие его поступки были лишь поведенческими шаблонами. Интересно, научил его этому Джейсон Деландро или он приобрел их сам? Два других червя никогда не были столь сообразительны.

Однако в то время я сам был не в той форме, чтобы наблюдать за нюансами поведения отдельных гастропод с научной точки зрения. Я находился под влиянием Деландро, и это влияние частично, как я подозреваю, поддерживалось с помощью хторранских наркотиков, которые входили в ежедневный рацион племени. Как иначе можно объяснить некоторые мои поступки?

И тем не менее я, наверное, как никто другой, приблизился к жизни гнезда и, вернувшись, рассказал о своих ощущениях.

Или не приблизился?

Возможно, нет. Я откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и прислушался к хрусту собственных костей. Проблема заключалась в коммуникации. Мы так и не нащупали канал общения между людьми и червями.

Джейсон Деландро уверял меня, что они с Орсоном могут разговаривать, как беседуем мы, но я никогда не мог поверить в это до конца. Когда я признался в этом, Джейсон лишь рассмеялся и сказал, что их общение пока выходит за пределы моего ограниченного восприятия мира, но я не должен расстраиваться, потому что когда-нибудь дорасту и до этого.

В глубине души я никогда не расставался с мыслью, что Деландро просто выдрессировал Орри, как очень умную собаку. Если собаки понимают комбинации слов и даже фразы: "Вперед, поймай мячик, принеси мячик мне", - то почему этого не могут черви?

Может быть, черви не думают. Может, просто запоминают. Может, у них есть всего лишь набор готовых поведенческих стереотипов, и, сталкиваясь с той или иной ситуацией, они запускают соответствующие программы поведения.

Только откуда взялись эти программы?

Согласно наиболее достоверной гипотезе, черви произошли от хторранского эквивалента земных насекомых. Может быть, и так.

У насекомых нет мозга. Самые сообразительные обладают, возможно, тысячей хороших нейронов на все тело, но тем не менее способны действовать так, будто обладают зачатками интеллекта. Как им это удается?

Эксперименты с простыми роботами показали, что машины очень быстро обучаются взаимосвязанным поведенческим шаблонам. Разум имеет не только один, высший, уровень, он представляет собой набор подуровней, каждый из которых тоже подразделяется на свои подуровни - и так далее до самого низа.

Каждый процесс включается в действие в соответствии с очередностью. Ясно, что процесс, руководивший телом Джима Маккарти, когда он занимался любовью с телом Лиз Тирелли, был не тем процессом, который управлял его телом, когда он сжигал из огнемета хторранскую деревню или выбивал дурь из Рэнди Данненфелзера. По крайней мере, я сильно надеялся, что не тот.

Частично на этом и основана модулирующая тренировка - она учит управлять субпроцессами, включать нужные, распознавать, какие из них первоочередные и смогут контролировать ситуацию в данный момент, а также уметь видеть, соответствуют они моменту или нет. Тренировка учит создавать новые процессы, которые действуют как… что? Надсмотрщики. Инструкторы.

Гуру. Конечной целью является создание некоего универсального модуса поведения, из которого по мере надобности можно создавать новые модусы.

Предполагалось, что в итоге повышается не только способность правильно реагировать на сложившиеся обстоятельства, но и способность выдавать результаты. Помогало ли это?

Иногда. Что-то в этом роде. Могло помочь. Когда я не забывал напомнить себе, что все-таки прошел тренировку. Однако… это не делало человека умнее. Он только начинал вести себя умнее. Проклятая загадка червей по-прежнему вгоняла меня в отчаяние каждый раз, когда я вспоминал о ней. Мы что-то упускали, потому что хторры были чужды нам, и сколько бы раз это что-то ни проходило мимо нас, дыша прямо в лицо, мы по-прежнему не замечали его. Каждый раз мы объясняли это как-то еще.

Хторр враждебен нам. Не столько враждебен, сколько чужд. Он — вне пределов нашего мироощущения, а возможно, вообще за пределами восприятия человека.

- Кем бы или чем бы они ни были, - объяснил я терминалу, - они едят не так, как едим мы, размножаются не так, как размножаемся мы, думают не так, как думаем мы. Они чувствуют не так, как мы, и воспринимают мир совершенно иначе. Они - не мы, ими движет совсем иное, они желают не то, чего желаем мы, они испытывают не тот страх, который испытываем мы, у них совершенно иные потребности, другие побудительные мотивы, все другое. Мы не имеем понятия, что такое просто быть хторром, потому что не знаем даже, что такое хторранин.

В Массачусетском Центре виртуальной реальности пытались воспроизвести хторранское восприятие окружающего мира. Я видел и даже участвовал в некоторых экспериментах. Это было, если выразиться помягче, ее… мозгов. Я попадал в искусственные реальности - становился птицей, вырываясь из двухмерного лабиринта наземного существования. Я плыл по воздушному океану, проносился со свистом, взмывал вверх, кувыркался, нырял вниз. Голубое небо стояло стеной, за которой скрывались возможности и опасности. Восприятие мира сместилось и постоянно менялось. Дерево стало спасительной деревушкой.

Забор - местом сбора и обеда. Небо превратилось в паутину запахов. Здесь ветер ощущался как твердое тело. Все кругом было ярким и диким. Все стремилось ввысь, граница существовала только внизу. Различные голоса тараторили и рычали друг на друга, охраняя неприкосновенность своих владений. Нет, воздух был свободой, сердце билось отчаянно, бешено сокращались мышцы. Каждое движение стало усилием - радостным, грациозным.

Взбираясь все выше, можно было, набрав высоту, отдохнуть в воздухе — просто расправить крылья и плавно, по спирали, плыть в восходящем потоке. Здесь цвета казались другими - можно было видеть в воздухе магнитные линии. Земля осталась далеко внизу - место, где гостишь, но не живешь. Полет — вот естественное состояние. Небо - дом. Небо - жизнь.

А вот, для сравнения, корова на склоне горы.

Земля гудит. Много мяса, много желудков. Фабрика плоти. Корову прижимает к почве земное тяготение. Она тяжко идет по жизни. На уме одна еда. Жизнь - стог сена. Единственное предназначение - переваривать. Дни проходят в жевании и отрыгивании, снова пережевывании и испускании в воздух невероятного количества метана. Трава под ногами - одновременно и ковер и еда. Здесь, среди вечного обеда, мы бродили меж бутербродов с кресс-салатом и огурцами, безостановочно чавкая и процеживая кашицу через все четыре желудка. Солнце было теплым одеялом и подливкой к окружающему со всех сторон салату; дождик лишь освежал его аромат. Для коровы бетон — преступление, забор - грех. Корова не живет - она обедает. Иначе и быть не может: корова должна есть много салата, чтобы питать свою тушу. Жизнь - одна долгая трапеза.

Мыши. Мышь. Такая маленькая, незаметная, но живет повсюду. Она стремительно шмыгает по лабиринтам узких нор и держится поближе к темным местам; Все, что двигается в мире наверху, опасно - ястребы, кошки, ласки, собаки, совы. Мир кончается за пределами твоего тела. Открытое пространство ужасает. Звуки страшат. Даже если убежишь, потрясение столь велико, что ты можешь умереть от страха. Мыши не живут. Они паникуют. Яркий свет - опасность. Движение - опасность. Все большое - угроза. И все-таки мыши храбрецы. Они обязаны быть таковыми. Едва попадаешь в мышиный мир, как цвета меняются. Звуки становятся громче, тоньше, басовитее. Ищи, расти, размножайся, рискуй, жирей - но делай все быстро. Мыши - маленькие люди в своем мире, они первыми гибнут, первыми появляются снова. Мыши — крохотные воины.

Летай с птицами, жуй жвачку с коровами, живи в мышином мире, плавай с китами - открывай для себя новые возможности видеть, обонять, слышать.

Однако все это не то.

Самое большее, чего можно достичь в Центре виртуальной реальности, - поддельная реальность птицы, коровы и мыши. Настоящая правда может сильно отличаться. Пока мы не сможем вживить датчик мыши, корове или птице, мы не будем знать этого наверняка.

Тем не менее цель все равно была достигнута: ощущения других существ отличаются от нашего, потому что у них другое видение мира, потому что движение существа в окружающем мире, его взаимодействие с ним, обоняние, вкус, способности к выживанию и даже к размножению - это уникальный жизненный опыт.

Какими бы ни были эти модели - смазанными, изуродованными, пропущенными через фильтр эквивалентных человеческих понятий и, в конечном итоге, испытанными человеческими органами чувств, - какими бы несовершенными они ни были, все равно они давали лишь первое приближение, стартовую позицию, с которой можно начинать. Иногда это напоминало намазывание масла на хлеб под водой, но все равно давало возможность прочувствовать глубину пропасти между одним видом и другим.

Если бы мы знали о хторранах достаточно, чтобы начать моделировать хторранскую реальность. Если бы…

Мы могли смоделировать туннели и создать искусственную среду обитания.

Мы могли воспроизвести всепроникающие звуки гнезд. Мы могли настроиться на

видение глазами червей и подобрать частоты, на которые реагируют их слуховые рецепторы, таким образом, что оператор в киберпространстве воспринимал бы окружающую среду органами чувств, подобными хторранским, - но в стороне оставались другие взаимоотношения червей с окружающим миром. О которых мы не знали.

- Песни, - неожиданно сказал я себе. - Нам надо научиться петь, как Хторр.

Только… я уже прошел через это. В этом и заключалась проблема.

Я вспомнил…

Впервые попав в хторранское гнездо и обнаружив там четырех червей, находящихся в состоянии общения… я выронил оружие. И положил руки на их теплые бока. Они мурлыкали. Урчали. Вибрировали на одной ноте, которая прошила меня насквозь. Их мех покалывал. Он был мягче норкового. Я наклонился к звуку, прижался к нему, пытаясь…

Снова я услышал его в стаде, Великом Сан-Францисском Стаде. Стадо пело. Оно тянуло ноту. Это была другая песня, но я испытал ту же острую тоску.

Необходимость быть частью большего. Это было растворением моего "я" в общей индивидуальности.

Если гудение червей - лишь бессознательный звук, то они не отличаются от пчел, или муравьев, или термитов. А их гнезда построены столь же бессознательно, как соты в улье и замысловатые лабиринты в термитниках, - не продукт продуманных действий, а просто результат взаимодействия несметного количества маленьких копий одной и той же программы. Точно так же насекомому не хватает сообразительности, чтобы просто ходить, но субпроцессы, происходящие в каждом из тысячи его нейронов, достаточно сообразительны, чтобы, объединившись, руководить более крупным процессом передвижения.

Но… если черви нечто большее, чем индивидуальности - хотя до сих пор каких-либо серьезных доказательств этого нет, - то должна быть какая-то осознанная цель, или предназначение, или причина неумолчного гудения в гнезде, коллективной вибрации, резонирующей по всему хторранскому поселению.

И если я прав, если это имеет вполне определенное предназначение, тогда этот феномен должен быть очень похож на то, что происходит в стадах. Только намного его превосходящий. Все, что касалось червей, имело превосходную степень.

Внутри стада гудение вызывает растворение личности. У червей - я бы не удивился, если оно вызывает трансценденцию своего "я". А имеет ли червь вообще свое "я"? Обладал ли Орри настоящим самосознанием, не говоря уже о разуме? Я до сих пор не был в этом уверен. Осознает ли себя собака? Думает ли она? А обезьяны? И почему мы так чертовски высокомерны в своем антропоморфизме? Почему вообще уверены, что обладаем сознанием? Только потому, что считаем, будто думать означает действительно думать. А если наше мышление на самом деле - только иллюзия? Что, если мы запрограммированы думать так, как мы думаем? И кто в таком случае пишет для нас программу? Согласно модулирующей тренировке, человек начинает программировать себя еще в материнском чреве. И делает это плохо. Потому что никто не обучен программировать человеческое существо. Приходится все узнавать на ходу.

Большую часть времени мы делаем допущения на основании неполной информации и используем их для оправдания неверных выводов.

Может быть, черви умнее, потому что не нуждаются в подобном программировании. Может быть, их индивидуальное программирование, каким бы оно ни было, является продуктом не столько собственных наблюдений, сколько коллективного мнения всего поселения.

Горячо! Вот она - мысль.

С помощью пения черви настраивают себя. На самих себя. Друг на друга.

На гнездо.

Да.

Пчелы. Пчелиное жужжание. Жужжит весь улей. Шум вибрирующих крыльев наполняет гнездо. В каждый момент пчелиной жизни этот звук резонирует. Нет такой вещи, как одна пчела, - все поглощает собой рой.

И нет такой вещи, как один хторр.

Да. Господи!

Нет отдельных хторран.

Я выпрямился и посмотрел в окно. День пожелтел, первые тени заката прорисовались на предвечернем небе. Мы находились на полпути из никуда в никуда. Бескрайний амазонский пейзаж зелеными волнами перекатывался к далекому голубому горизонту. Я остался наедине со своей идеей, подавленный ее масштабом. Трудно сказать, что вызвало ее появление - наверное, просто броуновское движение мыслей, случайно наталкивающихся друг на друга в моей пустой голове.

Мы упускали это. Давно знали, но не позволяли себе прочувствовать реальность этого. Мы видели в хторрах лишь отдельных существ — организмы, которые образуют семьи, со временем - племена и, возможно, нации. Мы проглядели очевидное. Они не были индивидуальностями. Они были существом-роем/гнездом/колонией.

- Надо перестать думать о червях как о врагах, - сказал я. - Червей нет. Надо думать о мандале как о существе, с которым мы столкнулись, - и посмотреть, куда приведет нас эта логическая цепочка.

Слова оформились в виде надписи на экране. Мысль была закончена. Я не знал, что еще прибавить. По крайней мере, сейчас не знал. Но я был уверен, что, если дам идее немного отстояться, в голову придет еще многое. Я испытывал чудесное чувство, что сумел открыть сегодня очень важную дверь.

Вопреки расхожему мнению, самый распространенный организм в хторранской экологии не ядовитая жигалка, а нервный симбионт. Этот симбионт способен выживать в телах самых различных представителей хторранской природы. Нервные симбионты обнаружены у гастропод, кроликособак, кладбищенских воров (горпов), либбитов, гнусавчиков и гнездовых удавов.

Помимо этого, родственная форма симбионта найдена в гнездах волочащихся деревьев, в красной кудзу и некоторых разновидностях хторранской ягоды. Очень просто устроенное, это существо так хорошо адаптируется, что может расти повсюду, где найдет соответствующую питательную среду.

В зависимости от условий, в которые он попадает, этот организм способен функционировать и как растение, и как животное. Он, несомненно, предпочитает мышечную ткань червей, так как гуще всего прорастает именно в их телах, но его выбор хозяев этим явно не ограничивается.

11. Близость

Разумная жизнь - это способ Вселенной познать себя. Иными словами, Вселенная так же самонадеянна, как и все мы.

Соломон Краткий

Я никогда не любил летать на самолетах. Никогда не любил смотреть из иллюминатора вниз. Видеть, что я держусь в воздухе лишь благодаря доброй воле Вселенной, не относится к моим любимым занятиям. Слишком часто испытывал я на себе эту так называемую "добрую волю".

С другой стороны, "Иероним Босх" не самолет, а круизный корабль, дрейфующий по безмолвному воздушному океану. Мы плыли сквозь мели окаймленных пурпуром облаков. Мягко и бесшумно, с неторопливой фацией скользили сквозь раскаленный тропический день и черную, с бриллиантовыми россыпями, тропическую ночь. Мы были рыбой-энтерпрайз поднебесья, сияющей, неумолимой, бесстрастной. Лучи наших прожекторов шарики, находили, исследовали. Джунгли внизу были черными.

Я решил, что мне нравится этот гигантский воздушный корабль. Я действительно мог здесь расслабиться, вне досягаемости от всего, что преследовало меня столько времени. Я снова чувствовал себя спокойно…

Конечно, это всего лишь иллюзия. Никуда не деться от того ужаса, в который мы направляемся, но хоть какое-то время я не желал иметь с этим ничего общего. Я парил над моими ночными кошмарами в мирных сказочных мечтах. Ах, если бы мы могли лететь так вечно, опоясывая земной шар снова и снова, никогда не приземляясь, как призрачная небесная легенда.

Однажды, когда мы еще летели над плоским голубым океаном, капитан Харбо показала на несущуюся внизу стайку дельфинов. Они выпрыгивали из воды и снова ныряли, вырывались за пределы огромной тени дирижабля и возвращались обратно. На какой-то момент я почувствовал простодушную радость — все-таки оставалось еще хорошее в этом мире. Еще жили существа, которые могли играть в морской пене. А потом это чувство исчезло, уступив место печали. Сколько осталось им жить? Попадут ли они в пятно красных морских слизней, ослабеют и умрут? Или этих нежных и прекрасных животных проглотит одна из пяти рыб-энтерпрайз, что рыскают по южной Атлантике? Или они просто в отчаянии выбросятся на берег, как сделали до них тысячи других? Мне захотелось каким-нибудь образом спуститься к дельфинам и предупредить их. Или спасти.

Или как-то защитить. Меня терзало чувство беспомощности и гнева.

Сейчас, когда мы все дальше углублялись в сердце великого Амазонского бассейна, это чувство росло. Капитан Харбо следовала по течению Амазонки, держась в основном над открытой водой или в пределах ее видимости. Наша тень огромным зловещим пятном скользила на запад по пушистой зеленой поверхности джунглей. Иногда внезапно и беззвучно наступающая темнота вспугивала ярко окрашенную птицу, кричавшую от страха. Несколько раз мы видели индейцев, останавливавших свои каноэ и глядевших вверх. А один раз заметили, как ребенок с криком бросился к своим родителям. Кто мог упрекнуть его в трусости? Гигантский розовый червь в небе - вы не побежали бы? Балкон оказался неожиданной роскошью - источником постоянного восторга.

Над океаном мы могли смотреть на светящуюся пену на фоне темной глубины прямо под нашими ногами. Тень дирижабля не рассекала волны, мы как бы плыли по непотревоженной поверхности воды. Позже, над джунглями, можно было видеть, как лунный свет жутковато отражается от сочной зелени внизу.

Миллионы глянцевитых листьев, каждый из которых сам по себе был недостаточно ярок, чтобы блестеть, но приглушенно светился, - миллионы этих листьев все вместе тем не менее искрились и переливались, мигая как звездочки. Они напоминали лунную дорожку на неспокойном море.

А потом, иногда, джунгли внезапно раздвигались, обнажая яркий, неожиданно пугающий проблеск, похожий на кусок темного зеркала, проглянувшего из чащи, чтобы поймать и отразить вспышку заблудившегося в ней света - освещенных луной облаков или лучей прожекторов. Это была всего лишь река или ее приток, приветливо подмигивающие нам, напоминая о своем заботливом присутствии.

Так я стоял, глядя в темноту, когда сзади неслышно подошла Лиз. Она молча облокотилась на перила рядом со мной, и мы стояли, дыша ароматами, которые приносил ветер, Внизу запах, наверное, был приторным. А здесь, в облаках, чувствовался тонкий привкус зелени и цветов. Но были и другие запахи, темные и незнакомые. Среди них выделялось постоянное увядание и гниение джунглей. Запахи земли отнюдь не неприятны, но некоторые из них были кроваво-красными, а однажды едва уловимо пахнуло горпом, но он был очень далеко, и смрад быстро исчез.

Лиз молчала. Она положила свою руку на мою, а спустя некоторое время обняла меня за плечи и привлекла к себе, будто мама - своего маленького уставшего мальчика. Теперь наступил ее черед быть сильной.

- Я прочитала твои записи, - сказала она. Потом, помолчав, спросила: - Что это означает?

Я усмехнулся:

- То же самое спросили Зигель и Лопец. Пока не знаю. Но знаю, что это правда. Чувствуется, что это правда. Мы снова помолчали. Просто позволили себе быть. Мы слушали, дышали, пробовали на вкус запахи воздуха. Я повернул голову, чтобы ощутить сумрак ее духов.

- Ты приятно пахнешь.

- Мне надо принять душ, - заметила она. - Я вся потная. Хочешь потереть мне спинку?

Я состроил ехидную гримасу.

- Даже не знаю, должен ли я соглашаться. Когда я был простым капитанишкой, ты могла приказать мне заняться твоим текущим ремонтом, но теперь я человек штатский и думаю, что подобные обязанности должны стать делом добровольным…

- Ну и не надо. Я позвоню Шону.

- Вы ведете грязную игру, леди.

- Точно. Я грязная. Ну, будешь тереть спинку или нет?

Дискуссию мы продолжили под душем. Пока я мыл ее, мы обсуждали разные мелочи, житейские дела. Показал ли ты кота ветеринару? Что хочешь на обед в воскресенье? Не забыла ли позвонить сестре? Что натворил наш ребенок? И все остальное в таком же духе. Сексуальные игры на время были забыты, как вещь несущественная. Если уж на то пошло, они бы только помешали.

Это была близость, которая превосходила обычную механическую интимность, и мы с Лиз наконец достигли такого состояния. Мы стали так близки, настолько знали тела друг друга, что нам не нужно было говорить об этом всякий раз, когда мы снимали одежду. Не было нужды все время говорить о сексе.

Раньше я бы не поверил, что такое состояние интимности вообще может существовать - когда два человека обнажены и их это не ошеломляет. И они настолько не осознают свой пол, что, какие бы сексуальные отношения между ними ни существовали, их обнаженность не играет никакой роли.

Более того, она не только не доминирует в их отношениях, а напрочь отсутствует. И только теперь, достигнув состояния умиротворенности и спокойствия, я понял ту глубинную связь, которая крылась под этим. Мы действительно стали партнерами.

Пока я ее мыл - старательно, любовно, с уважением, которое может дать только близость, мы разговаривали о работе и даже на какое-то время забыли о всей боли, связанной с ней, о ее тяжести и разочарованиях. Мы спокойно беседовали о загадках, с которыми боролись, словно это были просто интересные головоломки. Мы могли удивляться вызову, который мы бросали.

Страдания были признаны и забыты - теперь мы могли работать.

Я рассказал ей о своих мыслях, пока не сформировавшихся и наполовину непонятных, что и отражали мои записки. Рассказ мог прояснить ситуацию. Лиз слушала молча, лишь время от времени поощряя меня - иногда это касалось рассказа, иногда мест, которые я мыл. После того как я методично прошелся по ней сверху донизу в четвертый раз, она взяла купальный халат и стала мыть меня.

- По-моему, происходит трансформация, - говорил я. - Несколько трансформаций. Много. Но важнее всего, мне кажется, то, что они могут трансформироваться так, что мы воспримем заражение. Я думаю, что то мое замечание в компьютере - лишь небольшой фрагмент целого, но, по-моему, с этого можно начать.

Лиз повернула меня к себе, чтобы вымыть спереди. Для удобства я поднял руки. Она спросила:

- Какого же рода, по-твоему, эта трансформация? - Если бы я знал, то мы бы давно ее обнаружили, а не ждали, не так ли? Она улыбнулась беспомощности ответа. У нас всех вопросов было больше, чем ответов.

- Это похоже на составную картинку-загадку, - продолжал я. - Только большую, из пятидесяти тысяч кусочков, на решение которой уходит вся жизнь.

Мы как бы смотрим на кусочек и видим, что на нем изображена часть неба, а на другом - часть леса, а на третьем - часть червя, но общая картина не складывается. Мы начинаем понимать части, целые куски, но этого все равно недостаточно.

Мы по-прежнему не знаем, как сложить куски вместе. Но нас много, мы так близки и сейчас складываем так много отдельных кусочков вместе, что я думаю - я чувствую - в любой момент может получиться вселенское "ага!". И внезапно все, что мы видим, перестанет казаться набором разрозненных картинок. То ли мы отступим на шаг назад, взглянем то ли сверху, то ли сбоку или просто проснемся однажды утром и увидим перед собой очертания всей веши как большой эскиз, ожидающий, когда на нем заполнятся недостающие части. И тогда мы начнем передвигать куски неба, и леса, и червя на свои места. Пусть даже масса маленьких кусочков, по-прежнему нам неизвестных, останется. Мы перестанем складывать миллионы отдельных частей и начнем заполнять пробелы на одной большой картине. Я думаю, что ключ к разгадке - мандала. Мне кажется, следует думать о мандале, а не о червях - как мы думаем об улье и муравейнике, а не о пчелах и муравьях.

- Я всегда ненавидела составные картинки, - сказала Лиз. Мы вытирали друг друга полотенцами. - На них уходит столько сил. А потом, закончив, что ты видишь перед собой? Просто большую картинку, которая занимает весь обеденный стол. Через пару дней ты смешаешь ее и спрячешь в ящик. Никогда не видела в этом смысла.

- Ну, если мы не станем решать эту головоломку, то это нас смешают и положат в ящик, - мрачно заявил я.

- Ш-ш-ш, дорогой. - Она обняла меня и прижалась лицом к моей груди. - Только не сегодня вечером. Эта ночь - наша.

Мы долго молча стояли обнявшись. Наконец Лиз, потянувшись через мое плечо, посмотрела на часы.

- Нам надо поторопиться. Давай одевайся. В шкафу - новый смокинг. Я заказала его в ателье сегодня днем.

- О… - расстроился я. - А я тебе ничего не подарил.

- Ты подарил мне ребенка. И этого достаточно. Одевайся поскорее, пока мы не отвлеклись. Нельзя заставлять ждать капитана. Как тебе мое платье? Я все-таки остановилась на белом, в конце концов…

Являются ли симбионты партнерами или обычными паразитами, зависит от организма, в который они проникают. В то время как они явно симбиотичны к хторранским существам, в земных растениях и животных они не способны приносить пользу организму-хозяину и ведут себя только как паразиты.

Характер заражения нервными симбионтами/паразитами, в общих чертах напоминающий заражение личинками ядовитой жигалки крупного рогатого скота, лошадей, ослов, овец, коз, лам, страусов, свиней, собак, кошек и людей, предполагает, что жигалки тоже могут быть переносчиками нервных симбионтов.

12. Сад райских наслаждений

Существование жизни на Земле доказывает, что закон Мерфи универсален.

Если может случиться что-нибудь плохое, оно непременно случится.

Соломон Краткий

Идея капитана Харбо пообедать в небольшой теплой компании напомнила мне об Александре Гюставе Эйфеле. В 1889 году этот французский инженер построил на левом берегу Сены башню, возвысившуюся над сердцем Парижа. На самом верхнем этаже он предусмотрел для себя частные апартаменты, весьма удобные для изысканного отдыха. Они состояли из столовой, гостиной и даже спальни.

Месье Эйфель, должно быть, высоко ценил романтические возможности своего… шпиля. Это я пошутил.

Личный салон капитана Харбо производил ошеломляющее впечатление. Золотистый рассеянный свет от невидимых светильников заливал пространство, заполненное сочной зеленью. Дорожка из полированного дерева сначала петляла по небольшому парку, потом грациозными мостиками пересекала череду радужных прудов, покрытых цветками "Виктории Регии", красными и цвета слоновой кости и такими крупными, что я испугался. Даже Лиз ахнула от удивления и восторга:

- Я и не представляла себе…

Гарри Самишима, один из двух стюардов, которые сопровождали нас, при виде нашей реакции горделиво улыбнулся и начал показывать кусты орхидей и бугенвиллей, райских птичек и каскады чего-то с длинным латинским названием.

Самостоятельно я смог узнать только гибискус и темно-малиновый амарант.

Самишима терпеливо объяснял духовное значение сего великолепия — что-то насчет олицетворения райского сада и двенадцати мостиков, символизирующих двенадцать степеней просветленности. Я не прислушивался, пытаясь подсчитать в уме, сколько мог весить этот сад на воздушном корабле. Я не видел в нем большого смысла, хотя, с другой стороны, он делал обед с капитаном корабля поистине событием всей жизни. Учитывая то, для чего этот воздушный корабль построили изначально, можно было понять логику подобных затрат.

Лиз неожиданно повернулась к Самишиме:

- Это ваших рук творение, не так ли?

Гарри не стал притворяться. Это был низенький человек, склонный к полноте, а азиатские предки оставили ему в наследство внешность без возраста, но когда Лиз включила на полную мощность улыбку, бедняга насилу смог выдавить ответ. Он вспыхнул, отвесил поклон и растерял остатки способности говорить.

Лиз была элегантна, как королева. Но сейчас она совершила поступок, удививший даже меня. Она взяла руки растерявшегося Гарри в свои, поднесла их к губам и поцеловала, словно это были королевские сокровища.

- У вас руки настоящего художника. На них благословение всех жителей рая. Я потрясена тем, что сделали эти руки. Пусть они приносят только счастье человеку, который ими обладает.

Она отпустила его руки, и Гарри Самишима низко ей поклонился. Когда он выпрямился, его глаза были влажны от волнения. По-видимому, встречалось не так много людей, которые столь высоко оценивали его работу. Он провел нас через двенадцатый, и последний, мостик на укромную веранду, где стоял простой стол, и удалился.

Я посмотрел на Лиз. Она по-прежнему оглядывалась благоговении, ее лицо светилось от восторга.

- Это удивительно, - вздохнула она.

- Ты доставила этому человеку большое удовольствие, - заметил я. - Я и не подозревал, что ты так хорошо разбираешься в японских садах.

- Едва ли я разбираюсь в японских садах. Но я разбираюсь в садовниках.

Мой отец был садовником, - добавила она. - Японский сад - это утонченный маленький мир. Воплощение идеала. Место, чтобы любоваться и медитировать. Расположение каждого камня, каждого цветка тщательно продумано. Японский сад - не просто сад, он - молитва. Картина. Таким садовник видит рай. - Она медленно повернулась, плавным движением руки обводя все вокруг. - Этот сад - самоотречение. Такого святого места я еще не видела…

Она замолчала в восхищении, что сделал и я. Спустя некоторое время Лиз взяла меня за руку, а еще через какое-то время скользнула в мои объятия.

- Я и понятия не имела, что на Земле еще сохранились такие чудеса.

- Это не Земля, - шепнул я в ответ. - Это место поднимает тебя и уносит туда, куда захочешь. Это не просто святое место, оно волшебное.

На последнем мостике появилась капитан Харбо, улыбающаяся так, словно приберегала какую-то шутку. Мыс Лиз выпустили друг друга из объятий.

- Что такое вы сказали Гарри Самишиме? - спросила она у Лиз. - Я никогда не видела его таким возбужденным. Он чуть не плачет от счастья.

Лиз невозмутимо ответила:

- О, я просто сказала, что мне нравится его сад.

Капитан Энн Джиллиан Харбо приподняла бровь и окинула генерала Лизард Тирелли недоверчивым взглядом.

- Конечно, - сухо согласилась она. - Я видела его таким один-единственный раз, но это было, когда японский император остановился на втором мостике и просто разинул рот от изумления. Гарри едва не получил разрыв сердца.

Лиз промолчала, улыбаясь с самым простодушным видом.

- Кстати, - добавила капитан, - Самишима на самом деле бортинженер. Сад - это его… хобби. Но, по правде говоря, мне кажется, он считает как раз наоборот. Сад - его жизнь, а своими прямыми обязанностями на корабле он занимается как бы между прочим, только чтобы сохранить прекрасное место для своего сада.

Слова капитана Харбо достигли эффекта, на который они и были рассчитаны. Довольная улыбка Лиз превратилась в чистое изумление. Она лишилась дара речи.

Тогда капитан "Босха" повернулась ко мне и протянула руку с наманикюренными ногтями.

- Капитан Маккарти, я благодарю вас за предоставленную возможность продемонстрировать гостеприимство нашего судна вам и вашей невесте. Я венчала немногих, и только тех, в ком была уверена. И редко венчала здесь.

Однако… это особый случай, и он требует особого внимания. Надеюсь, вы понимаете и не имеете претензий к тому, что обстоятельства данного полета необычны и экипаж находится под известным прессом, стараясь выполнять требования экспедиции. Но сегодня, я думаю, вы увидите тот класс обслуживания, который сделал "Фантазию" знаменитой. И я благодарна возможности показать это вам и вашему генералу. Итак, спасибо.

Она дважды хлопнула в ладоши, и небольшая толпа стюардов ручейком влилась на веранду - с цветами, подносами, музыкальными инструментами и предметами Для сервировки стола. Все они улыбались и были одеты в ослепительно белую униформу. Я узнал Шона, он весь светился от гордости.

Если бы улыбка стала чуть шире верхняя половина головы у него просто отвалилась бы. Четверо стюардов несли бело-голубую хулу, еврейское свадебное покрывало. Я удивленно посмотрел на Лиз. Она вспыхнула, опустила глаза и подняла их только тогда, когда Шон поднес ей букет из крошечных бледно-лиловых и розовых цветов. Она приняла его с улыбкой. Я еще ни разу не видел Лиз такой - на какой-то момент мне показалось, я перенесся на годы назад и рядом стоит юная невинная девушка. Ангел не был бы столь прекрасен.

Художники Возрождения рыдали бы, увидев ее. Я забыл, где я, и просто смотрел на нее не отрываясь, пока капитан Харбо не подвела нас к положенному месту под хулой. Она кивнула одному из стюардов, и освещение уменьшилось, оставив нас в мягком золотистом полумраке. Позади струнный квартет "Фантазии" (Шон - на скрипке) начал играть медленную, но веселую интерпретацию баховского мотета "Иисус, моя радость". Лиз тихонько вложила свою руку в мою, и мы посмотрели друг на друга, как два подростка. Откуда-то смутно доносился речитатив капитана Харбо:

- Вступая в брак, вы даете один из самых священных обетов: две души соединяются, сливаясь в одну. Беря супруга, вы создаете семью. Сейчас здесь ваши личные интересы возвышаются до интересов семьи. Радости и печали, которые будет испытывать каждый из вас, отныне становятся радостями и печалями для обоих. Ваши жизни будут связаны столь неразрывно, что никто не сможет нарушить ваш союз, даже вы сами… - А потом капитан Харбо улыбнулась и добавила будничным голосом: - Это если вы сойдете с ума до такой степени, что решитесь на это.

И уже не так торжественно она продолжила:

- Лизард и Джеймс, по тому, как вы смотрите друг на друга, я вижу, что любовь между вами полна и окончательна. Это благодать Божия, которую Он ниспослал на вас. Блаженство, которое вы дарите друг другу. Запомните это чувство на всю оставшуюся жизнь, и ваш брак станет источником невероятной радости и удивления для вас самих и для всех окружающих. Лизард, что ты хочешь сказать?

Лиз взяла мои руки в свои. Был момент, когда мы замешкались, не зная, куда деть букет, но капитан Харбо взяла цветы и держала их, пока мы стояли, взявшись за руки, и смотрели друг другу в глаза.

- Джеймс, - начала Лиз. - Я даже не знаю, как начать. Я полагалась на твою силу много раз, гораздо больше, чем ты знаешь. Меня поддерживала твоя преданность, твоя выносливость, твоя способность откусывать от мира все большие и большие куски и потом отращивать челюсти, чтобы прожевать их. Мне плохо даются красивые слова. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты — самый прекрасный человек на свете, и я буду любить тебя и заботиться о тебе и буду твоим другом, пока жива. Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, моя душа - твоя.

Ее глаза были такими зелеными, что мне захотелось нырнуть в них и остаться в глубине.

Джеймс? - напомнила Харбо.

- А?…

- Вы хотите что-нибудь сказать Лизард?

Я с трудом проглотил ком в горле.

- М-м. - Я моргнул, чтобы смахнуть слезы с глаз. - Лиз… я люблю тебя так, что едва могу говорить. Я словно в красном тумане. Я не могу обещать тебе ничего, что бы уже не отдал тебе. Но я могу повторить еще раз. Ты — моя сила. Ты - моя жизнь. Ты - место, куда я возвращаюсь, когда мне необходимо вспомнить, что радость, красота и смех по-прежнему существуют. Твоя любовь освежает мою душу. Без тебя я - ничто. Обещаю тебе, что буду любить тебя и заботится о тебе и буду твоим другом, пока жив. Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, моя душа - твоя.

На этот раз капитан Харбо не вмешивалась, пока слезы не полились по щекам у нас обоих. Когда я взглянул на нее, то увидел, что у нее тоже глаза на мокром месте. Струнный квартет плавно перешел к восхитительно игривой версии "Оды к Радости" из Девятой симфонии Бетховена.

Капитан Харбо теперь говорила спокойно.

- Не существует власти на Земле, которая могла бы официально заверить ваши сегодняшние обеты. Сами ваши обеты и есть необходимая гарантия. В сущности, это единственная гарантия, которая делает супружество возможным.

Тем не менее необходим символ вашего выбора, чтобы весь мир знал, что вы его сделали. - Капитан Харбо кивнула, и один из стюардов вышел вперед с атласной подушечкой в руках. На ней лежали два сияющих золотых кольца. - Это подарок от "Фантазии", - улыбнулась Харбо. - Лизард, наденьте кольцо на палец Джеймсу и повторяйте за мной: "Я, Лизард Тирелли, беру тебя, Джеймс, в мужья".

- Я, Лизард Тирелли, беру тебя, Джеймс, в мужья.

Она медленно надела кольцо на мой палец.

- Теперь вы, Джеймс.

Я взял второе кольцо, поменьше, и поднес его к кончику ее пальца. В это мгновение я поймал ее взгляд. Лиз снова стала юной девчушкой. Если бы я мог удержать ее такой навсегда! Я проглотил комок в горле и как-то сумел выговорить:

- Я, Джеймс Эдвард Маккарти, беру тебя, Лизард, в жены.

И надвинул кольцо на средний палец ее левой руки.

Когда я поднял голову, то увидел, что капитан Харбо держит тонкий бокал и бормочет молитву, сначала на идиш, а потом по-английски:

- Благослови его, Господь наш Бог, что дает нам сок плодов винограда. Пусть, поделившись этим вином, вы разделите свою жизнь. Пусть эта чаша радости длится всю вашу жизнь и еще полжизни.

Первой отпила Лиз, потом передала бокал мне, и я тоже сделал глоток.

Затем я держал бокал, а она отпила из него, и она держала его, когда я сделал свой второй глоток. Потом мы осторожно переплели наши пальцы и держали бокал вместе, выпивая третий, и последний, глоток. Каждый должен был сделать три глотка. Допить вино до конца было моей обязанностью. На какую-то долю секунды я удивился: что бы это могло символизировать?

Капитан Харбо взяла бокал, завернула его в атласную салфетку и положила на пол между нами.

- Властью, данной мне по праву мудрости и закона, объявляю всем, что начиная с этого момента перед лицом Бога и человечества Джеймс и Лизард отныне муж и жена. - Она рассмеялась. - Сначала разбей бокал, Джим. Потом поцелуй жену.

Я сделал сначала то, потом другое. Стекло удовлетворенно хрустнуло под крики стюардов: "Мазлтов!" и "Л'хайм!"

Поцелуй длился целую вечность.

В данный момент для нас важно, что нервные симбионты/паразиты адаптируются во множестве земных организмов-хозяев. Их можно обнаружить в лошадях, крупном рогатом скоте, собаках, кошках, овцах, козах, свиньях и людях. Например, Сан-Францисское стадо инфицировано практически целиком.

Почти каждый постоянный член этого стада либо уже покрыт толстым слоем розовой шерсти, либо она начинает у него расти.

13. Обед

Дурак и его деньги могут получить столик в лучшем ресторане города.

Соломон Краткий

Если бы выяснилось, что капитан Харбо такой же хороший пилот, как и хозяйка, то я бы ни капельки не удивился, открыв наутро окно и обнаружив, что наш гигантский воздушный корабль плавно дрейфует над безлюдной поверхностью Луны, или над маковым полем Страны Оз, или даже над миром Тарзана из романов Эдгара Раиса Берроуза.

Если в двух словах, то вечер состоял из ошеломительных сюрпризов, следующих один за другим.

Началось с шампанского. Пробка выстрелила как из ружья, и вино, пенясь, полилось в бокалы. Стюард, занимавшийся напитками, элегантный черноволосый мужчина с седеющей бородкой, вежливо сообщил, что это "Солон-ле-Мениль" двадцатипятилетней выдержки - "великолепное вино из весьма капризного сорта винограда". На бирке с именем значилось что-то вроде Фауста, или Фейста[2] или чего-то в этом роде.

К тому времени, когда мы покончили с обязательными тостами, которых было немного - за нас, за корабль, - стюарды полностью переменили убранство стола. Теперь он был застелен золотой скатертью, мягкой и толстой, как слой масла, и накрыт на троих. Капитан Харбо подбодрила нас:

- Я взяла на себя смелость заказать небольшой праздничный обед. Никаких излишеств. Примите это просто как мой вклад в сегодняшний вечер.

Мы заняли места за столом. Стюарды усадили нас и положили на колени крахмальные салфетки. Приборы на столе выглядели произведением искусства. Донышки фарфоровых тарелок с позолоченными ободками были расписаны белыми розами. Столовое серебро сверкало, как звезды; с каждой стороны тарелки лежало по шесть предметов и еще два сверху. Хрусталь переливался голубыми искрами и звенел, как колокол. Ведерки со льдом обросли морозными шубами. В центре, разделяя нас, стояли свечи и белоснежные цветы. Цветы были повсюду.

Даже розочки из масла были украшены бледно-фиолетовыми лепестками, подчеркивающими его желтизну. Стюард зажег свечи, и освещение погасло, оставив слабое розоватое свечение. Я потянулся и взял Лиз за руку.

Капитан Харбо кивнула старшему стюарду. Я не заметил, чтобы он что-то сделал, но внезапно передняя стена сада исчезла, и мы повисли в воздухе, оказавшись наличном капитанском балконе на носу дирижабля. Мы с Лиз оба ахнули от удивления и восхищения. Перед нами расстилалось поблескивающее звездное небо. Освещенные луной облака проплывали в отдалении, как серебряные киты. Далеко внизу несколько раз круто изгибалась и исчезала в темноте сверкающая лента реки. Мощные прожектора неустанно прощупывали лучами джунгли. Мы были островом желтого света в небе, и на лесных кронах отражалось наше сияние.

Мы с Лиз переглянулись, наши широко открытые глаза блестели.

- Я даже не могла представить себе… а ты?

Я все еще сидел с открытым ртом.

- Черт возьми, вы, ребята, действительно умеете жить… - А потом я вспомнил о правилах приличия. - Спасибо. Это нечто.

Капитан Харбо позволила себе любезно улыбнуться.

- Мне казалось, что вам может понравиться. И… я думаю, вы заслужили это. Но на самом деле это вы оказываете нам честь. У нас бывает не так много людей, которым стоит показывать такое.

Обед длился часы. Или, возможно, целую вечность. Каждая перемена сопровождалась целым представлением, отдельным набором посуды и серебра, другим вином и бокалами для него. Даже бокалы были событием - высокие и узкие, плоские и широкие, глубокие и изящные. Я начал понимать, что означает обед из семи перемен. Каждая перемена обслуживалась соответствующим образом и в соответствующее время, чередуясь неспешно и красиво.

На закуску подали чудо из крошечных раковин гребешков в сладком розовом фруктовом соусе, которые нежились в объятиях сочных зеленых ломтиков авокадо. Тут же был французский паштет из гусиной печенки с трюфелями на тонких хрустящих тостах. Фейст, или Фауст, или как там его звали, открыл еще одну бутылку шампанского. На этот раз, по его словам, то была "Вдова Клико" - "Гран-Дам" двадцатилетней выдержки. Какой бы там дамой она ни была, она мне понравилась.

Капитан Харбо мило болтала с Лиз. Она обращалась к каждому из нас и сразу к обоим, как к супругам. Она заставила нас почувствовать, что мы муж и жена, почетные гости и члены королевской семьи - все одновременно. Я ощущал себя элегантным, как вино, которое мы пили, и пытался решить, можно ли чувствовать себя лучше. Но не мог. И перестал ломать себе голову.

Суп являл собой творение кондитера из охлажденной дыни с завитками из малинового варенья и маленькими розовыми цветочками, плавающими на поверхности. Я никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Это могли бы подать на десерт, и я не заметил бы разницы. Фауст откупорил охлажденную до точно такой же температуры бутылку пятидесятилетнего "Фехленер Зонненюр фейнсте Бееренауслезе". Он сказал, что это "настоящее вино, прекрасного цвета, средней бледности желто-золотистого" и что оно имеет "необычайно свежий цветочный букет и приглушенный острый аромат". Еще он сказал, что оно "элегантно". Лиз пригубила и согласно кивнула. Винцо было явно неплохое. Я тоже кивнул.

Беседа плавно перешла на тему о завтрашнем облете заражения Коари. С моего разрешения Лиз изложила капитану Харбо мои сегодняшние мысли насчет трансформации мандалы - и соответствующей трансформации восприятия, которую человечество тоже не должно сбрасывать со счетов. Капитан Харбо, казалось, была заинтригована и стала экзаменовать меня по сему предмету с неподдельным интересом. Но я не мог сказать ей больше того, что уже сообщил Лиз:

- Если бы мы знали, что это за трансформация, мы бы ее уже заметили.

- Но тогда позвольте задать вопрос. Допустим, вы правы. Собственно, я надеюсь, что правы. Но предположим, что трансформация восприятия произойдет и это откроет нам дверь к тайнам хторранской экологии. Что дальше? - Простите? Я не уверен, что понял ход вашей мысли.

Капитан Харбо пригубила вино и минуту наслаждалась его букетом. Когда она снова взглянула на меня, выражение ее лица стало еще более сосредоточенным.

- Вы считаете, что если мы поймем, как работают различные хторранские жизненные циклы, то сможем остановить заражение?

- Все зависит от того, что вы понимаете под словом "остановить". Я… Я не думаю, что мы когда-нибудь избавимся от него полностью. Не могу представить себе средство, с помощью которого можно было бы прочесать каждый квадратный метр планеты в поисках хторранских личинок и семян. Возможно, в будущем, но сейчас я не могу представить себе способ. Нет, не могу. Однако если вы подразумеваете держать под контролем или изолировать, тогда да, я верю, что это возможно. По крайней мере, хочу верить.

-Как?

Я вздохнул. Это крепкий орешек - один из тех., над которым и билось множество людей.

- Ну, военные решения - взрывай и жги - против биологического врага просто-напросто не работают. Значит… если мы собираемся держать его под контролем, то нам необходимо тоже какое-нибудь биологическое оружие.

- Например?

- Ну, если обнаружить какие-то жизненно важные биологические процессы, которые можно прерывать, то подойдет использование гормонов. Например, гормона созревания, или спаривания, или чего-нибудь в этом роде, что могло бы сбивать их с толку и не давать до конца созревать или спариваться. С земными насекомыми это получается. Может быть, удастся обнаружить или создать какой-то вирус - эквивалент ВИЧ или что-нибудь подобное. Если обнаружить ключевые организмы или найти их биологическую слабость, то можно… я не знаю. Как найти ахиллесову пяту у червя?

- Вы говорите о Хторре, словно это единое существо.

- Может быть, и так, - сказал я. - Мы должны учитывать каждую возможность. Может быть, любое существо в их экологии - лишь другая форма одного существа.

- Интересная мысль.

- Не такая уж и новая. Даже ведется постоянный ДНК-скриннинг для изучения такой возможности. Многие хторранские создания, похоже, имеют очень близкие генотипы. Мы по-прежнему наблюдаем за этим. Но как бы то ни было — я возвращаюсь к вашему вопросу, - вторжение не кажется мне случайным. Слишком хорошо все организовано. И слишком много новых организмов появляется почти из ниоткуда и всегда в то время, когда экология для них готова. Я думаю, тут что-то кроется. Мне кажется, что ключ к разгадке - в мандалах. Если мы найдем какую-то вещь, или существо, или вид, или процесс, или что бы то ни было, лежащее в центре всего, и если нам удастся выяснить, что это такое и как оно работает, и если мы каким-то образом сумеем нарушить эту работу, тогда, возможно, удастся разбить их экологию на составляющие и в дальнейшем не давать им объединяться в крупные опустошительные структуры, например гнезда-мандалы.

- А разве гнезда и в самом деле действуют столь уж опустошительно?

- По сравнению с отдельно расселяющимися видами, известными нам на сегодня, - сказать трудно. Но, по крайней мере, образуя мандалу, они собираются вместе. И похоже, мы начинаем видеть, что отдельные организмы намного менее опасны для человека в составе мандалы. В отличие от диких особей или стай. Возможно, мандала намного безопаснее бродячих червей, тысяченожек и волочащихся деревьев. Сказать трудно.

Мы ненадолго замолчали, пока официанты подавали салат - перед каждым из нас оказался маленький айсберг из хрусткой розетки салата-латука, какого теперь и не найдешь, а на ложе его листьев слоями красовались сочные красные помидоры, кружочки свежих огурцов, сочный нарезанный лук, и все это было приправлено острыми и кислыми травами, придававшими этому произведению кулинарного искусства явно китайский аромат. По краям тарелок лежали съедобные белые цветки.

Хлеб к салату подали трех сортов. Лично я нацелился на рогалики и сметанные лепешки. Масло было настоящее! Какое-то время мы не разговаривали, просто наслаждаясь запахами. Мы с Лиз по очереди восклицали, какие свежие овощи и сладкие помидоры с огурцами. Вино было старое, еще дохторранское - коллекционный белый "Совиньон" из Калинских погребов в округе Марин. Фауст сказал, что он прекрасно подходит ко всему, а с салатом просто восхитителен.

Я начал прислушиваться к его замечаниям и мотать на ус, что с чем надо пить.

Нас обнесли маленькими чашечками шербета из мускусной дыни, чтобы мы сполоснули небо, и потом подали рыбу - потрясающе оформленное блюдо сашими. Там были тонюсенькие ломтики тунца, постные и жирные, морской окунь, сладкий желтопер, морские ушки, гигантские разиньки и даже свежий лосось с таким острым ароматом, что им можно было порезаться! Я был слишком удивлен, чтобы спросить, откуда взялась свежая сырая рыба. Фауст налил нам по бокалу коллекционного шардонне "Роузмаунт Истейт Хантерс Вэлли" из Нового Южного Уэльса.

В ответ на мой вопрос: "У вас нет горячего саке?" - он лишь нахмурился и отрицательно покачал головой. Не исключено, что его передернуло.

Через некоторое время беседа снова вернулась к мандале. Капитан Харбо обратилась к Лиз:

- Как, по-вашему, будет выглядеть послевоенный мир?

Лиз покачала головой.

- Не могу даже представить. Или, возможно, не хочу. Вы заранее уверены, что мы найдем здесь что-то такое, что переломит ход войны и остановит расползание хторранской экологии? Надеюсь, вы правы. Но я думаю, что прав Джим. - Она потянулась и нежно пожала мою руку. - Я не верю, что мир когда-нибудь совершенно освободится от хторран. Не верю, что люди когда-нибудь перестанут сражаться с червями. Так что, скорее всего, сохранится состояние приглушенной войны: Я не верю…

Она оборвала себя на полуслове, взяла бокал с водой и долго пила. Потом аккуратно поставила бокал обратно на стол, и почти в тот же момент вперед шагнул стюард, чтобы наполнить его снова. Лиз снова потянулась за бокалом и стала вертеть его в пальцах, задумчиво глядя, как меняется мозаика из кубиков льда в воде, словно оценивая картину, стоявшую перед ее мысленным взором. Мы с капитаном Харбо терпеливо ждали.

Наконец Лиз сделала еще глоток.

- Это настолько просто, что мы считаем это само собой разумеющимся. Чистая вода. - Потом, вспомнив, где мы находимся, она снова взглянула на капитана Харбо. - Вы хотите знать правду? Я военнослужащая. Мне известно, какую позицию занимает армия. Мы взрываем, сжигаем и не допускаем мысли о поражении. Кастер не был побежден, как вы знаете. Убит, но не побежден. Это одна точка зрения. Другая - и это только личное ощущение - заключается в том, что мы можем найти способ сосуществовать с Хторром, потому что другой жизни не будет. - А потом она добавила: - Простите. Наверное, это очень неприятная мысль, а сегодня у нас необыкновенный вечер.

Капитан Харбо не обратила внимания на последние слова Лиз и повернулась ко мне.

- А вы разделяете такую точку зрения, Джим?

Я слегка пожал плечами, покачал головой.

- Не знаю. - И снова сжал руку Лиз. - Но я знаю, что верю в наше будущее. Должен верить. Иначе какой смысл жениться?

Лиз слабо улыбнулась, расстроенная разговором, но спустя несколько секунд снова расслабилась.

Капитан Харбо не отводила от меня пристального взгляда.

- Каким образом, по-вашему, люди смогут сосуществовать с Хторром? - спросила она.

- Не знаю, - спокойно ответил я.

Мне и в самом деле не хотелось фантазировать. Джейсон Деландро и его племя сводили мое видение проблемы исключительно к отрицательной ее стороне, но сейчас не время и не место ворошить эту историю. Правда заключалась в том, что мы действительно знали недостаточно. Нам было известно, что в мандалах живут люди. Это показала аэрофотосъемка. Но мы не понимали, как живут. Или зачем. И поэтому я ответил так:

- Считаю, что это один из наиболее важных вопросов, которые мы надеемся решить в данной экспедиции, мэм. У нас мало информации. До сих пор никто не изучал этот вопрос по-настоящему, частично потому, что это казалось… ну, пораженчеством. Однако все больше и больше людей - умных людей, как вы, - начинают задавать этот вопрос. Таким образом, я думаю, настало время заняться им всерьез.

Похоже, мой ответ удовлетворил капитана Харбо, и она сделала знак, чтобы Фауст подал следующее вино. Мне это казалось декадентством, но Лиз явно наслаждалась. Теперь настала очередь белого бургундского, десятилетней выдержки "Домендела Романе-Контэ Ле Монтраше". Капитан Харбо явно гордилась им. На Лиз оно тоже произвело большое впечатление. Очевидно, она знала толк в винах. А я был просто ошеломлен. Еще никогда я не пробовал такого густого мягкого вина с ароматом спелой древесины. Я даже не подозревал о существовании такого вкуса. Когда я сказал об этом Фаусту, он кивнул и ответил:

- Да, можно описать и так. Но правильнее было бы сказать, что это вино имеет мягкий и в то же время сложный привкус фруктов, дерева и кремня, который держится во рту часами.

В его устах это звучало, как стихи. Интересно, нет ли у него на ладонях мозолей от постоянного открывания пробок?

После еще одного шербета, на сей раз ананасового с лаймом, официанты вынесли поднос с жарким. Мы начали с жаренных на мескитовых поленьях перепелов под медовым соусом, продолжили сочными котлетами из новозеландского барашка в мятном желе, плавно перешли к таким тонким ломтикам ростбифа, что корова, скорее всего, отделалась только царапинами - встала и пошла на следующий день после операции, - и закончили медальонами шатобриана под беарнским соусом, таким сложным, что его сопровождала родословная. Прицепом шли тарелки с аккуратным, мелким молодым картофелем, молодой кукурузой, свежим горошком и зеленым сладким картофелем, тушенным в масле и сверху посыпанным сахаром, корицей, изюмом и орехами пекан. Под барашка и говядину Фауст налил "Шато Мутон-Ротшильд" двадцатилетней выдержки, загадочно темное и восхитительно красное. На мой вопрос: "Оно так же хорошо, как лафит "Ротшильд"?" - он лишь прищурился и фыркнул. Я решил держать язык за зубами, не мешать его работе и сосредоточиться на своей, которая в данный момент заключалась в изощренных движениях ножа и вилки.

На десерт - Лиз едва не свалилась со стула и закричала, увидев его, - подали влажно блестевший шоколадный торт со сладкой корочкой толще кровельной дранки, мороженое с черным шоколадным кремом, классическое французское шоколадное мороженое с таким содержанием жира, что в Калифорнии его запретили бы, шоколадный мусс а-ля Бульвинкль, облитый взбитыми сливками и обсыпанный хрустящими шоколадными иголочками, фрукты в шоколаде, землянику, дольки апельсина, вишни и персики) и в довершение всего - невероятных размеров вазу, доверху заполненную шоколадными трюфелями со светящимися голографическими картинками, выдавленными на них.

А по краям снова цветы, разнообразные сыры, фрукты, шербеты, которые должны были служить прокладками. Глаза у Лиз остекленели. Я был ошеломлен, ошеломлен и еще раз ошеломлен. Какие бы волнения ни испытывал любой из нас за этим столом ранее, все они были смыты потрясающим каскадом шоколадных чудес, которые кондитер гордо подкатил к нам. Фауст открыл бутылку тридцатилетнего "Шато д'Икем". Оно содержало столько сахара, что по вязкости приближалось к сиропу. Между нами говоря, я предпочел бы полить им блины. Но все-таки у меня хватило соображения не ляпнуть это Фаусту.

А потом, неожиданно - появился кофе!

Горячий кофе! Настоящий кофе! Из колумбийских зерен! Свежемолотых! Я вдыхал запах, как память золотого века! Здесь, должно быть, разместилось местное отделение рая! Аромат был такой густой, что по нему можно было залезть наверх. Я застонал, когда Шон наливал его в чашечку из турки.

Поднимающийся пар извивался в восхитительнейших корчах восторга. Я даже не помнил, сколько времени обходился без этого густого насыщенного аромата.

Боялся попробовать его - просто смотрел в изумлении.

- Пейте, - подбодрил меня Шон. Он улыбался, словно принес рождественский подарок.

Медленно, обеими руками, я поднял чашку и держал ее перед собой, вдыхая невероятный забытый запах. Наконец отпил первый глоток и чуть не потерял сознание от глубины ощущения.

- О да! - ликующе воскликнул я. - Да!

Лиз меня понимала. Она слизывала шоколад с пальцев в забавном приступе жадности.

- М-м, это даже лучше секса, - решила она и тут же покраснела.

- Вечер еще не закончился, - заметил я. - Не делай поспешных выводов.

- Ты посмотри на нас, - засмеялась она. - Мы ведем себя как дети.

- Мы ведем себя как поросята.

- И-и-и, и-и-и, - согласилась Лиз.

Капитан Харбо держалась так, словно смерть от переедания шоколада была на борту обычным делом.

- Не стесняйтесь, - подбодрила она. - Там, откуда это взялось, еще много. - Но мы-то с Лиз не сомневались, что она заказала эту роскошь специально в качестве свадебного подарка. - Я боюсь, - конспираторски зашептала она, - что вас отсюда не выпустят, пока вы не отведаете от каждого десерта на тележке. - И еще больше понизила голос: - Генри очень обидчив.

Вот он, тот, что держит большой тесак.

- Вы суровый бригадир, леди, - рассмеялась Лиз. - Так мы пробудем здесь всю ночь.

Капитан Харбо похлопала ее по руке.

- Все мое время и весь шоколад - ваши. Сегодня ваша свадьба.

От нее требовались только эти слова. Неожиданно Лиз расплакалась.

- Это самая лучшая свадьба из всех, какие у меня были.

Она шмыгнула носом и заморгала. Потом смутилась.

Фауст поставил перед нами два больших, суженных кверху бокала для бренди.

- Простите, - всхлипнула Лиз, махнув рукой. - По-моему, я пьяна.

- Надеюсь, что так, - заметил Фейст, или Фауст, или кто он там был, с невозмутимым видом. - Иначе весь вечер пошел бы насмарку.

Когда Лиз наконец перестала смеяться - и плакать, - она в последний раз вытерла глаза и воскликнула:

- Ой! Ой! Пожалуйста, не смешите меня больше. Я не выдержу.

Фауст поставил откупоренную бутылку на стол и сказал:

- "Наполеон", выдержка шестьдесят лет. Это бренди вполне подходит для рюмочки на ночь.

Мы с Лиз ошеломленно уставились друг на друга.

- Подходит? - переспросила она. - Вы преуменьшаете. Я не представляю себе, что может быть лучше.

Я могу, - сухо заметил Фауст. - Я должен был подать "Ниерштайне Клостергартен Сильванер унд Хюксельребе Трокенбееренауслезе" урожая 1971 года вместо "Шато д'Икем" к шоколаду. Увы… - Он вздохнул и посмотрел так, словно просил прошения. - Было разлито всего двести пятьдесят бутылок этого отборного сухого вина, и последнее мы подали императору Японии. Я не уверен, что он смог оценить его, однако… в дипломатических интересах… ладно, не обращайте внимания. Каждый старается как может.

И он удалился.

Мы с Лиз больше не могли сдержаться и расхохотались ему вслед. А потом посмотрели на капитана Харбо.

- Спасибо вам, спасибо и еще раз спасибо за обед - и развлечение. Он изумителен!

- Он адекватен, - поправила капитан Харбо. - Я и сама думаю, что ему не следовало упоминать этот "Трокенбееренауслезе", но… в наше время так трудно найти хорошего помощника. - Она говорила это совершенно серьезным тоном, но в ее глазах мерцал озорной огонек. - Я собираюсь оставить вас одних. Это ваша первая брачная ночь. Наслаждайтесь видом сколько хотите.

Когда пожелаете вернуться в свою каюту, Шон проводит вас. Если понадобится что-нибудь еще, позвоните в этот колокольчик. Пошли, Генри. Обещаю, что генерал Тирелли не нанесет оскорбления твоему шоколадному буйству. Возможно даже, тебе придется отвозить ее в каюту на тележке.

Когда они ушли, я посмотрел на Лиз.

- Потрясающая леди.

- Ты тоже заметил, да? Открой-ка рот. Попробуй вот это…

- М-мф. С-см-т. Гм-мд… - После долгих секунд смакования я произнес: - Ты была права. Я только что пережил свой первый оральный оргазм.

Чуть в стороне от веранды виднелись три ступеньки, ведущие вниз, к уединенной скамейке, на которую мы и сели, допивая кофе и глядя в темную амазонскую ночь. Лиз положила голову на мое плечо, и мы просто отдыхали, отдавшись приятному чувству, оставшемуся от фантастического вечера.

- Я даже не представляла, что можно получить такое удовольствие не раздеваясь, - сказала Лиз.

- Как ты думаешь, почему они все это устроили? - спросил я.

Лиз ответила не сразу. Она знала ответ, просто ей не хотелось говорить об этом.

- Я думаю… Думаю, что им просто хотелось разделить наше счастье.

Вокруг не так уж много счастья. То маленькое, что случилось здесь, должно быть разделено.

- М-м. Но это - это сверхубийственно.

- Сверхубийства не существует. Мертвый он и есть мертвый. - Она уютно прижалась ко мне.

- Интересно, не было ли здесь чего-то большего?… - сказал я. - По-моему, все они боятся, что наступает конец. И таким способом отметили это. Отпраздновав собственное величие.

- Я не жалуюсь, - прошептала Лиз. - Мы заслуживаем этого.

- Честно говоря, моя сладкая маленькая шоколадка, мы действительно заслуживаем. Ты и я, возможно, являемся последней надеждой человечества сохранить то, что когда-то было на этой планете великим. Мы те, кто может переломить войну. Я думаю, они помогли нам очень сильно прочувствовать, за что мы сражаемся.

- Ну, тогда они преуспели, - с наслаждением вздохнула она. - Но мне не нравится, что в твоих устах это звучит так серьезно.

- Это и есть серьезно. Зато теперь я видел, что ты можешь сделать с целой тележкой шоколада. Леди, вы убьете любого, кто встанет между вами и шоколадным мороженым.

Лиз презрительно фыркнула:

- Неправда. Сначала я предупреждаю.

Я обнял ее покрепче.

- Я обещал тебе шоколад. Ты обещала мне детей. Надеюсь, что все наши обещания будут сбываться так же легко.

Лиз снова погрузилась в молчание. Бывали моменты, когда она замыкалась в собственных мыслях. Я знал, что есть вещи, которыми она, наверное, никогда не поделится со мной, но так и должно быть. Однако если она делилась, то делилась до конца.

- Завтра будет длинный день, - сказала она. - Нам предстоит масса работы.

- Большей частью она будет заключаться в ожидании, - заметил я. - Все оборудование готово. Каждый знает, что ему делать. Тебе и мне в основном придется стоять и смотреть, хорошо ли мы подготовили людей к работе. Мы вступим в дело только в том случае, если что-то пойдет не так.

Сказав об этом, я тут же пожалел. Мне не хотелось даже предполагать такое.

Но все оказалось в порядке. Лиз просто пожала мне руку, как бы утешая.

Потом села прямо и сказала:

- Наверное, нам надо принять перед сном что-нибудь отрезвляющее.

Я искоса взглянул на нее. Хватит на сегодня экспериментов с отрезвляющим.

- Если мы это сделаем, придется, вероятно, заниматься весьма причудливым сексом.

- Хорошо, - согласилась она. - Я буду хористкой, а ты датским догом.

- Нечестно. Ты всегда хочешь быть хористкой…

Несмотря на другие проявления, ясно, что нервные паразиты прежде всего - симбионты гастропод. Гастропода предоставляет симбионту среду, пригодную для его роста, а сеть симбионтов внутри гастроподы создает дополнительные сенсорные входы в примитивный мозг животного.

Некоторые исследователи считают, что без дополнительных сенсорных связей, которые обеспечивает сеть симбионтов, гастроподы станут не более чем безмозглыми слизнями, не способными контролировать даже собственные отправления. К сожалению, существует очень много аспектов физиологии гастропод, которые до сих пор недостаточно исследованы и поняты, так что совет безоговорочно согласиться с этим тезисом будет плохим советом.

Читатель должен помнить об этом при чтении последующих разделов.

14. В курятнике

Высшее проявление творчества - это изобретение новой разновидности секса.

Соломон Краткий

Я проснулся, чувствуя себя намного лучше, чем, возможно, заслуживал.

Честно говоря, просто превосходно. Мягко, шелковисто. А?…

Что-то случилось с простынями. Ощущение было такое, словно я одет…

Я поднял одеяло и посмотрел.

Да, так и есть.

Однако минуту. Как это могло случиться?

Я был одет в голубую ночную рубашку Лиз. Длинную. Из натурального мягкого шелка. Я почувствовал себя ужасно. Она была надета задом наперед.

Этикетка оказалась на моем горле. Я представлялся себе полным идиотом, и в то же время настроение было невероятно приподнятое. Помимо воли я рассмеялся. Интересно, это и есть ощущения извращенца? К такому можно привыкнуть.

Я выполз из-под одеяла и растянулся на спине, вспоминая, усмехаясь и отсутствующе улыбаясь в потолок. Погладил сквозь мягкую ткань свой напрягшийся член. Я думал о моей жене, моей любовнице, матери моих детей…

Сначала ночная рубашка была на Лиз. Честное слово. Она знала, что я люблю смотреть на нее в возбуждающем нижнем белье, - и любила надевать его.

Она говорила, что в нем она чувствует себя хорошенькой. Я начал понимать, что она имела в виду. Прошлой ночью была… потеха. Удивительная и смешная.

Неожиданная и восхитительная.

Когда она вышла из ванной, я уже лежал в постели, ничего не подозревая, поджидая, листая брошюру с инструкциями, не то чтобы вчитываясь - даже не рассматривая рисунки. Сначала я даже не поднял головы, просто повернулся и, положив книжку на ночной столик, выключил ночник. Но потом до меня дошло, что она не двигается. Я поднял глаза и увидел, что она ждет, когда я на нее посмотрю.

Лиз стояла в двери ванной с распущенными волосами, рассыпавшимися по ее плечам, окруженная нежным персиковым ореолом. Специально обработанная ткань ее рубашки светилась и переливалась, как радуга. Еще более яркой радугой сверкали волосы. Высокая и гибкая, Лиз казалась золотистым ангелом, от коего исходило неземное сияние.

Усевшись в кровати, я ошеломленно смотрел на нее. Она подошла к открытой стеклянной двери балкона. Прохладный и сухой ночной бриз пахнул свежей зеленью. Сладкие испарения джунглей поднимались от крон деревьев и окутывали беззвучно плывущий по небу корабль. Воздух вокруг нас слабо светился отблеском прожекторов дирижабля, у ночи был золотой сотенок. Мы плыли в промежутке между темными джунглями и светлыми облаками. Янтарные лучи полной луны, вышедшей из-за далекого горизонта, косо падали через окна, окутывая все шелковой паутиной.

- Если бы мы могли плыть так вечно, - сказала Лиз. - Просто уплывать за пределы мира в бесконечное небо. Навсегда…

Она вглядывалась в ночь, словно видела свою самую сокровенную мечту.

Потом наконец снова повернулась ко мне. Быстрым, чисто женским движением откинула волосы со лба, пригладила их рукой. Ее запястье было таким тонким, пальцы такими изящными; вся она была ангельски прекрасна.

- Знаешь что? - неожиданно сказала она.

- Что?

- Ты милый. - Ее лицо осветила улыбка.

Я не знал, что ответить. Горло вдруг сдавил спазм. Поэтому я просто сглотнул и позволил себе понежиться в захлестнувшей меня волне смущения и счастья.

Она подошла ко мне, как восхитительное видение, как богиня из сновидений. Ее глаза сияли. На лице отражалась удивительная смесь невинности, радости, чистоты, здоровья, доброты и старомодного вожделения. Я точно знал, кого она мне напоминает…

- Ты ведь голубая фея, да? - прошептал я.

- Я то, что ты хочешь во мне видеть, - с хрипотцой прошептала она.

- Я не могу говорить неправду, - медленно произнес я. - Увеличивается у меня не нос.

Генерал Лизард Тирелли, самая прекрасная женщина, которую я когда-либо знал, или любил, или поклонялся, стащила с меня легкое летнее одеяло, обнажив мое голое тело и полную меру моего влечения к ней.

- М-м, - с восхищением протянула она. - Это явно десять.

- Ну, не совсем. В действительности всего лишь семь, но работают они, как все десять.

Она рассмеялась, забравшись ко мне в постель.

- Почему ты не позволяешь мне быть судьей?

- О? Меня оценивают согласно рейтингу?

Я повернулся на бок, опершись на локоть, чтобы смотреть на нее.

Она с наслаждением вытянулась, медленным грациозным движением разгладив на себе ночную рубашку.

- Квалифицируют согласно рейтингу, - поправила она. - Сегодня финал.

- Ясно, - сказал я. - Пусть лучше это будет не финал, а старт.

Я сполз к ее ногам и приподнял рубашку, оценивая открывшееся мне зрелище. Под любым углом зрения она была неотразима.

- Ну-ка, что там у нас?

В ночной рубашке хватало места для двоих. Я начал в шутку заползать в нее. Одно цеплялось за другое, и…

- М-м-м, сделай так еще раз. И я гарантирую, что ты достигнешь промежуточной отметки.

- Угу. Я не намерен останавливаться. И не собираюсь оставлять никаких отметок. По крайней мере, там, где они заметны.

- М-м-м, - повторила она. - Я ожидаю, что ты уделишь самое пристальное внимание всем деталям… по пути наверх.

- Я уже наверху. Привет. - Просунув голову в широкий вырез ночной сорочки, я поцеловал ее в нос, в губы и подбородок. - Нам здесь просторно, не так ли? - Я специально ее выбрала, потому что в ней хватает места и для моего дружка.

- Я очень дружелюбен, - отпарировал я.

Она повернулась, чтобы получше нацелить моего дружка.

- Это намного больше, чем обычное дружелюбие, - заметила она. - Это восторг.

- Я в полном восторге от…

- М-м, лучше бы тебе быть в восторге в…

Мы устроились поудобнее в объятиях друг друга, она расправила рубашку вокруг нас, и потом в течение какого-то времени ни один не мог сказать ничего вразумительного. Кровать энергично покачивалась, и то, что происходило внутри ночной сорочки, вызывало массу восторженного хихиканья и простодушного удивления.

Позже… когда мы плыли над землей умиротворения, ночная рубашка по-прежнему обволакивала нас чувственной амниотической оболочкой. Я принялся зачесывать ей волосы назад, убирая их с глаз и подбородка, чтобы видеть линию ее шеи, нежное горло и дальше - до изгибов грудей. Мы лежали обнявшись, в то же время оба удивительно расслабленные, и по очереди вздыхали, благодарно и блаженно. Ее щеки были мокрыми от слез радости.

Она дотронулась кончиком пальца до моего носа.

- Ты не забыл сказать Богу: "Привет"? - проказливо спросила она.

- Ага - на обратном пути.

- Я тоже. Я сказала спасибо. За то, что мне позволено провести это время с тобой. За этот подарок. Я никогда не думала, что снова буду такой счастливой.

И я никогда не думал, что буду таким счастливым - когда-нибудь.

Закрыв глаза, я зарылся лицом в ее шею, ее волосы, вдыхая ее восхитительный запах.

Неожиданно Лиз схватила меня, перекатила на спину и начала выползать из рубашки.

- Что ты делаешь?

- Постережешь мое местечко? - Прежде чем я успел ответить, она сказала:

- Ладно, не беспокойся, я помечу свое место. Где тебе оставить засос? Не бойся, я буду бесстрастной, как гермафродит.

- Это не засос…

Она прервалась только для того, чтобы сказать: "Мне все равно", - и продолжила свое занятие. Я корчился в экстазе. Внезапно она остановилась.

- Ну вот, теперь у тебя есть кое-что, чтобы не забывать меня. - И выползла из-под подола ночной рубашки со злодейской ухмылкой.

- А? Что ты говоришь? - Кажется, я потерял сознание, когда кровь отлила от мозга.

Она рассмеялась и пошлепала в ванную. В мягком лунном свете она казалась привидением. У нее были самые длинные ноги. Она была высокая, атлетически сложена, выше меня ростом и почти такая же мускулистая, как и я.

И при этом - сексуальна.

Мне нравилось быть в постели с человеком, который не боялся и не стеснялся возвращать ласки. Я любил ее агрессивность, ее энтузиазм и готовность трудиться сразу за двоих, которой она делилась только со мной.

Только с Лиз я мог полностью расслабиться и позволить кому-то еще контролировать ситуацию, не ощущая при этом опасности. Осознание того, как сильно я ее люблю, захлестывало меня волнами, накатывающими одна за другой.

Может быть, поэтому нам было так хорошо вместе.

Иногда это был даже не секс, а борцовский матч. Она любила быть сильной, а я любил ее такой - обволакивающей и сильной. Я растворялся в ее физическом превосходстве. А иногда бывало наоборот, и я становился суперменом, скользящим на серфе по огромной розовой волне океана женственности, проваливаясь и взлетая на крутых "русских горках" потрясающего секса, мощный и сильный, стремящийся вперед сквозь влажный экстаз, словно ревущий дракон, пока мир не взрывался вокруг нас обоих. А иной раз была просто… нежность. Молчаливая, без единого слова… просто

тихое пространство между нашими глазами. Стояла тишина, потому что ничего не надо было говорить. Когда я смотрел в ее глаза, мир исчезал. Исчезали различия между мужчиной и женщиной. Исчезал секс. И все те глупые роли, которые мы вынуждены играть. Все это существовало где-то еще. А мы становились половинками нашего "я".

Когда Лиз вернулась, она не стала забираться ко мне в рубашку, а просто скользнула под одеяло, прижалась ко мне и, обвив меня своими длинными гибкими ногами и руками, замурлыкала:

- Отдать тебе рубашку?

- Нет, мне и так удобно. А тебе?

Я слишком хорошо чувствовал себя, чтобы пошевелиться. Мне не хотелось вылезать из рубашки.

- Со мной все прекрасно.

Некоторое время она нежно поглаживала меня, ее рука скользила вверх и вниз по моему бедру, спине, боку.

- Тебе хорошо.

- Тебе тоже.

- Твоя кожа как шелковая, - хихикнула она.

- По-моему, это полагалось бы сказать мне, - возразил я.

- А может, какому-нибудь из твоих мальчиков?

- О, даже так? - сказал я. Это навело меня на одну мысль. - Эй, у меня к тебе вопрос.

Мой тон был достаточно серьезен, чтобы движение ее руки вниз по моему телу остановилось. Я поднес ее руку к своему лицу, чтобы поцеловать кончики ее пальцев.

- Что? - спросила она.

Какая разница между половым извращением и чувственностью?

- Очень простая, - ответила Лиз. - Перо чувственно. А целая курица - это уже извращение.

- Да, но как узнать, когда переходишь грань?

Она задумалась. Отвела глаза, словно надеялась найти в пространстве бегущую строку с подсказкой, но явно ничего там не увидела.

- Я не знаю. Не думаю, что это вообще можно заметить, пока не перейдешь. - И потом добавила: - Мне все равно. Я люблю заниматься извращениями с тобой.

- Значит, мы извращенцы?

- По-моему, да. Мне кажется, что мы опустошили целый курятник. С тобой все в порядке?

Ответ был очевиден для нас обоих. Но тем не менее я заявил:

- Даже не могу представить себя говорящим тебе "нет". Что бы ты ни захотела, дорогая, мой ответ будет: да. Мне нравится заниматься половыми извращениями с тобой.

- М-м-м-м, - одобрительно промурлыкала Лиз и обмякла в моих руках. - Отлично. Давай поизвращаемся еще немножко.

В конце концов мы исчерпали до конца свои силы и заснули. А потом было утреннее солнце, золотое и бодрящее, заливавшее комнату нестерпимо ярким светом. Лиз вышла из ванной обнаженная, вытирая полотенцем волосы.

- Доброе утро, соня.

Я зевнул и оглянулся вокруг в поисках своих часов.

- Который час?

Не беспокойся, Шон перенес все наши встречи на полдень.

- Почему ты меня не разбудила? - спросил я, сев на кровати, скрестив руки на груди, стыдясь показаться ей в своей/ее ночной сорочке. Потом понял, что я делаю, и, смутившись, опустил руки. Она засмеялась.

- Ты выглядел таким хорошеньким, когда спал в ней, что мне не хотелось тебя будить. - Она подошла к кровати и поцеловала меня, только слегка мазнув губами. Я схватил ее за руку и повалил на себя.

- У меня возникла идея, - сказал я. - Если ты пообещаешь не кричать об этом во все горло, я покажу тебе, как сильно могу высунуть язык.

Насмеявшись вдоволь, она обняла меня и поцеловала - на этот раз как полагается. Она прижималась ко мне и целовала меня до тех пор, пока последняя капля крови не отлила от моего мозга. Полотенце упало на пол, забытое, а она легла в постель рядом со мной, и мы обвились вокруг друг друга. Какое-то время говорили только наши пальцы.

- У нас есть время?

- Молчи и целуй меня.

Я подчинился превосходящей силе. Ну, превосходящей идее, во всяком случае. После еще более продолжительного молчания мы остановились, чтобы отдышаться.

Вот теперь я могу ответить на твой вопрос.

- Какой?

- Помнишь, однажды ты спросил, почему я люблю тебя?

- Я очень боялся за тебя. За нас.

- Не бойся, - сказала она, радостно пришпилив меня к кровати. - Потому что теперь я наконец знаю ответ. На стоящий ответ. Ты готов? Я назову истинную причину, почему так сильно люблю тебя, мой сладкий маленький мальчик в мамочкиной ночной рубашке. Частично потому, что мне нравится, как ты краснеешь, но в основном потому, что с тобой лучше играть, чем с кем бы то ни было.

Я ошеломленно уставился на нее.

- Ты не шутишь?

- Нет, не шучу. - И она поцелуем поставила точку. - Ты не боишься и не стыдишься. Ты так же сильно любишь играть, как и я. - Она застенчиво улыбнулась. - Иногда у меня возникают глупые, извращенные желания — они ничего не значат, но мне все равно хочется их удовлетворить. Ты единственный мужчина из всех, кого я знаю, который хочет разделить их со мной. Ты прелесть, Джим, потому что не боишься показаться глупым. Поэтому я тоже могу быть глупой рядом с тобой. А кроме того, ты выглядишь лучше меня в моей ночной сорочке.

- Нет, хуже, - возразил я. - На тебе она оттопыривается в двух местах, а на мне только в одном.

- Это дело вкуса, - сказала Лиз, и по какой-то причине это показалось нам таким смешным, что мы начали смеяться и не могли остановиться.

Мы хохотали так сильно, что едва не задохнулись. Пароксизм веселья унес нас безнадежно далеко. Каждый раз, когда кто-нибудь останавливался, чтобы перевести дыхание, смех другого снова заражал обоих. Она лежала на мне и ничего не могла поделать с собой, а истерические спазмы накатывали на нас волна за волной. Мы смеялись, хихикали, хохотали, икали, задыхались, изнемогая от беспричинного смеха.

А потом, когда мы наконец пришли в себя, не имея даже сил отдышаться, я глупо ухмыльнулся и сообщил:

- А знаешь, мне нравится в твоей рубашке.

- Я имел в виду сразу обе причины.

- Мне тоже нравится в моей рубашке.

Она позволила своим пальцам заняться исследованием, они прошлись вниз и вверх, потом внутрь, пока она не обнаружила единственную часть моего тела с гладкой кожей и ласково проследила ее по всей длине. Ее пальцы были как бархат.

- Если ты будешь продолжать стоять на своем, - простонал я, - мне придется вылезти из рубашки.

- Если ты будешь продолжать стоять, - со значением заметила Лиз, - то мне придется влезть в рубашку.

- Давай! А ну-ка рискни!

И она рискнула. И я рискнул. Мы оба рискнули. Целых два раза.

Потом Лиз заказала завтрак прямо в постель. Его принес Шон. Свежие яйца, взбитые с маслом! Апельсиновый сок! И настоящий кофе! Подарок от капитана. Шон показал себя безукоризненным джентльменом. Он подавал еду, не замечая моего наряда. Возможно, ему доводилось видеть гораздо больше; чем я мог себе представить. Но я был слишком хорошо воспитан, чтобы спросить.

Он, впрочем, намекнул, что рубашка надета задом наперед.

- Лучше, если этикетка будет сзади. Позовите меня, когда потребуется еще что-нибудь.

Лиз сумела удержаться от смеха, пока дверь за ним не закрылась. А потом едва не прыснула кофе на одеяло.

- О господи, - задохнулась она. - Ну и репутация у тебя будет.

- В тебе говорит ревность, - фыркнул я. - Как ты думаешь, в розовом я был бы таким же хорошеньким?

"Горячее кресло", передача от 3 апреля (продолжение):

РОБИНСОН…Хорошо, доктор Форман. Давайте вернемся к этой вашей "сердцевинной группе". Хторранское заражение - идеальное прикрытие для ваших замыслов. У вас же есть секретный план, не так ли?

ФОРМАН. Если я вам скажу, каким же он будет секретным?

РОБИНСОН. Ага!

ФОРМАН. Это шутка, Джон. Вы помните, что такое шутки, а?

РОБИНСОН. Но у вас все-таки есть секретный план, не так ли?

ФОРМАН. Это никакой не секрет. Просто план.

РОБИНСОН. А?…

ФОРМАН. Секретный план заключается в том, что нет никакого секретного плана. Сердцевинную группу интересует не власть, а операционный контекст. Если я могу позволить себе маленький каламбур, то контекст - это текст и все остальное тоже.

РОБИНСОН (бросает скептический взгляд в камеру). Кончайте трепаться, док. Если хотите поговорить о том, как сражаться с червями, я к вашим услугам. Но когда вы начинаете толковать о контекстуальных сферах сознания, я просто засыпаю. Все, что вы говорите, по сути сводится к одному: нам не победить червей, пока мы не выработаем правильного мировоззрения. Вы используете это как предлог, чтобы исподволь влиять на выборных лиц, принимающих решения. Ладно, хотел бы я знать, кто выбирал вас?

ФОРМАН. Вот оно! Вам мешает скептицизм. Вы продолжаете считать, что находитесь вне сферы самосознания. Вы не осознаете, что вы, и ваше шоу, и наша дискуссия - все это составные части процесса. Потому и ведете себя так, словно не несете ответственности за все остальное, что происходит в этой сфере самосознания.

РОБИНСОН. Перестаньте, перестаньте сейчас же - помните, о чем мы договорились? Если вы собираетесь жить на этой планете, то должны говорить на нашем языке. А сейчас вы что сказали? Можете перевести это на нормальный человеческий язык?

ФОРМАН. Виноват, я все время забываюсь. Прошу прошения, что переоценил ваш интеллект. Давайте немного помедленнее. Представьте себе круг, хорошо? Смотрите, для вас я рисую его в воздухе. Проводя линию, человек делает различие. Отделяет одну совокупность понятий от другой совокупности понятий.

Как только вы провели линию, вы начали сортировать: эти идеи будут по эту сторону от нее, внутри круга, а эти останутся за его пределами. Теперь все, лежащее внутри данной области, является составными частями процесса победы над хторранским заражением и восстановления Земли, а все вне ее к этому не относится. Вы реагируете на нашу дискуссию так, словно находитесь за пределами круга, но это не так. Вы - в том же самом круге, что и все мы, потому что тоже хотите поражения хторран и восстановления Земли, даже если считаете меня шарлатаном и болтуном. Так что мы спорим в действительности не о различиях, Джон, а о том, как найти что-то общее, чтобы действовать заодно.

РОБИНСОН. Остроумно. Хорошо, у вас есть круг, битком набитый идеями. Что будет, если я приду в этот ваш круг со своей идеей, которая покажется вам неподходящей? Меня "отсортируют", как Дороти Чин, верно? ФОРМАН. Это не мой круг. Это наш круг. Он принадлежит всем нам. Я не могу отсортировать вас, вы сделаете это сами. Смотрите, круг - контекст - это то различие, которое мы сделали, когда согласились с целью. Мы равняемся на контекст. А сейчас сложная часть: люди не соглашаются не с целями, если они достаточно широки, чтобы включать их личные устремления. Они бывают несогласны с методами. Призыв к действию почти всегда увязает в трясине разногласий. И вместо результатов мы имеем политические партии.

РОБИНСОН. Значит, если я правильно вас понимаю, вы за ликвидацию всех оппозиционных точек зрения…

ФОРМАН. Опять вы за свое.

РОБИНСОН. О, я выражаюсь не так многословно, конечно, но разве не правда, что ваши тренировки создают замкнутый менталитет? Группа людей совместно переживает очень интенсивное промывание мозгов. Разумеется, выжившие должны ощущать своего рода братство.

ФОРМАН (поощряя). И я думаю?…

РОБИНСОН. И я думаю, что не важно, как много прекрасных слов вы произносите и как вы нацелены на достижение потрясающих результатов - видите, я тоже могу выражаться на вашем жаргоне, - на самом деле вы занимаетесь созданием элитного класса тех, кто принимает решения, исключая остальных из процесса, насаждаете сепаратизм, злоупотребления, чувство обиды и даже еще большее отчуждение между людьми, отчего выиграть войну становится еще труднее, чем когда-либо.

ФОРМАН. Факты говорят об обратном…

РОБИНСОН. О? Вы считаете, что мы и в самом деле побеждаем?

ФОРМАН. Мы выживаем. И множим варианты выживания. Мы наконец-то мобилизуемся до такой степени, что начинаем задумываться над большим, чем каждодневное выживание. Мы больше не бежим. Теперь мы начинаем окапываться на оборонительных рубежах. Да, это победа. Большая победа…

Нервные симбионты присоединяются к любой функционирующей части нервной системы. Это неизменно подтверждается аутопсией гастропод, равно как и зараженных земных организмов.

Опыты с живыми земными организмами показали необычайное увеличение их чувствительности. Особи с самым толстым слоем меха демонстрировали повышенную чувствительность к свету, цветам, вкусовым оттенкам, запахам и звукам.

В Сан-Францисском стаде, как и в других человеческих стадах, зараженных нервными симбионтами, мы наблюдали значительный сдвиг в поведении индивидуумов: повышенную сексуальность у женщин, повышенную раздражительность и агрессивность у мужчин и повышенную чувствительность к малейшим изменениям в окружающей среде.

Инфицированные индивидуумы также демонстрировали способность обмениваться информацией на значительно большем расстоянии и при помощи намного меньшего количества вербальных и физических сигналов.

15. Сумерки

Разумеется, этот мир лучший из всех миров, ибо в нем - я.

Соломон Краткий

Расписание Лиз было заполнено брифингами, планированием и всевозможными процедурными делами.

Большую часть дня я провел припаркованным у компьютерного терминала, лазая по закоулкам баз данных в поисках прецедентов, наблюдавшихся в природе, просматривая отчеты - и в сыром, и в уже отредактированном виде, разыскивая гипотезы, играя с моделями, занимаясь мозговыми штурмами вместе с сетью Чарли и, наконец, просто возясь с главной идеей, лежащей в сердцевине вопроса. Я не мог забыть вчерашние догадки. Все сводилось к песням червей.

Новый допуск дяди Аиры открыл мне доступ к более высокому уровню информации, но при этом я испытал странную неудовлетворенность. Здесь было очень мало того, чего бы я уже не знал о червях. Честно говоря, большую часть материалов собрал я сам в течение последних шести лет. Новой оказалась информация о политической ситуации в мире. Но больше всего меня поразили все новые и новые свидетельства развивающегося симбиоза людей и хторров в гнездах-мандалах. Откуда взялась такая информация? Все сильно смахивало на материалы Т-корпуса, но источник указан не был. Интересно, проникла ли группа дяди Аиры в Т-корпус или существует какой-то окольный путь? Лиз как-то доверительно упомянула о весьма напряженных отношениях между двумя ведомствами.

Возвращаясь к своему вопросу, я вдруг обнаружил, как удручающе мало внимания уделялось песням гнезд.

О, мы записывали песни. Мы трудились над этим до смерти. В буквальном смысле. У нас имелись тысячи часов записей. Мы преобразовывали ее в цифровой код и прокручивали то так, то эдак, пока хватало мощности приборов.

Составляли графики и диаграммы, сравнивали и анализировали звуки до тех пор, пока не научились безупречно их синтезировать. Но никто никогда не задался тремя вопросами. Что это? Зачем оно? И почему гнезда-мандалы производят эти звуки?

Песнь гнезда.

Гм. Интересная фраза.

Хотел бы я знать…

Четырьмя часами позже косые солнечные лучи освещали уже всю комнату, а к боли в спине прибавилась боль в глазах, угрожая мне слепотой, если только раньше я не превращусь в идиота. В ушах ломило, а мозг отупел от прослушивания песен семи разных гнезд. Они отличались между собой, но я понятия не имел, что бы это могло значить, если вообще что-то значило. Тем не менее… появилась идея эксперимента. Я не знал, сработает ли он и сможет ли что-то доказать, но такие вещи надо просто делать и смотреть, что получится. И все-таки следовало посоветоваться с Лиз, получить ее разрешение. Я с трудом поднялся, потянулся, застонал, выслушал, как хрустит тело, словно ваза, полная сердитых рисовых чипсов, и отправился на поиски моего занятого генерала.

Как выяснилось, мой занятой генерал оказался еще более занятым, чем я думал. Она, разумеется, не дергала людей по мелочам, однако множество вопросов - из тех, что возникают в последнюю минуту, - требовали ее непосредственного участия. Она выделила мне строго пять минут, потом кивнула, что при желании можно было понять как знак согласия, рассеянно чмокнула меня и снова с головой ушла в решение остальных шести задач.

Ничего. Мы соединимся позже. Я задержался в ресторане воздушного корабля, только чтобы перехватить сандвич и кока-колу, и направился в носовой салон.

И оказался лицом к лицу с заражением.

Внезапно оно стало реальным.

Амазония умирала. Не надо быть ученым, чтобы понять это. Один только размах происходящего оглушал. Картина тянулась до самого горизонта, и конца-краю ей не было.

У окна группками стояли люди, замершие, словно свидетели авиакатастрофы - слишком напуганные, чтобы смотреть, и слишком напуганные, чтобы отвернуться. Все - техники, ассистенты, члены научных подразделений, руководители групп, аналитики - застыли в оцепенении.

Это были люди, для которых весь предыдущий опыт общения с хторранским заражением сводился к отдельным экземплярам, изучаемым по случаю. Особи, что они видели, были надежно заперты в клетках, разделены, изолированы, неспособны продемонстрировать весь вред, который они действительно могли причинить. Не видя этого собственными глазами, где-то в глубине души все равно отрицаешь страшную реальность. Но здесь отрицанию не оставалось места.

Под нами, в тени огромного воздушного корабля, неотрицаемо, неумолимо, вширь и вдаль цвет листвы изменялся с зеленого на коричневый и красный.

Люди с размаху врезались в твердую, как кирпичная стена, реальность конца мира. Это было видно по их угнетенным позам. Они опирались на перила, смотрели вниз на опустошенные джунгли, и их тела словно оплывали. Казалось, что из них по каплям уходит жизнь.

Мы приближались к мандале Коари.

Земля внизу гнила.

А там, где гниения не было, она была изломана и пережевана. Серия глубоких шрамов разрезала листву подобно отметинам клешней. Это черви оставили оголенные полосы, изогнутые наподобие турецких ятаганов. Сломанные деревья валялись на земле, словно поваленные ураганом. Кругом виднелись огромные кучи пережеванной и срыгнутой древесной пульпы, но ни куполов, ни гнезд не было - только загадочные серые холмы. Ни один человек в группе визуального наблюдения и ни один из команды слежения за сетью дистанционных датчиков не знал, как это расценить. Биологические фабрики? Возможно. Раньше подобного не встречалось.

Но даже помимо шрамов и куч, общая картина опустошения от красной чумы была бесспорной. Наконец мы воочию наблюдали прямое воздействие мельчайших существ хторранской экологии на Амазонский бассейн: ослабляющих вирусов, прожорливых бактерий и орд насекомоподобных созданий, которые выедали сердцевину Деревьев. Земля безмолвствовала. Деревья поникли. Упадок ощущался повсюду. Мы плыли в глубь пустыни. Покрывало смерти окутывало мир.

Молодая женщина, незнакомая мне, отвернулась от окна и зарыдала. Другая женщина повела ее в передний салон - чтобы помочь? Или ей тоже стало невмоготу? Какая разница. Сегодня будет много слез - и много истерик, прежде чем экспедиция завершится. Это ожидалось. И не возбранялось.

Впереди заходящее солнце разбухло и покраснело. Оно погружалось в голубовато-серую дымку, как раздувшийся труп утопленника, тонущий в промозглом мрачном болоте. Его тусклый свет был коричневым и отвратительным.

Последнее горячее дыхание джунглей обдавало стоящих на смотровом балконе "Босха" зловонием.

Проплешины на земле тянулись и разрастались в длинные полосы распаханной пустыни. Виднелись бледные пятна, словно выжженные. Земля была взрыхлена, удобрена золой и оставлена обнаженной для красной заразы.

То там, то здесь из почвы выступали кости Земли: твердые когти скал торчали, словно клешни чудовища, пытающегося выкарабкаться в запятнанные кровью сумерки. Черные тени сворачивались по краям неровностей земли, образуя мрачные закоулки на дне каждого ручейка, каждой долины.

Изредка на фоне кошмарного пейзажа появлялся червь. Он замечал нас и замирал в изумлении. Потом махал руками и выл, или бросался в панике прочь, или гнался за нами, пытаясь удержаться в тени дирижабля.

Теперь внизу стояли лишь редкие стволы деревьев, голые и одинокие.

Остатки подлеска выглядели болезненными и слабыми и встречались все реже и реже, пока совсем не исчезли. По контрасту хторранская растительность становилась все более зрелой и торжествующей. Сочная, богатая и поразительная, пробивающаяся повсюду буйными мазками насыщенного цвета, она радостно расползалась по земле. Мы летели над складчатым радужным ковром - обнаженные джунгли были теперь исчерчены зловещими пурпурными перелесками смерти, розовыми и голубыми полями чего-то светящегося, как замерзший цианид, полосами ярко-оранжевой отравы и возвышающимися черными башнями волочащихся рощ, затканных красными и серебристыми кружевами, - они напоминали разряженных шлюх.

Появились первые купола. Они выпячивались круговыми розовыми группами - большие в центре, а вокруг них теснились малые. Между ними растопыренными пальцами торчали тотемные столбы, похожие на оплывшие свечи. Проспекты, покрытые красной и пурпурной листвой, вились и петляли между гнезд, кружа и извиваясь, как змеи. Затем пошли загоны, пустые и полные. Внутри копошились животные. Тысяченожки, кроликособаки, либбиты и твари, которых я раньше не видел, - похожие на мелких ярких червей. И люди. Там были и люди. Они тупо смотрели на нас. Даже не махали.

Из-под земли с шипением и ревом выскочили первые черви. Они уставились вверх, размахивая руками и мигая глазами в попытках сфокусировать зрение, воспринять размеры огромного тела, заслонявшего от них небо. Они устремились следом, стараясь оставаться в нашей тени.

Теперь мандала стала гуще. Мы видели сады - они были разбиты с той же аккуратностью, что и гнезда, - строгие окружности пурпурного, красного и голубого цветов. Мне просто не терпелось узнать, что же в них растет - и кто или что пользуется плодами. Сеть каналов, вьющихся вокруг гнезд и питающих сады, образовывала вместе с колодцами сложную систему орошения. Потом загонов и гнезд стало еще больше - пошел следующий круг мандалы, от которого наружу тянулось еще больше ответвлений - к еще более многочисленным садам, колодцам, полям. Купола стали больше, теснились плотнее, сильнее выпячивались вверх и приобрели более сферическую форму. Проспекты стали шире. Мандала зрела.

А черви по-прежнему скользили следом, их становилось все больше и больше, визжащих и кричащих. Кричали они от ужаса или звали нас? Не имею понятия.

Мы беззвучно скользили над кроваво-красным дном преисподней. Воздушный корабль огромным розовым облаком плыл все дальше к центру кошмара. Водоворот расширялся. Он засасывал нас.

Внизу кричали черви. В их криках звучал голод.

Возможно, из-за сопутствующего усиления чувственного восприятия одним из заметных результатов присутствия нервных симбионтов в теле человека является снижение речевой активности.

Согласно нашей рабочей гипотезе, мозг зараженного человека перестает выполнять многие из своих высших функций, а присутствие нервных симбионтов просто блокирует способность этого органа функционировать.

Альтернативная, хотя и менее вероятная гипотеза предполагает, что присутствие нервных симбионтов превращает кожный покров человека в сверхэффективный орган чувств и мозг инфицированного просто не в состоянии справиться с огромным потоком информации, поступающим из этого источника.

Для зараженного человека это означает примерно то же, что обзор в триста шестьдесят градусов и диапазон видения от ультрафиолетовой части спектра до инфракрасной, восприятие звуков от 0 до 160 децибел плюс равноценные обоняние, осязание, вкусовая и температурная чувствительность, ощущение атмосферного давления, а также реакция на любой раздражитель, который способны воспринимать нервные симбионты.

Как предполагается, мозг инфицированного человека может захлестнуть такая широкая волна восприятия, что спустя некоторое время речевые функции перегружаются, перегорают или затопляются. Или, возможно, по сравнению с раскаленной баней расширенного видения, слышания, вкуса и т. д., любой язык становится настолько несущественным, что зараженный индивидуум просто отказывается от маловажной детали. Эта гипотеза по-прежнему остается непроверенной.

16. Наблюдательный трюм

Большая проблема заключается не в том, что люди действуют не по инструкции, а в том, что ни один из них даже не заглядывает в инструкцию.

Соломон Краткий

Мы наблюдали. Люди прилипли к окнам, не в силах оторваться от них.

Сзади нас жужжали и чирикали мониторы, записывая все подряд. Техники тихо бормотали в головные телефоны, но их голоса звучали приглушенно, а выражение лиц было мрачным. Не слышалось добродушных шуток, комментариев - отсутствовал обычный фон.

Никто не был готов к этому - в таком масштабе. Не было слов, чтобы описать глубину изолированности и одиночества, которые мы внезапно ощутили, всю бездну заброшенности и бессилия. Его запах явственно ощущался в воздухе по всему "Босху". Привычное состояние вдруг треснуло и рассыпалось на куски.

Мир, который, как нам казалось, мы знали, действительно умирал. Он закончился. Полностью.

Я не мог выдержать это, ушел из носового салона и, спустившись по ступенькам, оказался на просторной грузовой палубе. Здесь было более шумно.

Чувствовалась большая занятость. Повсюду попадались работающие механизмы. Между ними быстро и целенаправленно сновали люди - сделать предстояло много, а времени не хватало. Они не засматривались в окна и не собирались кучками, чтобы обсудить увиденное.

Огромный зев люка в грузовом трюме номер один был широко раскрыт.

Запускные фермы свисали вниз, как волочащиеся растопыренные пальцы.

Периодически раздавались глухие удары, когда что-то отправлялось на стартовую позицию, сразу за этим следовал более громкий шум, когда это что-то с шипением уходило с направляющих вниз и в сторону.

Техническая команда уже начала сбрасывать датчики и запускать птиц-шпионов для разведки окрестностей мандалы. Техникам предстояло заниматься этим всю ночь. Полный спектр молчаливых соглядатаев засылался на место: пауки всех размеров, насекомоподобные творения и гусеницы, птицы-шпионы, летучие мыши, коршуны, даже скользкие механические змеи. И конечно, обычный набор тигров, ворчунов и медведей.

Все приборы надо было включить, прогреть, проверить, проинструктировать, нацелить, зарядить и запустить на растворяющуюся в сумерках землю. Ни у кого здесь не оставалось времени на что-нибудь другое, пока не будет запущен последний прибор. Только когда начнет поступать поток данных и на гигантских демонстрационных экранах появятся первые изображения, эта команда, возможно, испытает такой же шок. А сейчас они работали.

В ближайшем к корме трюме команда обеспечения принимала на борт, наверное, последний на сегодня самолет. "Бэтуинги"[3] провели в воздухе весь день, барражируя, разведывая, сканируя…

Все, кроме одного, вернулись благополучно. Мы потеряли контакт с ним и даже не представляли, где может быть самолет. Сигнал о помощи не поступил.

Капитан Харбо и генерал Тирелли, обсудив случившееся, решили больше не рисковать и прекратить полеты до рассвета. Взамен полетели птицы-шпионы.

Если они обнаружат пилота, мы срочно вызовем спасателей. Если нет — придется ждать, до утра и послать на поиски три оставшихся "Бэтуинга". Если они что-нибудь заметят, мы вызовем вертушки. Если нет… поиски продолжатся из Рио-де-Жанейро, и там уж решат, что делать дальше.

Хладнокровное и жестокое решение - но именно о такого рода решениях мы с Лиз говорили вчера утром. Задачи нашей операции были важнее отдельной жизни. Пилоты разведывательных самолетов знали об этом и знали, чем рискуют.

В случае вынужденной посадки мы постараемся найти их. Но не будем - не можем - задерживать "Босх". Бразильское правительство дало нам десять дней, чтобы добраться до места, провести съемки и вернуться. Корабль будет двигаться дальше независимо от того, найдут пропавшего пилота или нет.

Все пилоты были добровольцами.

О, проклятье! Все на борту этой штуки были добровольцами. Те же приказы касались нас всех. И мы все об этом знали. Не думаю, что во время инструктажей кто-нибудь действительно верил, что эти приказы когда-нибудь вступят в силу. Если не считать наблюдательных полетов, никто не покидал корабля. Все должно быть сделано с помощью дистанционных датчиков.

Единственный прямой контакт с мандалой будет осуществляться через наблюдательные посты, устроенные в грузовых трюмах.

Однако сейчас, когда один пилот считается потерпевшим аварию, а под нами расстилаются волны гниющей Амазонии, реальность всего этого начинает доходить до сознания. Я понаблюдал, как еще три птицы-шпиона были распакованы и установлены на запускные фермы. Про себя я пожелал им быстрого полета и удачи. Мне никогда не доводилось встречаться с пилотом, я даже не знал ее имени. Просто хотелось, чтобы она вернулась домой невредимой. Я надеялся, что есть кто-нибудь, кто порадуется ее возвращению. И подумал, как бы я себя чувствовал, если бы Лиз оказалась там, в быстро сгущающихся сумерках.

Поежившись, я направился дальше, к грузовому трюму номер два, где к облету Коари готовилась основная наблюдательная команда.

Трюм переоборудовали специально для экспедиции. Вокруг огромного отверстия грузового люка натянули леера, чтобы мы могли, облокотившись на них, смотреть прямо вниз в этот кошмар. Капитан Харбо снижала судно до минимально возможной высоты. Она собиралась опустить нас до двадцати метров над землей, а потом, если окажется, что нам ничего не угрожает, до пятнадцати, а может быть, даже десяти. Мы хотели опуститься как можно ниже.

Напряжение предстояло большое.

Когда я вошел, свет в грузовом трюме по чьему-то приказу был притушен. Свет гасили по всему судну. По плану, не должно светиться ни одно окно, корабль должен казаться розовым небесным китом невероятных размеров. Было особенно важно соблюдать затемнение наблюдательных и запускных трюмов. Нам не хотелось, чтобы сверкающее огромное отверстие в брюхе корабля привлекло хторранский эквивалент ночных бабочек или бог знает что еще.

Я остановился у лееров и нагнулся, всматриваясь в землю внизу. Она скользила мимо точно так же, как на дисплее в моделирующем отсеке. Только здесь, вблизи от настоящей мандалы, темная бугристая земля была покрыта пушистым ковром алой растительности со светящимися на ее фоне пятнами голубого норичника, который сползал по склонам холмов, как нерастаявшие снежные сугробы.

Теперь дирижабль скользил чуть ли не по земле. По мере приближения к цели он снижался. Когда мы будем в центре мандалы, уже стемнеет.

Мы медленно проплывали над внешними завитками поселения. Купола все больше и больше напоминали раковые опухоли. Бесформенные непонятные существа темными пятнами двигались в загонах. Я даже не представлял себе, кто или что это. Три червя вынырнули из-под земли, они изгибались и вертелись, пытаясь понять, что за гигантская тень скользит в их небе. Уже достаточно стемнело, но зрение у гастропод острее нашего. Они знали, что мы здесь.

Я поднял голову и посмотрел на других наблюдателей у лееров. Все они казались темными тенями на фоне сумерек. Здесь находилось всего несколько человек, а остальные собрались группками вокруг видеостолов и просматривали изображения, которые начали поступать с дистанционных датчиков. Как только открывался новый канал поступления данных, он связывался с одним из трех ганглиев-репитеров, а оттуда - со спутниковой сетью. Позже, когда будут собраны и связаны воедино все каналы, мы сбросим ганглии-репитеры в джунглях, вероятно, на каком-нибудь подходящем холме, и тогда в Хьюстоне, Атланте, Денвере, Окленде, Детройте, Монреале, Орландо, Гонолулу и всех других станциях можно будет вести прямой, в реальном времени, мониторинг гнезда.

За самым большим столом я заметил Дуайн Гродин; там было самое яркое освещение, и оно, подсвечивая лицо Дуайн снизу, придавало ей ужасный вид чудовища Франкенштейна. Я обогнул по леерам люк и самой небрежной походкой направился к светящемуся дисплею. Группа техников слушала, как Дуайн объясняла малопонятные технические детали увеличения контрастности изображений при ночной съемке - что-то насчет узкочастотных когерентных наноимпульсов. Глаз их не видит, но специальные сенсоры в камерах могут преобразовывать смесь импульсов в цветные стереоизображения.

На видеостоле был коллаж из материалов сегодняшнего сканирования, наложенных на самые свежие спутниковые карты. Казалось, там лежит небрежно расстеленное, рваное и мятое лоскутное одеяло и светится изнутри. Высоты на стереокарте были увеличены вдвое, чтобы подчеркнуть рельеф местности, а изображение самой местности медленно плыло, зеркально отображая продвижение корабля. Хотя рельеф внизу начал сглаживаться по мере приближения к центру мандалы, он по-прежнему имел уклон к северу. Более яркие пятна на карте показывали зоны, откуда в данный момент поступала информация с датчиков, согласно которой в изображение на видеостоле постоянно вносились коррективы.

Два техника посмотрели на меня, когда я подошел, и снова отвернулись к дисплею, как будто меня не существовало. Дуайн подняла голову, нахмурилась, поколебалась и продолжила свое косноязычное объяснение. Я не знал доктора наук, к которой она обращалась, но прочитал имя на ее нашивке: "Шрайбер Мариэтта". Миловидная дама. Серьезная проблема. Она посмотрела на меня, не узнала в темноте и опять перенесла свое внимание на Дуайн. Возможно, я потолкую с ней потом, а может быть, и нет. Ее поступок на прошлой неделе, казалось, не имел больше никакого значения. Я стал внимательно слушать Гродин.

Воспринимать ее тягучую речь было сушим мучением, но говорила она грамотно и по существу:

- … включая военно-топографическую съемку из а-армейской с-сети. У людей в очаге заражения Коари, похоже, очень м-мало оружия. Все в-вооружение было выведено из строя. Шесть м-месяцев назад операция "Ночной кошмар" н-начала провоцировать отдельные случаи п-применения оружия и б-боеприпасов по всему Амазонскому бассейну. А т-три недели назад действующего о-оружия не осталось ни в одном из трех гнезд, стоящих п-первыми в списке наших целей.

Информация, собранная во время сегодняшних облетов, г-говорит, что н-ни-какого н-нового оружия взамен выведенного из строя в лагерь Коари з-завезено не было. П-поэтому нам не стоит б-беспокоиться, что нас обстреляют снизу.

- Если только у них нет самодельного оружия, - добавил я.

Шрайбер встревоженно подняла голову. Она принимала меня за эксперта.

Дуайн отреагировала медленнее, но более нервно. Она взглянула на меня через стол, злясь на мое вмешательство и сомневаясь, имею ли я право вообще присутствовать здесь. Сначала ее лицо застыло, потом вновь ожило, и по нему разлилась растерянность. Все его черты как будто спорили друг с другом, отражая смятение обуревавших Дуайн чувств. Ее глаза моргали, губы шевелились, руки вцепились в края стола. Наконец профессионализм победил.

- Я т-так не думаю, - выговорила она с мучительной четкостью. - И не п-просто п-потому, что им обычно не доступна т-технология, п-похоже, что и желание у них отсутствует. А-амазонские гастроподы явно не ждут особой опасности со с-стороны человека, и наоборот, н-на-селение б-бассейна, кажется, сумело п-приспособиться к заражению. - Она сердито взглянула на меня. - Одна из н-наших задач - выяснить, как л-людям удается м-мир-но существовать внутри хторранского общества.

- Внутри хторранского общества невозможно существовать мирно, - поправил я. - Мирно можно существовать внутри хторранина. - Я ожидала, что в-вы с-скажете что-нибудь п-подобное, - холодно заметила Дуайн. - В-все, чего вы хотите, это уничтожать и жечь.

- Типично армейский склад ума, - прокомментировала Шрайбер. - Не беспокойтесь. Это наша экспедиция, а не их.

Она так ничего и не поняла.

- Это не "склад ума", - спокойно сказал я, - а результат непосредственного наблюдения.

- В-вы жили с ренегатами, - прогнусавила Дуйан. - Вам л-лучше знать.

- Они кормили червей своими детьми! - резко ответил я. - Это не мирное сосуществование. Вы заблуждаетесь.

- Послушайте, Маккарти… - вмешался один из техников.

Я узнал его. Клейтон Джонс, крупный и крепко сбитый, он, по-видимому, был футбольной звездой в колледже или что-то в этом роде. Он всегда улыбался, похлопывал людей по спине и трахал все, что двигалось, или казалось способным двигаться, или, возможно, лишь однажды решило пошевелиться. Но сейчас его лицо было суровым, а голос - тихим и сдержанным.

Готовый применить силу, он напрягся, но пока оставался на месте.

Я решил сломать ему переносицу, если он двинется. Я по-прежнему думал о пропавшем пилоте, и настроение у меня было далеко не добродушное. Клейтон Джонс явно воображал, что он защищает что-то; в его голосе слышалось плохо скрытое высокомерие.

- Вас сюда не приглашали, - подчеркнуто растягивая слова, произнес он.

- Почему бы вам не упаковать свое никому не нужное мнение и не улететь отсюда ко всем чертям?…

- Простите? - послышался новый голос.

Мы обернулись. К видеостолу тихо, незаметно подошли генерал Тирелли и капитан Харбо. В темноте они казались двумя зловещими силуэтами.

- Если понадобится самолет, - вежливо заметила генерал Тирелли, - то капитан Харбо распорядится. Если же понадобятся черти, то их заменю я. Что же касается мнения капитана Маккарти, то он делает в точности то, что ему полагается по должности. - Она уперлась в Клейтона Джонса пронизывающим взглядом. - Его сюда пригласили. Он находится на борту, чтобы мы могли воспользоваться его огромным опытом. Он знает о червях больше, чем кто-либо другой на этом корабле. - Теперь Лиз смотрела и на Шрайбер. - Даже вы. Так что надеюсь, что вы постараетесь воспользоваться каждой возможностью работать с ним.

Джонс опустил глаза, чтобы генерал Тирелли не заметила их выражения.

Это было ошибкой. Генерал Тирелли была неглупа.

Она холодно посмотрела и добавила:

- Если вам это не нравится, я буду рада откомандировать вас куда хотите. Кажется, на кухне есть вакансия посудомойщика. Джонс, моментально подняв голову, застыл.

- Нет, мэм, - сказал он. - Со мной все в порядке.

- Гм. Посмотрим.

Тирелли недоверчиво посмотрела на него. Она имела дело с этим типом и раньше…

Доктор Шрайбер оказалась не такой шустрой. Она продолжала смотреть на меня в упор с многозначительной ухмылкой.

- Мне казалось, что это научная экспедиция, но ах, я вижу совсем иное.

Приоритеты сместились, не так ли?…

Тирелли медленно повернулась к ней. Мне захотелось крикнуть:

"Всем в убежище!"

- Вы глупая маленькая сучка, - печально сказала Лиз. - Вы не способны удержать язык за зубами, да? Надо же быть настолько слепой, глупой и испорченной. Что за ужасный букет! О каких червях может идти речь, если на борту вы и ваше отношение к людям? Я не хотела говорить это на людях, но вы не оставили мне выбора. Вы - именно вы, доктор Мариэтта Шрайбер, - очень большая часть проблемы. На прошлой неделе вы нарушили порядок передачи оперативных сообщений по объединенной армейской и научной сети. Вы намеренно подвергли опасности жизнь этого человека и его полевого разведывательного подразделения. В результате ваших безрассудных действий были потеряны три жизни, а научное сообщество оказалось без ценной информации. Могу добавить, что вы не оставили капитану Маккарти абсолютно никакого выбора — только ответить тем, чем ответил он. И если доктор Зимф еще не провертела вам новую дырку в заднице за высокомерие, то позвольте мне исправить эту оплошность сейчас. Когда я увидела вас на борту, было уже поздно отсылать вас назад, но если бы я на прошлой неделе знала, что вы включены в состав вспомогательной научной команды, в ту же секунду ваше назначение было бы аннулировано. В этой операции нет места людям, которые ставят свои личные цели выше целей экспедиции.

- Не вам бы об этом говорить, - фыркнула Шрайбер. - Мне известно о вашей… связи!

В ее устах это прозвучало как нечто грязное.

- Это не связь, - спокойно ответила Лиз. - Он мой муж и находится здесь, потому что его прикомандировало мое командование - кстати, несмотря на мои возражения. Капитан Харбо может подтвердить. Она присутствовала при этом.

Шрайбер пожала плечами. Для нее логика не играла никакой роли.

- Ну и что? Вы меня не запугаете. Я не нахожусь под вашей юрисдикцией.

Мой руководитель - доктор Зимф.

Генерал Тирелли неожиданно широко улыбнулась. Ого! Она щелкнула пальцами, и Корриган, один из ее адъютантов, выступил вперед.

- Свяжитесь с доктором Зимф и сообщите, что я только что освободила доктора Шрайбер от ее обязанностей и посадила под арест. Она больше не член экспедиции. - Доктору Шрайбер она сказала: - Если бы у меня был свободный самолет, вы улетели бы в Рио сегодня же. К сожалению, нам предстоит искать пропавшего пилота, а она намного важнее для нас, чем вы. - Лиз повернулась к Корригану. - Уведите ее отсюда. Она мешает настоящей работе.

Адъютант крепко взял Шрайбер за руку. Она, казалось, хотела сказать что-то еще, но Корриган отрицательно покачал головой и мягко, но решительно посоветовал:

- Не усугубляйте своего положения.

Под ошеломленными взглядами он увел доктора Шрайбер с наблюдательной палубы.

Генерал подождала, пока за ними закроется дверь.

Вследствие того, что расширение масштаба наблюдений позволило нам заняться систематизацией различных хторранских жизненных форм, мы гораздо лучше различаем индивидуальную изменчивость внутри отдельных видов, чем раньше. Например, кроликособаки демонстрируют гораздо больший диапазон развития, чем считалось исходно.

Средняя кроликособака - если вообще можно говорить о таком существе, как средняя кроликособака, - обычно не превышает одного метра. Весит от двадцати до тридцати килограммов. Имеет очень толстые задние конечности, мускулистые передние и коренастое тело. Ступни обычно чересчур велики, а все тело покрыто толстым красным, розовым или светло-коричневым мехом. Чем темнее красный оттенок меха, тем больше нервных симбионтов несет в себе животное.

17. Серенада

Гейзенберг был не просто прав. Он был абсолютно прав.

Соломон Краткий

И… Лиз взорвалась.

- А сейчас позвольте мне внести абсолютную ясность! - сказала она с такой неожиданной яростью, что все тут же замерли, внимательно ее слушая.

Она резким движением указала на страшную картину, плывущую по видеостолу. - Вот враг. Там внизу! Если у вас нет ненависти, враждебности, неприятных мыслей по отношению ко всему большому и красному, то вы предаете цель экспедиции и клятву, которую дали. - Джонсу и людям вокруг него она сказала:

- Я не прошу вас любить Маккарти. По правде говоря, он не очень-то к этому располагает, и любить его - трудная работа. Но тем не менее я приказываю вам относиться к нему с уважением и вежливо, так, как относятся к вам самим.

Мне стало жаль Джонса. Не он один виноват, но главный удар обрушился на него. Было предельно ясно, что парень выполнял чей-то приказ, и сейчас он готов был даже заплакать. Его явно никогда не отчитывали так сурово.

А генерал Тирелли еще не закончила. Она повернулась, чтобы охватить взглядом всех присутствующих. В трюме стояла абсолютная тишина. Все работы прекратились.

- Я хочу, чтобы всем вместе и каждому в отдельности стало понятно. - Лиз говорила размеренным голосом, который лишь подчеркивал глубину ее гнева.

- Я просто больна и чертовски устала от всей этой возни, политиканства, кусания исподтишка и подсиживания. Мне это смертельно надоело в Хьюстоне, и я не допущу подобного здесь. Это вредит каждому из вас и всем нам вместе.

Это не приносит никакой пользы людям, пославшим нас, и потому пора с этим покончить. Прямо сейчас и прямо здесь. - Она выразительно посмотрела на техника Клейтона Джонса. - Начиная с этого момента каждое ваше слово, каждое ваше действие, Джонс, должны быть направлены исключительно на пользу экспедиции. В противном случае вы окажетесь под арестом так быстро, что усомнитесь, прав ли Эйнштейн насчет скорости света. Это же относится и к остальным, ко всем без исключения на этом проклятом корабле. Всем понятно?

Понятно? Хорошо. - А потом, на удивление спокойно, она обратилась к капитану Харбо: - Вы хотите что-нибудь добавить, капитан?

Капитан Харбо внимательно посмотрела на генерала Тирелли. - Проклятом? - переспросила она. - На этом проклятом корабле? Хочу поставить вас в известность, что он освящен самим Папой.

- Правда? - Похоже, Лиз искренне удивилась.

- В прошлом году, в Риме, - сообщила капитан Харбо, явно довольная собой.

- Прошу прощения, - сказала Лиз. - Я чересчур увлеклась.

- Ничего. Мне доставило удовольствие наблюдать за вами. Вы абсолютно правы. - Капитан Харбо повернулась к остальным. - То, что сказала генерал Тирелли, сказано и от моего имени. Вы гости на этом корабле, и ведите себя подобающе. - Потом она спокойно взглянула на меня и сказала таким тоном, словно ничего необычного не произошло: - Капитан Маккарти, дайте нам, пожалуйста, вашу оценку ситуации.

- Я больше не капитан, мэм. Я вышел в отставку.

- Да, мне это известно, но я обращаюсь к вам так из уважения. Если не возражаете.

- Да, конечно. - Я откашлялся, прочищая горло, и оглянулся на видеостол. Он был притягивающим центром в царящей темноте. В его зеленоватом свете мы все казались привидениями. За последние несколько минут мерцающее на нем изображение изменилось. Внизу явно что-то происходило. Черви продолжали выскакивать из-под земли. Наше появление служило для них сигналом. Я откашлялся во второй раз. - М-м, наш офицер по науке изучала карту дольше меня. - Я кивнул в сторону Дуайн. - По-моему, нам будет полезнее выслушать ее мнение. Капитан Харбо перевела глаза на Дуайн:

- Лейтенант Гродин?

Лиз поймала мой взгляд и едва заметно кивнула. Хорошо.

Дуайн растерялась. Я выбил ее из колеи, этого она от меня не ожидала.

Однако начала, запинаясь, выдавливать слова, сначала сумбурно, но потом справилась с собой и стала строить фразы правильно.

- В т-то с-самое время, к-когда шел разговор, я н-на-блюдала за г-гнездом. Т-теперь мы п-почти над с-самым центром м-мандалы,- эт-то их главная площадь.

Капитан Харбо кивнула.

- Сейчас мы стоим на воздушном якоре.

Она имела в виду, что корабельный компьютер будет удерживать нас на этой же высоте и в прежнем положении сколько потребуется. Спутниковое наблюдение показало, что эта мандала, как и япуранская, расчистила в центре большое открытое пространство. Мандала Пурус, по всей видимости, приобретала сейчас такую же форму. Что бы это ни означало, процесс носил общий характер.

Никто не знал наверняка, для какой цели служили эти большие площади, но наличие подобных открытых пространств в каждой мандале предполагало их важность. Группа планирования экспедиции - среди прочих дел Лиз заставила меня пока работать с ними - решила почти с самого начала экспедиции расположить наш воздушный корабль прямо над центром мандалы Коари. Какое бы значение ни имела эта арена для червей, она могла с таким же успехом послужить и нам.

Дуайн Гродин тем временем продолжала. Когда она говорила, изо рта у нее летели брызги слюны. Она ничего не могла с собой поделать. Мы предпочитали не замечать этого, хотя там, куда на дисплей попадала слюна, на изображении искрились капельки.

- С тех пор как мы н-начали н-наблюдение, гастроподы н-неуклонно д-движутся по н-направлению к центру п-поселения. Б-большинство из них, п-похоже, собирается на центральной п-площади. Беспорядочно к-кружит по ней.

Н-но - и эт-то может быть важным - еще до н-нас здесь н-начало происходить что-то н-необычное. - Дуайн боком продвинулась вдоль стола, своими движениями напоминая маленького тролля. Кто-то вручил ей ручной лазер, и она замешкалась, прежде чем сообразила, как включить луч. - Вот здесь - н-наиболее показательный пример. В-видите? Здесь б-было сгущение гнезд и загонов, а т-теперь они расступились. Мы не п-понимаем почему, но т-такая вещь происходит по всему п-поселению. Мы считаем, что эта м-м-мандала в д-данный момент - или д-до нашего появления - н-н-начала следующую стадию расширения. А т-теперь, когда г-гастроподы собираются на центральной арене, м-мы не знаем, чего ожидать, я им-мею в виду - с т-рансформацией гнезда. Мы п-потревожили его. Н-нам известно, что г-г-гастроподы будут реагировать на нас б-бурно, но мы н-не знаем, к-каковы будут п-последствия этого.

Она облегченно замолчала, счастливая, что ее пытка закончилась, и вытерла рот рукавом.

Лиз была слегка разочарована, поскольку Дуайн не сказала ничего нового.

Я уже говорил ей об этом. У Дуайн отсутствовала интуиция для подобной работы. Капитан Харбо тоже не была удовлетворена. Она повернулась ко мне:

- У вас есть что добавить?

- У меня имеется одна мысль, - начал я. - Она довольно далека от всего этого, но…

- Продолжай, Джим, - спокойно сказала Лиз.

- Ну… - Я потер нос. Я не был уверен, что мне самому нравится эта идея, но сейчас у меня не было выхода, кроме как высказать ее. Здесь, в темноте наблюдательного трюма, она даже казалась дельной. Я повернулся к капитану Харбо. - Когда вы собираетесь включить прожектора?

- Как только генерал Тирелли распорядится.

Она взглянула на Лиз. Лиз посмотрела на меня.

- Ты назначен экспертом. Что посоветуешь?

На какой-то кратчайший момент мне захотелось спросить, кто был им до меня.

- Хорошо, - кивнул я. - Любопытно посмотреть, что будет, когда мы включим наружный дисплей.

- Ч-черви с-сойдут с ума. Вы д-должны это знать, - заявила Дуайн. Мое присутствие по-прежнему раздражало ее.

- Вы хотите, чтобы мы не включали их? - спросила капитан Харбо.

Я потер ладонью щеку. Следовало бы побриться. Я чувствовал себя очень неловко, в основном по этой причине.

- Нет, никаких оснований для этого нет. Можно сделать это в любой момент. Посмотрите на дисплей: черви уже знают, что мы здесь. В такой темноте они по-прежнему способны отчетливо видеть. Они собираются на площади и ждут от нас действий.

Видеостол показывал большую центральную площадь прямо под кораблем.

Черви вливались на нее со всех сторон. Они бы не спешили так, даже если бы здесь бесплатно раздавали слонов. Они кружили и кружили по площади, глядя вверх.

Хотя площадь была уже заполнена, каждую секунду прибывали все новые и новые черви. Я показал на открытый грузовой люк.

- Послушайте. Они поют для нас.

Доносящийся снизу причудливый вибрирующий звук становился все заметнее, он просачивался через люк подобно дурному запаху. Кое-кто поежился.

- Ну и что? Что вы п-предлагаете? - спросила Дуайн.

Ее тон предполагал, что мы попусту тратим в-в-время.

- Пение, - сказал я, глядя на нее в упор. - Что оно может означать?

Дуайн оставалась совершенно спокойной. Она знала ответ. Прочитала в инструкции. И в "Красной книге". Выпуск 22. 19А.

- Нам все известно насчет п-пения. Мы его ждали. Эт-то… - Она боролась со словами. - Это ре… рефлекторное д-д-действие.

- А что, если "Красная книга" ошибается? - спросил я.

Мне самому было неприятно то, что я собирался сделать, однако надо было добиться своего. В очередной раз я дразнил генерала Уэйнрайта. Лиз нахмурилась - эта сцена ей тоже не нравилась, - но не пошевелилась, чтобы остановить меня. Она понимала, что я делаю.

- В-вы сами н-написали эт-ту часть к-к-книги, - возмутилась Дуайн.

Она выглядела так, словно ее предали.

- А сейчас говорю, что, возможно, я ошибался. У меня возникли сомнения.

Так что без всякой книги скажите, что вы думаете насчет пения - что это такое, по-вашему?

- Н-ну, т-то п-пение, которое м-мы слышим с-сейчас, в-выжидательное, - неуверенно начала Дуайн. - Они н-не знают, что мы т-такое, но реагируют на н-наши размеры. К-когда мы включим свет, они в-все с-сойдут с ума, потому что п-примут дирижаб-бль за н-небесное в-видение самого б-большого и самого п-прекрасного червя во в-всей Вселенной. И эт-то в-вызовет у них религиозный экстаз.

- Религиозный экстаз? - Капитан Харбо подняла бровь.

Я кивнул:

- Так это выглядит.

- А к-как вы эт-то н-назовете? - прогнусавила Дуайн. - В н-небе п-появляется гигантское видение Б-бога, и т-толпа впадает в истерику.

- Представление о Боге подразумевает наличие у червей достаточно развитого интеллекта, - заметил я. - Но мы знаем, что у них нет интеллекта.

Черви даже глупее шимпанзе. Значит, это не реакция на явление Бога. Тогда что?

- Это… - Дуайн осеклась, вдруг поняв, что я сказал, и поразилась. Ее черты исказились, а глаза наполнились слезами. Она моментально увидела пробел в своей логике.

- П-простите м-меня, - сказала она. - Я не п-поду-мала.

Она ошибалась, и боль разочарования оказалась для нее таким ударом, что не заметить это было невозможно. Я чувствовал себя последним негодяем за то, что пришлось разоблачить ее на людях.

- Продолжай, Джим, - напомнила Лиз.

Я отвел глаза от Дуайн. Нужно подойти к ней и объяснить, что она ни в чем не виновата, что это я ошибался. Я тоже считал так, когда писал соответствующий раздел в книге. Но - я сделаю это позже. Я повернулся к Лиз и капитану Харбо.

- Понимаете, я размышляю уже двое суток - и чем больше я думаю, тем более логичным это выглядит. Нет такой вещи, как один хторранин. Они не существуют как индивидуумы. Они существуют как песня. Песня - вот их настоящая личность, а гнездо - место, где песня живет. Черви — лишь инструменты, которыми пользуется песня.

Я переводил взгляд с одного на другого, ожидая, когда моя мысль уляжется у них в головах.

Некоторые из собравшихся вокруг стола были настроены скептически. Что ж, я заранее предупредил, что идея весьма далека от понимания. Я взглянул на Дуайн, она с абсолютно непроницаемым видом просматривала банки данных в поисках аналогий. Капитан Харбо оперлась руками о край стола и наклонилась над ним, изучая изображение. Она казалась заинтригованной. Задумчиво кивнув, она как бы про себя проговорила:

- Да. Точно так же язык использует людей.

Лиз помрачнела, но тоже обдумывала мою идею и, вероятно, уже предвидела кое-какие возможные последствия.

- Хорошо, - сказала она, аккуратно раскладывая для себя все по полочкам. - Значит, ты считаешь, что черви - лишь составные части целого…

- Правильно.

- Значит… для них услышать песню означает увидеть Бога?

- Совершенно верно. Для хторра песня гнезда и есть Бог. Каждый хторр знает, что он, или она, или оно есть частица Бога. Каждый хторр знает, что любой другой червь из его гнезда - тоже частица того же Бога. Поэтому когда они смотрят вверх и видят нас… - Я не закончил.

- Кажется, я начинаю понимать, - сказала Лиз.

Капитан Харбо смотрела то на Лиз, то на меня.

- Мне за вами не угнаться. Можно услышать комментарии?

- Простите, - пояснил я. - Понимаете, именно здесь кроется наша ошибка.

Мы думаем, что, видя в небе большой пурпурный дирижабль, они реагируют на него как на Бога, или ангела, или Божью кару, и поэтому их песни — нечто вроде молитв. Но это человеческое восприятие. Оно было бы верным только в том случае, если бы черви были похожи на людей и имели собственные мозги. Но они не люди. И мозгов у них нет. Таким образом, вопрос не просто в том, на что они реагируют, а еще и в том, чего они ждут от него. Чего они могут ждать от небесного червя?

- Приобщения, - сказала Дуйан. Все повернулись к ней. - Большего п-пения. Они х-хотят, чтобы н-наш поднебесный г-голос присоединился к их п-песне. Они х-хотят увеличиться.

- Верно, - подтвердил я. Послюнив палец, я описал им в воздухе замысловатую траекторию, потом указал им на нее и, прищелкнув языком, подмигнул ей, как бы говоря: "Молодец, сообразила". Она чуть не обмочилась от счастья.

Я посмотрел на Лиз и капитана Харбо.

- Точь-в-точь моя мысль. Я думаю, мы должны запеть вмести с червями.

По-моему, мы должны записать их песню, перевести ее в цифровой ряд, проанализировать его, расширить, синтезировать более звучный голос и дать им послушать. На такой высоте, если мы хотим, чтобы они слышали ее синхронно со своим собственным пением, надо заранее компенсировать временную задержку. Но это уже дело программы.

- Сколько времени понадобится, чтобы организовать все это? - спросила Лиз. В ее глазах светилась надежда.

- Ну, по правде говоря, я не собирался предлагать это до тех пор, пока мы не увидим, что происходит, а работать хотел с япуранской мандалой…

- Да, я знаю, - перебила Лиз и повторила вопрос: - Сколько потребуется времени, чтобы организовать это?

- Все уже готово, - честно признался я. - Большую часть дня я провел, разрабатывая алгоритмы вместе с хьюстонским ИЛом. Программа готова и загружена. Все, что нам остается, - запустить ее.

- Я так и знала, - улыбнулась Лиз.

- И что тогда? - спросила капитан Харбо. - Что это докажет?

Я развел руками:

- Само по себе ничего не докажет. Но есть и вторая часть эксперимента.

Мы записали, проанализировали, сопоставили и храним тысячи часов песен червей. ИЛы выделили в них множество характерных деталей. Они, похоже, представляют собой определенные сочетания мелодии, ритма и оттенков, и мы опытным путем установили эмоциональное значение некоторых. Для начала можно вторить им эхом, но давайте пойдем дальше. Прокрутим песни разных гнезд и последим за реакцией червей. Возможно, удастся даже найти какую-нибудь песню или набор песен, которые усмирят их или же победят. Я не знаю, что получится, но игра стоит свеч, не так ли?

Лиз и капитан Харбо обменялись взглядами. Каждая по-своему оценивала возможные последствия. Они отошли от видеостола, чтобы посовещаться. Лиз кивком подозвала меня.

- Гейзенберг? - спросила капитан Харбо, и в одном этом слове заключалась целая беседа[4].

Лиз пожала плечами:

- Мы заранее знали, что наше появление взбудоражит червей. Невозможно наблюдать за гнездом, не потревожив его. Почему бы не потревожить его таким образом?

Капитан Харбо задумалась.

- А как же бразильцы? - спросила она.

Мы переглянулись. Хороший вопрос.

- Предполагается, что мы должны проконсультироваться с ними, - сказала Лиз.

- Если мы это сделаем… - неохотно начал я, - они наложат вето на эксперимент. Вспомните правила экспедиции: мы никоим образом не должны вмешиваться в жизнь мандалы.

- М-м. - Лиз поморщилась. - В том-то и дело. И мы снова переглянулись.

Разочарованно.

- Ладно, - предложил я, - давайте немного слукавим.

-Как?

- Допустим, мы сообщим, что нас тревожит возможная… э… негативная реакция гастропод на наше присутствие - я имею в виду наблюдение с корабля - и что мы боимся, как бы они не запаниковали или что-нибудь в этом роде. И… э… невзначай не покалечили бы себя. Или гнездо. И что мы… э… приготовили запись их же собственных песен, потому что… э… думаем, что это окажет успокаивающее действие.

Капитан Харбо и Лиз задумчиво посмотрели друг на друга.

- Какого черта? Это может сработать.

Капитан Харбо подумала еще немного, потом кивнула в знак согласия.

- Это ваше предложение, - сказала она.

Лиз повернулась ко мне:

- Если мы пойдем на это, я отвечу своей задницей. Что самое худшее может произойти?

Я покачал головой.

- Понятия не имею. Расшифруй, что такое "худшее". - И добавил: - Нам вреда не будет. Худшее, что произойдет, произойдет с червями.

- Гм. - Лиз слабо улыбнулась. - Вот именно.

Я знал, что сейчас говорит не она, а дядя Аира.

- Гм, - снова хмыкнула она - и я расслабился. По этому "гм" я понял, что она убеждает себя согласиться. А когда в достаточной мере убедила, то заговорила: - Думаю, стоит рискнуть. Мне кажется, что ты напал на что-то важное, Джим. И это, возможно, наш единственный шанс все выяснить. Давай занимайся делом, а я договорюсь с бразильцами.

Имея детскую внешность, кроликособаки похожи на сказочных героев. Они игривы и сообразительны, как обезьяны. Большой палец у них противопоставлен остальным, и они способны брать и держать различные предметы.

Приплюснутое рыло кроликособак придает им "милый" вид. Глаза большие и круглые, обычно очень темные. Вместо век животные имеют сфикероподобные мышцы, окружающие глазную орбиту, аналогичные мышцам гастропод.

Среди кроликособак встречаются альбиносы.

18. Какофония и экстаз

Здоровье означает самую медленную из возможных скоростей умирания.

Соломон Краткий

Мы опустили микрофоны на пятнадцать метров, чтобы фиксировать отдельные голоса и оттенки мелодии. Микрофоны повыше предназначались для записи общего фона, его тональности и гармонии. Мы дали ИЛам попыхтеть над песней гнезда двадцать минут, а потом начали воспроизводить ее для червей. К этому времени центральная площадь была так забита алыми чудовищами, что на ней не оставалось ни одной щелочки. Однако черви продолжали прибывать…

Под нами бушевало море жирных красных тел. Черви теснились, прижимались друг к другу, создавая зоны нервной активности. По оценке Дуайн Гродин — она теперь была подключена к сети летического интеллекта, - только на центральной арене собралось более сотни тысяч червей, и, по меньшей мере, еще половина по-прежнему пыталась протолкаться в центр. На периферии толпы, там, где проспекты вливались в площадь, черви налезали друг на друга. Ритм движения увеличивался. Скоро все они придут в исступление. А после этого…

Мы не имели ни малейшего представления, что случится после этого.

Теперь пение стало громким, почти болезненным для наших ушей. Оно пульсировало. Трепетало.

Датчики, сброшенные ранее, передавали ужасающую картину. Даже если черви и замечали забавные маленькие штуки, похожие на паучков, сидящих на стенах и крышах гнезд, то никак не реагировали на них. Поступающие с датчиков данные высвечивались на терминалах и огромных экранах во всю стену.

Они окружали нас стереоизображениями дна ада. Фрагменты глаз, пастей, клешней, челюстей, антенн - повсюду ужасный красный мех. Цвета полосами плыли по экранам - пугающий ядовито-оранжевый сменялся ошеломительно-алым, тоскливо-пурпурным, раковым розовым - и всеми оттенками между ними. Мы смотрели на море голода. Вся наша храбрость испарилась.

Выражения лиц на наблюдательной палубе - там, где их можно было разглядеть в темноте, - были подавленными и напряженными. Лиз с капитаном Харбо ушли на верхнюю палубу, там они сидели, тихо разговаривая. Я догадывался, что Лиз старается развеять сомнения капитана. Воздушный корабль находился в очень опасном положении, и каждый из нас это знал.

Мне было видно, как с другой стороны стола дрожит Дуайн Гродин. Она выглядела просто страшно - в темноте, в мерцающем отсвете стола, ее лицо казалось мертвенно-зеленоватым негативом. Там, где должны быть светлые места, чернели тени, и наоборот. Дуайн выглядела упырем, нижняя губа у нее дрожала, но, надо отдать ей должное, она полностью сосредоточилась на дисплее. Она выполняла свою работу.

Зато остальные члены наблюдательной команды выглядели намного менее уверенно - они находились на грани паники. Их настолько потрясло волнующееся море алого меха и голых, лишенных век черных глаз, что несколько человек были готовы забиться в истерике. Они напоминали почетных гостей на церемонии повешения. Я испытал особую радость, видя, как отлила кровь от лица Клейтона Джонса. Подойдя, я легонько похлопал его по плечу и шепнул:

- Расслабься.

Он вздрогнул и посмотрел так, словно готов был убить меня, но - и я зауважал его за это - сумел кивнуть и даже пробормотать нечто отдаленно напоминающее "спасибо".

Наконец ИЛ сообщил, что все готово.

Я поправил головной телефон и шепотом передал информацию Лиз, Лиз что-то сказала капитану. Харбо кивнула. Последовала команда начинать.

Мы начали медленно и так аккуратно, что поначалу звук был едва слышен даже нам, хотя повсюду стояли громкоговорители. Мы увеличивали громкость шажками, которые нельзя было воспринять ухом, и с тревогой наблюдали за копошащимися червями. Наружный дисплей синхронизировали с песней корабля.

Когда звук усилился до слышимого, бока и днище "Босха" зажглись и начали переливаться хторранскими цветами.

Черви ахнули.

Мы слышали это собственными ушами - через открытый грузовой люк звук шел снизу как порыв ветра отчаяния.

Дуайн Гродин испуганно смотрела на меня через видеостол.

- Он-ни д-должны б-были т-так сделать?

Ее резиновое лицо конвульсивно подергивалось. Глаза побелели.

Я успокаивающе кивнул. Происходящее выходило за рамки ее опыта.

- Не волнуйся. Они делают в точности то, что им положено делать. Просто мы раньше этого не видели. Все в порядке, Дуайн, - сказал я. - Ты делаешь все прекрасно. Продолжай наблюдение.

И я отвернулся от стола, гадая, заметен ли мой страх. Мы висели всего в двадцати пяти метрах над самым плотным скоплением враждебной жизни, какое когда-либо встречалось на Земле. От неминуемой смерти нас отделял всего миллион кубометров гелия.

А внизу черви… пели нам.

Была ли это песнь любви? Песнь-поклонение? Песнь-1 приветствие? Или просто бездумное гудение чудовищ перед ужином…

Не думай об этом.

Мы увеличили звук, свет - тоже. Теперь нас стало| слышно и видно — и шум хторров невероятно усилился.

Огромный небесный червь наконец перестал скрываться. Он присоединился к их песне Он пел.

И черви сошли с ума.

Они перешли на более высокий уровень - усилились и их звук, и движение.

По их толпе пробежали волны, вихрясь спиралями. Мы в ужасе наблюдали, как начала корчиться вся мандала. Она сокращалась, как больное сердце.

А потом…

Песнь гнезда начала изменяться.

Ее тон стал выше. Она разрасталась, как медленный взрыв. Пульсирующий ритм угрожающе возрастал и приобретал слишком сложный характер, чтобы человеческое ухо могло за ним уследить. Появлялись странные мелодии, образующие причудливые сочетания звуков, которые переплетались, кружились и возвращались обратно. Никогда еще я не слышал ничего подобного.

Звуки походили друг на друга и в каждый следующий момент становились другими. Чем дольше мы слушали, тем отчетливее в мелодии ощущалась таинственная развивающаяся основа. Мы уловили ритм, предшествующий изменению ритма движений отдельных участков моря червей. Мы слышали стонущий хоровой фон, который казался каким-то образом отделенным от ведущего голоса. Части гнезда перекликались, и хотя песня оставалась одной и той же, она ни разу не повторялась. Ни один оркестр на Земле никогда не смог бы воспроизвести ни красоту, ни ужас этой какофонии.

Мы стояли, парализованные страхом.

Музыка гнезда.

Враждебная. Бесплотная. Гипнотическая. Подавляющая. Неземная.

Экстаз нарастал. Резонировали полторы тысячи враждебных инструментов.

Музыка была грандиозной.

Мы висели над ней в темноте, и звук затоплял нас, заполнял, возбуждал, и было неясно, что закончится прежде - их песня или наша жизнь.

Я вспомнил тот первый раз, когда я вошел в гнездо - и все остальные случаи, когда я слышал эту песнь…

Томление.

Во мне поднималась тоска. Отравляющая. Галлюциногенная. Мне захотелось… все бросить и побежать голым навстречу моей…

Я потряс головой, чтобы сбросить с себя наваждение.

О боже! У нас нет иммунитета!

Совершенно очевидно, что гастроподы живут в партнерстве с кроликособаками, используя их для самых разных целей. Как показали дистанционные датчики, кроликособаки выполняют разнообразную работу по уходу за гнездами. Их видели убирающими гнезда, чистящими гастропод, сажающими и пересаживающими симбиотические организмы внутри гнезд, переносящими или передвигающими с места на место небольшие предметы и даже высиживающими яйца.

Также наблюдалось, что гастроподы относились к кроликособакам как к живым игрушкам и, возможно, сексуальным партнерам. Последнюю форму поведения пока продолжают анализировать, и споры относительно того, что она может означать в действительности, остаются незавершенными.

Кроме того, гастроподы используют кроликособак в пищу. Во всех наблюдаемых до сих пор гнездах гастроподы время от времени ели кроликособак. Такое поведение совпадает с периодами большого возбуждения и тревоги - но не всегда.

Возможно, интереснее всего то, что кроликособаки, будучи домашним скотом, несмотря на свою очевидную сообразительность во всех других отношениях, не испытывают ни опасения, ни страха перед хищническим аппетитом червей.

19. Божество

Нынче даже энтропия не та, что была раньше.

Соломон Краткий

Лиз и капитан Харбо спустились с верхней палубы, заставив меня очнуться от грез.

Они обе выглядели взволнованными. Я их не винил. Я сам, должно быть, представлял собой ужас во плоти.

- Если бы у меня было несколько ядерных зарядов, - очень спокойно проговорила Лиз, - то, думаю, я не смогла бы сейчас удержаться от их применения.

Она вложила свою руку в мою и пожала. В ответ я пожал ее. Не волнуйся, дорогая, я с тобой.

- Бразильцам это не понравится, - лишь наполовину в шутку сказал я. Мы все слишком хорошо знали, чего хотят бразильцы.

Заговорила капитан Харбо - и совсем не капитанским тоном:

- К черту то, чего хотят бразильцы. Это чудовищно. До такого нельзя было доводить.

А потом она огляделась, проверяя, не слышал ли ее кто-нибудь из бразильских участников экспедиции.

- Не беспокойтесь, - успокоила Лиз. - Доктора Амадор, Родригес и Хикару и их техническая команда заняты в третьем наблюдательном трюме. Можете говорить свободно.

Она не добавила, что это выходит за рамки плана дяди Аиры. Либо капитан Харбо и сама знала об этом, либо ей вообще не нужно было этого знать.

Капитан Харбо выглядела слегка раздраженной. Все мы были раздражены.

- Что произойдет дальше? - спросила она.

Я бросил взгляд на терминал:

- Мы увеличим звук еще на шаг.

- Сколько времени мы будем заниматься этим?

Я пожал плечами.

- Все зависит от того, сколько времени они будут заниматься этим. - Я кивнул в сторону грузового люка, потом посмотрел через стол на стоящую в темноте Дуайн и сказал ей: - Продолжайте. Увеличьте звук еще на два шага.

Затем я подошел к леерам, чтобы заглянуть в пасть ада. Я больше не мог откладывать это. Необходимо увидеть все собственными глазами. Лиз неохотно пошла следом за мной. Капитан Харбо осталась на месте, но потом передумала и тоже подошла к краю открытого люка.

Мы заглянули вниз.

Мы знали, что они не могут видеть нас. В трюме было темно.

Мы знали, что они не могут нас видеть. Но это не помогало.

Черви смотрели прямо в наши глаза.

Они верещали. Они пели.

Они размахивали руками. Двигали челюстями. Вращали глазами, словно пытались охватить одним взглядом весь корабль. Лучи прожекторов пробегали по массе хторров, и те тянулись к свету, когда свет падал на них, и стонали, когда он уходил.

Но всегда кто-то - не важно кто именно - смотрел прямо на нас. Словно видел нас. Словно хотел нас.

В их глазах светился примитивный разум насекомых. Несмотря на все, что мы говорили, во что верили, несмотря на результаты всех наших тестов, вскрытий и экстраполяции, я не мог отогнать от себя мысль, что это и есть высший хторранский разум. В глазах червей светилось удивление. В них был благоговейный страх. В них была жизнь.

И это делало картину еще ужаснее.

- Отвратительно, - прошептала капитан Харбо. - Они отвратительны.

Лиз ничего не сказала. Даже в темноте грузового трюма я разглядел, как она бледна.

- С тобой все в порядке?

- Это самое страшное, что я видела в жизни. - Неожиданно она повернулась ко мне. - Обещай мне одну вещь.

- Все, что хочешь.

- Обещай, что ты никогда не допустишь, чтобы меня сожрали черви. - Она до боли сжала мне руку. - Обещай, что убьешь меня раньше.

- Этого никогда не случится, дорогая.

- Обещай мне, Джим!

Я с трудом проглотил ком в горле.

- Обещаю. Я никогда не допущу, чтобы тебя поймали черви. Я никогда не допущу, чтобы они сожрали тебя. Обещаю всем сердцем и всей душой.

Тогда она отпустила мою руку. Я помассировал ее, чтобы восстановить кровообращение в пальцах.

Звук и свет стали интенсивнее. Черви возбудились еще сильнее. Теперь они налезали друг на друга. Я знал, что многие погибнут в давке, задохнутся, будут растоптаны среди всеобщей истерии. Однако это была не человеческая толпа. Отсутствовала паника, драки, крики - одно только лихорадочное самоотречение, которое все нарастало и нарастало.

Наконец мы оторвались от перил и вернулись к видеостолам. Один из дисплеев транслировал световое представление "Босха". Над столом парил миниатюрный дирижабль, по бокам которого плыли цветные полосы, пульсирующие в унисон с песней гнезда.

За этим столом работал Клейтон Джонс. Он поднял голову, наблюдая, как мы подходим. Сюда же ковыляла Дуайн Гродин. Я обвел взглядом собравшихся.

Клейтон Джонс, Дуайн Гродин, генерал Тирелли, капитан Харбо и пара помощников.

- Как у присутствующих обстоят дела с храбростью? - спросил я.

В первый момент никто не отреагировал. Возможно, никому не хотелось оказаться первым. Но потом любопытство перевесило, и Дуайн спросила:

- А в чем дело?

- Я хочу попробовать песню мандалы из Скалистых гор. Одной из тех, что уничтожили ядерным зарядом. - В темноте я нащупал руку Лиз и сжал ее. - Она резко отличается от песен других гнезд и, по-видимому, вызовет сильное изменение в их поведении. У кого какие мнения?

Дуайн покачала головой.

- Эт-то в-выходит за п-пределы м-моих знаний, - удрученно призналась она.

- Джонс?

Он, похоже, не ожидал, что меня может интересовать его мнение.

- М-м. - Он пожал плечами. - А что будет, если мы просто погасим свет, выключим звук и уберемся отсюда?

Все удивленно переглянулись. О такой возможности никто даже не думал.

Дуайн откликнулась первой:

- Я д-думаю, что ч-черви, в-возможно, п-п-попытаются п-преследовать нас.

- Через тысячемильные джунгли до самой Япуры?

- Е-если с-смогут.

Пугающая мысль.

- Мы д-держим т-тигра за хвост, - продолжала Дуайн. - Н-надо что-то с-сделать.

- Ладно, - сказал я. - Давайте прокрутим песнь Скалистых гор. М-м… - Я повернулся к капитану Харбо. - Мне кажется, следует объявить по трансляции о том, что мы собираемся сделать. Что бы ни натворили черви, паника среди команды нам, по-моему, ни к чему.

- Хорошая мысль, - согласилась она. - Это будет нелишне в любом случае.

Она отошла на несколько шагов и передала команду в микрофон.

Я взглянул на Лиз:

- Хочешь что-нибудь добавить?

Она покачала головой:

- Пока ты справляешься хорошо. Продолжай.

- Спасибо.

Профессиональная похвала от моего генерала означала для меня почти так же много, как интимная похвала от моей жены. Я подождал, когда капитан Харбо закончит свое объявление, и повернулся к Дуайн:

- Вы готовы?

Она подняла глаза от терминала:

- В-в любую секунду.

- Тогда давайте.

Дуайн набрала команду.

В первые секунды ничего не произошло.

Звук оставался прежним. Он заполнял трюм, вызывая одновременно отвращение и восторг. Он проникал в самую глубину души. От него никуда нельзя было скрыться.

А потом он изменился.

Сначала почти неуловимо - просто стал другим. Появилась новая нота?

Нет, не фальшивая. Просто другая.

Мы ходили вдоль лееров и с интересом снова и снова заглядывали вниз.

Песнь червей затихала. Они выглядели озадаченными. Безумное кружение начало замирать, хторры с любопытством смотрели вверх. Цветовая гамма корабля тоже изменилась - это отслеживалось по отражениям в их глазах, миллионах светлых точек, переливающихся яркими огнями. Наши прожектора по-прежнему шарили по толпе, но теперь реакция хторров замедлилась. Они больше не тянулись к свету. Некоторые начали удивленно переглядываться.

Другие пытались подхватить новую песню. Голоса стали громче, звук — резким, дребезжа-шим. Он звучал диссонансом со старой песней.

Остальные замолчали. Они не знали мелодии.

Или не знали, какую из песен петь.

Толпа стала распадаться. Это можно было заметить по характеру движения, волнами прокатывающегося по площади. Гладкое и плавное, оно внезапно расстроилось и смешалось, стало хаотичным.

И еще раз, снова, я понял, что нет такого понятия, как один хторранин.

Они не могут существовать как индивидуумы.

Распевая, они имели один голос. Были одним существом.

Теперь, озадаченные и растерянные, черви распадались на две тысячи отдельных существ.

Две песни боролись за власть над площадью.

О господи!

Песня корабля звучала все громче. Его огни светились все ярче.

Громкость и напряжение старой песни тоже начали расти. Новая песня поднималась все выше, затопляя ее - сверху и со всех сторон. Теперь мне стал виден расклад сил.

Сильнее всего старая песня звучала в центре площади, словно тамошние черви служили ее резервуаром. По краям, где плотность была намного меньше, все больше сторонников приобретала новая песня. Они с новой силой устремились вперед, теснясь и наползая на других червей - как будто им необходимо было во что бы то ни стало убедить соплеменников в центре площади петь новую песнь вместо старой.

О господи!

Когда я понял, что сейчас произойдет, было уже слишком поздно. Все уже началось.

- Выключите! - закричал я. - Выключите немедленно!

Одна интересная деталь выявилась при изучении кроликособак: их размеры, интеллект, обмен веществ, темпы роста, большой объем мозга, их способность обучаться и перерабатывать полученную информацию, а также все остальные показатели по шкале изменчивости Скотак - Олдерсона,. казалось бы, указывают, что продолжительность жизни этих существ должна составлять от десяти до тридцати земных лет. Однако наблюдения за кроликособаками как в хторранских гнездах, так и в неволе говорят, что даже в самых благоприятных условиях они живут гораздо меньше.

Является ли это нормальной продолжительностью жизни? Или это - результат неполного приспособления к земным условиям? Не имея точных данных о родной для кроликособак среде, проверить эту гипотезу не представляется возможным.

20. Насекомые

Невозможно изобрести защиту от дураков, ибо каждый дурак уникален.

Соломон Краткий

Мы находились на полпути к Япуре, солнце стояло в зените. Жигалки вокруг меня роились так густо, что пришлось облачиться в пластиковую накидку с воздушным фильтром.

Деться было некуда.

Я стоял на открытой палубе на крыше дирижабля - не потому, что хотел полюбоваться небом или погреться на солнышке, а потому, что мне требовалось побыть одному.

Облокотившись на перила, я смотрел на умирающую Амазонию. В ушах до сих пор стояли крики. И не собирались умолкать.

Я совершил самую крупную ошибку в своей жизни, а ее последствия гнили на нескольких квадратных километрах джунглей.

Меня беспокоили не дохлые черви, а то, что они погибли по ошибке.

Я поставил себя в идиотское положение, но как раз это мало волновало меня. Я привык. Но я подвел и моего генерала, а это было непереносимо.

Модулирующая тренировка не готовила к таким вещам. Я чувствовал себя несчастным, но совершенно не достойным сочувствия. Меня погубила излишняя самоуверенность. Я принимал решения, не подумав над ними, хорошенько не оценив все последствия, не взвесив все возможности. Я продемонстрировал всем на корабле и всем, кто имел доступ к сети, то есть всем в мире, - что известный эксперт по червям оказался слепым и тупым идиотом.

Последствия моего безответственного эксперимента вряд ли прибавят доверия к нашей операции.

Утром в ящике для писем я обнаружил анонимное послание: "Жаль, что правительство в этой экспедиции не выплачивает премии за червей. Ты бы разорил федеральную казну".

Ха-ха.

Только Дуайн Гродин нашла стоящие слова. Когда все закончилось и мы снова в безопасности плыли в темноте, она подошла ко мне и сказала: "Т-ты з-знаешь, Ш-шим, эт-то м-может ок-казаться п-полезным как оружие.

В-возможно, н-нам удастся б-бороться с червями п-по-средством их п-песен".

Интересная мысль.

Хотел бы я знать, как можно изобразить дело так, будто мы планировали это с самого начала.

Наверное, никак. Бразильцы уже сейчас сходили с Ума. Согласно наиболее голосистым из правых политиков в Бразилии, мы своим безответственным отношением к возможным последствиям уничтожили крупнейший запас природных ресурсов страны и развалили молодую отрасль хторранской агрокультуры.

Подобное заявление само напоминало кошмар.

Неплохо бы пригласить любого, кто считает возможным культивировать хторран… спрыгнуть с парашютом в центр мандалы. Я бы не стал его останавливать.

В моем наушнике раздался писк.

-Да?

Это был Корриган.

- Генерал Тирелли свидетельствует вам свое уважение. Мы готовы начать.

- Спасибо, - ответил я. - Сейчас буду.

Я обернулся и бросил последний взгляд на бесконечность открытой палубы.

Крыша "Босха" казалась огромной розовой небесной автостоянкой. Сюда могли бы садиться самолеты. Здесь можно было проводить сразу несколько футбольных матчей, но все равно осталось бы место и для бейсбольных встреч. На спине корабля поместился бы целый городской квартал.

Но самое ценное - отсюда нельзя было смотреть вниз, забывая об умирающей Земле. Если бы не сплошной туман из крошечных, похожих на мошку, жигалок, можно было бы просто плыть по яркому голубому морю памяти. Но эти проклятые насекомые были повсюду. Я счищал их с пластиковой накидки, разгонял рукой перед лицом. Их кошмарные тучи кружили вокруг моего носа, пытались забраться в уши.

Я поежился и пошел к лифту. Ко всему прочему надо было пройти дезинсекцию, где струи сжатого воздуха с детоксикантом сдували последних жигалок. Стащив с себя накидку и защитный комбинезон, я направился в главный конференц-зал "Босха".

Здесь, в большом помещении с огромными демонстрационными экранами, устроили отчет, анализ, дознание - называйте как хотите. Сделав два шага, я понял, насколько далеко все зашло: слева от стола сидела доктор Шрайбер.

О-хо-хо.

Генерал Тирелли поймала мой взгляд, но лишь кивнула, приглашая занять свое место. Она выглядела расстроенной. Хуже того, мрачной. Мы не разговаривали - просто не имели возможности, - а я бы очень хотел знать, что она думает. Корриган вручил мне повестку дня, и я погрузился в ее изучение, радуясь, что нашел занятие и не надо ни с кем встречаться взглядом. Никто не хотел со мной разговаривать. По-видимому, боялись запачкаться.

Вползла Дуайн Гродин в сопровождении Клейтона Джонса и парочки других техников. Среди прочих я заметил бразильцев, тихо переговаривавшихся между собой. Доктора Амадор, Родригес и Хикару выглядели совершенными заговорщиками и имели к тому все основания. Их, наверное, проконсультировали, а не только проинформировали. Грубейшее нарушение соглашения. Добром это не кончится.

Лейтенант Зигель и сержант Лопец, оба в обычных комбинезонах вместо форменных, потихоньку проскользнули на задний ряд. Всего собралось, наверное, человек двадцать. Я не имел понятия, сколько еще слушало нас по сети. Наверняка доктор Зимф, дядя Аира и Дэнни Андерсон тоже. Возможно, генерал Уэйнрайт. Данненфелзер. Беллус? О, проклятье, лучше не думать, что на нас настроена вся сеть.

Последней вошла капитан Харбо, закрыв за собой дверь.

- Извините за опоздание, - сказала она. - Бортинженер задержал меня с отчетом о пополнении запасов гелия. Я думаю, что это единственный человек на корабле, который главнее всех нас. - Она приветливо улыбнулась генералу Тирелли. - Начинаем работать, не так ли?

Лиз вышла к кафедре. Какое-то время она смотрела поверх наших голов, собираясь с мыслями. Затем опустила глаза, просматривая свои записи. Глянула на меня с абсолютно непроницаемым видом и обвела взглядом остальных.

- Я думала, - начала она, - не только о том, что произошло прошлой ночью, но и о нашей миссии. О том, для чего мы здесь находимся. И прежде чем перейти к другим делам, мне бы хотелось поделиться этими мыслями с вами. Она отпила глоток воды. Я вспомнил прекрасные хрустальные бокалы на нашем свадебном обеде и изморозь от кубиков льда. Как давно это было.

- Большинству из присутствующих, - сказала Лиз, - достаточно лет, чтобы помнить, как все было до прихода хторран. Но мы так долго живем с Хторром, что уже начинаем забывать это. Мы начинаем вести себя так, словно Хторр был здесь всегда. Начинаем забывать, что потеряли и продолжаем терять. Лично я… не желаю ничего терять, а хочу бороться. И здесь я нахожусь потому, что хочу найти способ остановить Хторр. Победить. Вышвырнуть вон с моей планеты.

- Она набрала полную грудь воздуха. - Не знаю, возможно ли это, но это то, чего я желаю.

Есть ученые - некоторые из них присутствуют здесь, а многие смотрят и слушают нас по сети, - которые не верят, что изгнать хторран с Земли вообще возможно, и считают, что в лучшем случае можно найти какой-нибудь путь приспособления. Лично мне такая мысль ненавистна. Хотя как профессионал я признаю, что она, возможно, более реалистична, чем все наше бряцание оружием.

Теперь Лиз внимательно осматривала зал, особо задержав взгляд на бразильцах.

- В прошлом году началась серьезная дискуссия о путях сосуществования с Хторром или о приспособлении человечества к экологии, в которой доминировали бы хторране. Некоторые называют это реалистичной политикой планирования.

Другие считают, что это ведет к пораженческим настроениям. Что касается меня, то я вижу рациональное зерно в обеих точках зрения. Те из нас, кому доверена ответственность, должны принимать решения на основании всех рекомендаций, которые к нам поступают. Поверьте мне, это трудные решения. - Она подалась вперед, голос ее напрягся. - Наши ресурсы истощаются. У нас остался только один шанс сохранить свое будущее. Война или приспособление - вот о чем ведутся споры.

В дискуссиях насчет приспособления, - продолжала Лиз, - появились две различные философии и целая куча их вариаций. Согласно первой позиции — а это позиция, которую наши бразильские хозяева приняли в качестве государственной политики, - изолированные очаги заражения должны развиваться без вмешательства человека. Доводом в пользу этого служит то, что как только очаг заражения стабилизируется, его дальнейший рост может ограничиваться естественными и искусственными границами. Конечная цель бразильского эксперимента - создание экономики, основанной на хторранских ресурсах, и эксплуатация хторранских растений и животных на пользу человека.

Какой привлекательной ни кажется на первый взгляд эта идея, прежде необходимо ответить на множество вопросов, не последним из которых является, например, такой: действительно ли хторранские продукты представляют такую ценность для человека, что она перевешивает цену окружающей среды? И равным образом: до сих пор мы не видели никаких доказательств того, что хторранская экология имеет порог стабилизации. Может быть, мандала должна достигнуть размеров Огайо, прежде чем замедлит свой рост до приемлемых для нас темпов.

Мы этого не знаем. Известно лишь, что ничем не ограниченная агрессивность многих хторранских видов в диком состоянии заметно снижается, когда они интегрируются в сложное сообщество мандалы. Таким образом, есть некоторый смысл в аргументах за существование мандалы под жестким контролем. Каким именно должен быть такой контроль - предмет другой дискуссии, которую мне не хотелось бы начинать здесь.

Существует и другая точка зрения на приспособление к Хторру. Ее разделяют некоторые специалисты, напрямую связанные с бразильским экспериментом. По второму сценарию каждая мандала представляет собой опасный резервуар заражения, и потенциальная угроза выделить дочерние мандалы значительно перевешивает любую пользу от ее цивилизующего влияния на хторранские виды.

По этому сценарию приспособления, - мрачно сказала Лиз, - мы, в лучшем случае, можем надеяться на крупные капиталовложения в строительство новых заводов по сборке роботов и киберзверей, которые будут направляться на передовые линии битвы. Подобная идея… Пожалуйста, дайте мне закончить… - обратилась Лиз к доктору Хикару, в гневе вскочившему на ноги. - У вас будет возможность высказаться, я обещаю. - Тот с грохотом опустился на стул, а Лиз продолжила: - По этому сценарию наше внимание должно быть сосредоточено на уничтожении поселений-мандал сразу же после обнаружения. Мы думаем, что, удерживая мандалы от завершающей стадии развития, сумеем препятствовать хторранскому заражению достичь критического уровня столько времени, сколько нам потребуется, чтобы найти биологическое оружие для непосредственного уничтожения их экологии. Киберзвери - тигры, пауки и все остальные, - действуя в полуавтономном режиме, будут неустанно и безжалостно патрулировать свой участок территории. При этом эффективность действий одного оператора увеличится в тысячи раз. Мы уже достигли некоторых успехов с такой техникой на севере Мексики, в Колорадо - особенно вокруг Денвера — и на Аляске. И ожидаем еще большего прогресса на будущий год, когда заработают сборочные линии на заводах в Атланте и Орландо. Это будет грандиозно. При нынешних темпах строительства мы можем запускать по два завода каждые шесть месяцев в течение следующих трех лет. Мы надеемся, что этого будет достаточно.

Лиз перевела дыхание, позволила себе выпить глоток воды, заглянуть в свои заметки, а потом продолжила:

- Наше полушарие служит испытательным полигоном для обеих философий. На Южноамериканском континенте экспериментируют с первым вариантом действий, в Северной Америке придерживаются второго сценария. Необходимо время, чтобы выяснить, какой окажется верным. Проблема лишь в том… что в любом случае это будет стоить нам целого континента.

Она сделала паузу, чтобы мы до конца осознали эту мысль. Потом покачала головой, словно напоминая себе о неприемлемости такой ситуации. Какая бы из сторон ни победила, цена ужасна. Было ясно, что Лиз пытается успокоить себя.

И в равной степени было очевидно, какая из сторон, по ее мнению, ошибалась.

Я взглянул на бразильцев, они сердито перешептывались.

Лиз словно не замечала их. Она замолчала, чтобы сделать еще глоток.

- Теперь давайте поговорим о событиях прошлой ночи. О… но сначала еще одно… - Она указала на доктора Шрайбер. - По просьбе доктора Зимф я временно отменила вчерашнее решение освободить доктора Шрайбер от ее обязанностей.

Шрайбер сидела с самодовольным видом. Лицо Лиз было печальным. Должно быть, ей пришлось выдержать чертовски тяжелый разговор. Представляю, что Лиз и доктор Зимф могли наговорить друг другу. Лиз представляла армейскую ветвь, а доктор Зимф являлась главой научного направления. И ни одна не имела власти над другой.

По-видимому, решение принял дядя Аира. Правильное решение.

Таким образом, все становилось на свои места. По-видимому, он сочувствовал Лиз даже больше, чем она себе представляла, и хотел дать понять доктору Шрайбер, что ее амнистия - лишь временное явление. А это, кроме всего прочего, означало, что ее карьера таинственным образом рухнет вскоре после окончания экспедиции. Дядя Аира - специалист по устранению препятствий. Я помнил конференцию в Денвере и то, как он управился с наиболее шумными делегатами. Политические соображения существовали всегда, и у дяди Аиры имелся свой способ их обходить. Он всегда позволял противной стороне считать, что победила она. Тем временем Лиз сказала:

- Доктор Шрайбер здесь на своем месте. Она — квалифицированный специалист. Наш враг - это Хторр. Будет ошибкой лишиться ее талантов и опыта. Доктор Шрайбер заверила меня, что с ее стороны больше не последует непрофессиональных заявлений и что она готова целиком сконцентрироваться на предстоящей работе. Имея такое заверение, я согласилась с доктором Зимф, что услуги доктора Шрайбер слишком ценны, чтобы их терять.

Прекрасно. Мне понравилось, как вывернулась Лиз. Всем было ясно, что генералу Тирелли приказали сделать то, чего ей не хотелось, но она повернула дело так, что весь мусор высыпался на голову Шрайбер. Хотелось бы мне иметь сейчас камеру, чтобы запечатлеть выражение лица доктора Шрайбер. Ухмылка на ее лице застыла, и казалось, что макияж внезапно засох, превратившись в корку.

- Ладно, теперь посмотрим картинки.

Лиз пробежалась по клавиатуре, и на больших экранах по обеим сторонам кафедры высветился вид сверху на ночное сборище мандалы Коари. По мере появления новых изображений старые сдвигались на соседние экраны, пока мы не оказались в окружении уничтоженной нами мандалы.

- На первых изображениях, полученных с помощью птиц-шпионов, заметного волнения в гнезде не видно. Но здесь, на более поздних снимках, вы можете ясно видеть, что даже наше безмолвное присутствие полностью нарушило жизнь поселения. Гастроподы стали сбиваться в толпу. Какие бы биологические императивы ими ни управляли, они не могли им сопротивляться. Хторры вынуждены были следовать за нами к центру мандалы.

Как мы считаем, эффект нашего появления был настолько ошеломителен, что почти каждая гастропода, способная добраться до площади, так и сделала. По окончательному подсчету, их собралось там более трехсот тысяч. В выражении чистой биомассы мандала Коари эквивалентна… была эквивалентна городу размером с Сан-Франциско.

Теперь вы убедились, что еще до каких-либо наших действий толпа на площади уже пришла в заметное возбуждение. Мне не хочется воспроизводить пение, сопровождавшее это сборище. Думаю, каждому из присутствующих более чем знакомо неприятное чувство, которое оно вызывает у слушателя. Мне хотелось бы только отметить, что возможность для насилия существовала не только до любых наших действий, но и - взгляните на увеличенные изображения, и вы увидите сами - уже проявляло себя отдельными изолированными очагами.

Вот здесь, здесь и… да, вот тут.

Лиз заглянула в свои заметки и, задумчиво прищурившись, пролистала изображения.

- Я хотела подчеркнуть… - она нашла нужное место, - что угроза насилия уже присутствовала и уже проявляла себя с самого первого момента появления корабля над мандалой. - Она подняла голову и посмотрела на бразильцев. - По условиям нашей экспедиции воздушный корабль ни в коем случае не должен тревожить гнездо. Такова договоренность между нашими уважаемыми правительствами, и каждый на борту корабля был тщательно проинструктирован насчет необходимости выполнять это обязательство.

Доктор Хикару, казалось, снова хотел вскочить на ноги, но сдержался.

Доктора Амадор и Родригес сидели с одинаково сердитыми и напряженными лицами.

- Да, - согласилась Лиз. - Все выглядит так, будто прошлой ночью это соглашение было нарушено. Я приношу извинения - публично и искренне — за все, что могло создать такое впечатление. У нас не было намерения отстранять бразильских коллег от предпринятых нами действий. Просто необходимо было принять решение, причем принять его быстро. В результате мы не консультировались с докторами Амадором, Родригесом и Хикару в том объеме, в каком должны. Они были проинформированы о нашем решении уже после его принятия. Это нарушение протокола я полностью принимаю на свой счет.

Однако…

Я знал этот ее тон. Она признавала только нарушение протокола и не желала признавать ничего больше, и прежде всего - ошибочность принятого ею решения. Лиз защищала и меня. Я откинулся в кресле и, расслабившись, сложил руки на груди.

- Однако, - продолжала Лиз, - я полностью одобряю все действия, которые были предприняты. Они абсолютно соответствовали сложившимся обстоятельствам.

После того как мы выслушаем доктора Хикару, я объясню почему. Доктор Хикару?

Теперь он встал.

- Генерал Тирелли, - начал он по-английски с сильным акцентом, - целых два года я агитировал своих сограждан, наше правительство и моих коллег в поддержку этой экспедиции. Целых два года я доказывал, что только эта экспедиция поможет нам провести детальное исследование непосредственно на месте. За два года мне пришлось выслушать и преодолеть множество возражений.

Меня предостерегали. Предупреждали, что произойдет именно это - Соединенные Штаты воспользуются экспедицией для прикрытия массированной атаки против гнезд. И тем не менее ради вас и вашей экспедиции, генерал Тирелли, я поставил на карту свою карьеру, потому что верил вам. Я ошибался.

Вы, - обвинительным тоном продолжал Хикару, - предали меня, подвели перед лицом всего человечества.

Он стоял, окруженный светящимися экранами с тысячами и тысячами завороженных гастропод мандалы Коари. Они мигали и вращали глазами.

Размахивали клешнями. На экранах с увеличенным разрешением их красный мех ярко сверкал. Доктор Хикару стоял, окруженный своими подопечными.

- От своего имени, от имени своих коллег и от имени бразильского правительства я отказываюсь принять ваши извинения. В лучшем случае они неискренни и не раскрывают истинной сути дела. Прежде всего я имею в виду нежелание признавать решения правительства страны, оказавшей вам гостеприимство, и полный контроль над этой якобы международной экспедицией со стороны Соединенных Штатов. События прошлой ночи показали, что все предупреждения и прямые предостережения самых циничных пессимистов оказались абсолютно правильными.

Лиз слушала его спокойно, не выказывая никаких эмоций. На ее лице абсолютно ничего не отражалось, как будто она играла в покер. Впрочем, сейчас она действительно играла. Я перевел взгляд на доктора Хикару.

- Обсудив случившееся, боюсь, я и мои коллеги будут вынуждены немедленно прервать свою работу. Мы больше не участники вашей экспедиции.

Взяв свой блокнот, он направился к двери, следом за ним пошли доктора Амадор, Родригес и их помощники.

- Доктор Хикару! - спокойно окликнула его генерал Тирелли.

Он, не отзываясь, продолжал идти к выходу. Но дверь перед ним не открылась.

- Доктор Хикару! - повторила Лиз.

Он повернулся. Лицо его покраснело.

- Откройте дверь, - потребовал он.

- Теперь моя очередь, - сказала Лиз и дотронулась до клавиши на кафедре. - Сеть отключена. Теперь нас не записывают. Несмотря на демонстрацию оскорбленной национальной гордости, специально разыгранную вами для зрителей, у нас по-прежнему остается работа, которую надо довести до конца. Ваши знания, как и знания ваших коллег, по-прежнему нужны нам. Можем мы рассчитывать на ваше…

- Наше решение, - перебил Хикару, - окончательное. Мы не хотим иметь ничего общего с бесчестными целями вашей экспедиции. Откройте дверь! - Он сердито взглянул на Лиз. - Или мы пленники?

- Все зависит от вас. - Генерал Тирелли встретила его негодующий взгляд с неподражаемо любезным видом. - У меня нет свободных самолетов, чтобы отправить вас и ваших сотрудников в Рио. Продолжаются поиски пропавшего вчера пилота, а ее безопасность перевешивает вашу. Таким образом, остается два выхода. Мы можем высадить вас здесь, если хотите. - Она пробежалась по клавишам, и на экране появилась карта этого "здесь", расположенного за тысячи миль от чего бы то ни было. - Или же мне придется изолировать вас и ваших коллег в каютах на все время путешествия - без доступа к любым средствам связи. Это даст нам гарантию, что вы не предпримете никаких враждебных действий до окончания операции. Кстати, вы заметите, что некоторые веши в ваших каютах отсутствуют. В частности, зубная паста, крем для бритья, батарейки в приемниках… и запалы детонаторов.

Доктор Хикару пришел в ярость. Казалось, он готов был наброситься на нее. Только сейчас я заметил, что адъютанты, стоявшие по обеим сторонам двери, вовсе не были ими. Там застыли ребята Зигеля, переодетые адъютантами и техниками. Еще раз женщина, на которой я женился, поразила меня.

- Я заявляю самый решительный протест против нарушения личной неприкосновенности, - мрачно сообщил Хикару.

- Я бы удивилась, если бы вы этого не сделали. Между прочим, соответствующие письменные принадлежности уже доставлены в вашу каюту. Я даже взяла на себя смелость набросать черновик, так что можете позаимствовать оттуда фразы, которые вам понравятся. А тем временем мое правительство направит самый решительный протест вашему правительству относительно шпионского оборудования, которое вы тайно пронесли на борт корабля.

Тут доктор Хикару сделал совсем странную вещь. Несмотря на сваю ярость, он церемонно поклонился генералу Тирелли. - Я проклинаю вас, - сказал он с тихой злобой. - Проклинаю вашу слепоту. Вы не понимаете, что здесь происходит, поэтому пытаетесь это уничтожить. Я проклинаю вас сегодня. История проклянет вас навечно.

Генерал Тирелли не дрогнула.

- Нет, доктор Хикару, - сказала она. - Я отвергаю ваши проклятия. Это вы - и люди, рассуждающие подобно вам, - потеряли способность видеть.

Посмотрите на остальных в этом зале. Мы не забыли, кто наш враг. Мы не забыли, кто убил пять с половиной миллиардов человек за последние шесть лет.

Так что можете подавиться своими претензиями на духовное превосходство и катиться ко всем чертям. - Она кивнула лейтенанту Зигелю. - Уберите их отсюда, пока меня не стошнило.

Вокруг бразильцев моментально образовалась цепь из "адъютантов" и "техников". Сержант Лопец шла впереди. Лейтенант Зигель замыкал шествие. Он широко ухмылялся; каждое мгновение явно доставляло ему большое удовольствие.

После того как дверь за ними закрылась, Лиз обвела взглядом оставшихся.

Она набрала команду на клавиатуре, и мы снова включились в сеть.

- Боже, как мне ненавистно это дерьмо! - простодушно призналась Лиз перед лицом всего мира, заявив это прямо в микрофон. - Просто не выношу.

Если гнездо безмозглых слизняков становится важнее человеческих жизней, значит, что-то не так в этом мире. Мне говорили, что доктор Хикару блестящий специалист. Может, и блестящий, но… - Лиз грустно покачала головой. - Как же он туп.

Несмотря на большой документальный видеоматериал, который предполагает, что гастроподы способны к разумному поведению, физиологических свидетельств этого мало. Было произведено более ста двадцати вскрытий гастропод разного размера. И ни одна не обладала мозгом достаточных размеров, чтобы объяснить ту разумность поведения, которую они якобы демонстрируют. Ясно, что существует несоответствие между документально засвидетельствованным поведением червей и нашими объяснениями.

Некоторые исследователи считают, что мы просто не можем понять, как работает орган, который служит гастроподам мозгом, но их мнение не выдерживает критики перед лицом физиологических свидетельств. Мозг гастропод не просто мал - он настолько рудиментарен, что его, возможно, вообще нельзя классифицировать как мозг. Даже у мыши серого вещества больше.

Если использовать земных животных в качестве эталона, то мозг хторранских гастропод не способен обеспечить даже их питание. Однако, как бы в качестве компенсации, животное имеет большое скопление гипертрофированных ганглиев внутри своего "мозгового горба". Эта структура, похоже, отвечает за большинство автономных и корковых процессов у гастропод. Она настолько хорошо развита, что могла бы служить соответствующим органом для существа, устроенного на много порядков сложнее, чем гастроподы. Кажется, что этот орган вовсе не соответствует им.

21. Божество возвращается

Разница между мужчинами и женщинами заключается в том, что ни один мужчина еще ни разу не переспорил женщину.

Соломон Краткий

Когда я снова посмотрел на трибуну, мой генерал выглядела гораздо спокойнее. Она что-то изучала на экране перед собой, потом, подняв голову и увидев, что все с нетерпением ждут, произнесла самым обыденным тоном:

- Мы ожидаем, что сегодня бразильское правительство прекратит свое участие в этой операции и потребует, чтобы мы покинули территорию страны. Но мы не собираемся выполнять это требование.

Лиз подняла руку, требуя тишины, и бессвязный шум в зале моментально затих.

- Позвольте мне объяснить, - сказала она. - Мы вводим в действие чрезвычайный план "Норма". Это означает, что мы - больше не международная научная экспедиция. Мы больше не работаем под контролем Северо-Американской Оперативной Администрации. Отныне мы - полномочный представитель правительства Соединенных Штатов и имеем предписание завершить нашу наблюдательную миссию. Бразильское правительство больше не контролирует данную операцию; любая его попытка помешать будет расцениваться как заведомо незаконная и либо будет проигнорирована, либо встретит сопротивление. С применением силы, если потребуется. Также могу сообщить, что пропавший самолет упал где-то в окрестностях мандалы Япура. Поэтому нам приказано сохранять прежний курс и провести все необходимые поисково-спасательные мероприятия, включая любые дополнительные меры по защите нашего воздушного судна. Правительство Соединенных Штатов организует круглосуточное барражирование военных самолетов, чтобы нам не помешало и не атаковало какое-нибудь подразделение бразильских вооруженных сил. Сейчас, когда я говорю, готовится нота президенту Бразилии, информирующая его об этих акциях. Другими словами, леди и джентльмены, наше правительство обеспечивает нам надежный тыл, и у нас есть работа, которой мы должны заниматься.

Раздались громкие и восторженные аплодисменты.

Лиз покачала головой и снова подняла руку.

- Я знаю, что такой курс будет расценен многими государствами из Альянса четвертого мира как агрессивный и империалистический. Мне жаль, но у нас нет выбора. Наша планета в опасности. Необходимо предпринять ответные действия. История обвинит нас в грубом попрании прав наших хозяев. Надеюсь, что она же и оправдает нас. Или, по меньшей мере, поймет. То, что мы здесь делаем, поможет человечеству выжить и сохранить свою историю.

Сказав это, она открыла следующую страницу в повестке дня и высветила на экранах новую серию изображений.

- Ладно. Довольно процедурных вопросов. Давайте поговорим о том, что произошло прошлой ночью. Сейчас мы собрались для ничем не ограниченного мозгового штурма, так что не старайтесь придерживаться протокола. Я хочу услышать все. Кто выскажется первым?

Генерал Лизард Тирелли многозначительно посмотрела на меня, не обращая внимания на поднятые руки.

Я медленно встал с кресла.

- Ну… - начал я. - Хорошие новости состоят в том, что мы, похоже, нашли новый потрясающий способ уничтожения червей… - Кое-кто отозвался на это нервным смешком, но я не собирался веселить их. - Плохо то, что прежде хторран необходимо собрать в толпу численностью в четверть миллиона. - Я взглянул на Лиз. - М-м, можно показать запись?

- Пожалуйста, только почему бы вам не пройти к трибуне?

Нервничая, я вышел вперед. Мне было известно, что многие не любят меня.

Некоторые - потому что им приказали, но неприязнь большинства я честно заслужил сам. Например, доктор Шрайбер, которая чистила ногти миленьким маленьким ножичком.

Я знал, чего добивается Лиз, - она пыталась сохранить мою репутацию.

Она хотела, чтобы эту часть совещания вел я, а мне это не нравилось. Мы говорили об этом прошлой ночью. Спор закончился быстро: она была чином выше меня, и я подчинился.

Я опустил глаза на панель управления на трибуне. Она была простой:

шесть экранов предварительного просмотра и меню файлов. Я быстро вызвал нужные записи. Море червей - вид сверху, - волнующееся в молитвенном экстазе.

- Хорошо, взгляните сначала на эти изображения. Минуту… - Я нажал на клавишу резкости, увеличив зернистость изображения. В результате стал четко виден рисунок цветных полос, проплывающих по толпе копошащихся червей, а отдельные животные слились в общую массу. - Вот, обратите внимание на этот цикл…

Я закольцевал запись и оставил ее прокручиваться снова и снова.

Сначала было удивление, а потом послышались громкие вздохи - все начали узнавать картину.

Я выждал, пока все в зале рассмотрели изображение, и только потом продолжил:

- Похоже на камень, брошенный в пруд, не так ли?

Концентрические волны цветов расходятся от центра. Фиолетовая. Оранжевая. Красная. Что это означает? Обратите внимание, пожалуйста, что сам центр - хаотический водоворот всех цветов. Только на расстоянии от него не ближе десяти метров - назовем это горизонтом события, - цвета выкристаллизовываются и распространяются волнами к периферии. А теперь, прежде чем что-либо постулировать, позвольте напомнить вам, что на самом деле эти волны - лишь очень слабые оттенки цвета, почти незаметные невооруженным глазом. Вы наблюдаете очень сильное увеличение разрешения.

Также позвольте напомнить, что эти волны распространяются синхронно с песней гнезда.

Включив звук, я позволил всем несколько секунд слушать и смотреть. В зале опять начались ахи.

- Что же все это может означать? - снова спросил я. - Честно говоря, я сам не до конца уверен. На ум приходит сразу несколько возможных объяснений.

Не знаю, есть ли среди них верное. Однако феномен реален. Весьма реален. - Я вызвал другое изображение, на этот раз заснятое с земли. На экране появился крупный план нескольких червей, зажатых в тесном пространстве между двумя куполами на краю площади. - Смотрите, - предложил я, увеличив яркость цветов, но оставив каждого червя ясно видимым. По их телам, быстро сменяясь, скользили цвета. - Хорошо, - сказал я. - Итак, что мы знаем? Мы знаем, что гастроподы имеют определенный рисунок полос. Нам известно, что полосы меняются. Постоянный рисунок изменяется очень медленно, месяцами. Временные наложения могут изменяться каждые сутки. А теперь мы наблюдаем ежесекундную смену рисунков, они вспыхивают и исчезают. Известно, что мех гастропод в действительности являет собой сеть из сотен тысяч нервных симбионтов, каждый из которых меняет свой цвет в зависимости от раздражителя. Согласно общепринятой гипотезе, полосы червя отражают его состояние. Если у червя есть эмоции, то полосы являются средством их выражения - чтобы видели другие черви. Быстрое мелькание цветов, которое вы видите, скорее всего непосредственная реакция хторра на события, происходящие в данный момент, долговременные полосы отражают эмоциональный цикл, а постоянные — общее эмоциональное состояние. Но мы практически не знаем, что означает каждый конкретный набор полос в действительности. Имеется лишь несколько спекулятивных догадок.

Если эта гипотеза верна, тогда распространение концентрических волн по массе червей представляет собой некий коллективный эмоциональный феномен, который передается буквально от животного к животному. Одна гастропода что-то ощущает и передает свое ощущение дальше - непосредственно ближайшей к себе гастроподе. Возможно, существует прямой контакт между нервными симбионтами. Когда животные так стиснуты, похоже, что нервные симбионты не в состоянии различить, в ком именно коренятся их соседи.

Что мне нравится в этой гипотезе, - продолжал я, - так это однозначный ответ на вопрос об интеллекте хторран. У них его нет. Нет такой вещи, как отдельный хторранин. Если он и есть, то только как коллективное проявление индивидуального поведения…

Вверх взметнулась рука доктора Шрайбер.

-Да?

Она встала и заявила тоном обвинителя:

- Возможно и другое объяснение.

Я проигнорировал подтекст и вежливо кивнул:

- Продолжайте, пожалуйста.

- Гастроподы эволюционировали от насекомоподобных существ, правильно?

- Это одна из теорий.

- Насекомые специализируются. В колонии рыжих муравьев, например, можно видеть рабочих, солдат и маток. Может быть, гастроподы тоже специализированы. У нас имеются кое-какие свидетельства. На дне гнезд всегда есть большая камера, где находятся огромные, иногда даже завязшие там, животные. Возможно, это и есть матки. Также нам известны черви-воины. Видели мы и рабочих. А теперь даже встретили миниатюрные формы - возможно, своего рода трутней. Мне кажется, что гастроподы специализировались в ходе эволюции на выполнение различных функций. Почему там не быть червям-мыслителям?

Я задумался. Возможно, Шрайбер права, а возможно, нет. У нас не так много свидетельств.

- Почему вы так думаете? - спросил я.

Она показала на повторяющуюся запись на экранах за моей спиной.

- Посмотрите на эти изображения. (Я посмотрел.) Допустим, вы правы и характер цветов отражает то, что животные чувствуют или даже думают. В самом центре площади находится водоворот всех цветов. Они хаотически меняются.

Плывут. Возможно, это и есть мыслители. - Она подошла к одному из боковых экранов и показала рукой. - Смотрите, если бы там был один мыслитель, то цвета исходили бы из одной точки, но мы этого не наблюдаем. По-моему, все цвета в этой области так неотчетливы, потому что чувства или мысли хторров все время меняются, не давая возобладать какому-нибудь одному. Дальше, там, где, по вашему выражению, находится событийный горизонт, проходит, как мне кажется, граница между мыслителями и рабочими. Здесь чувства мыслителей выкристаллизовываются и начинают распространяться к периферии.

Задумавшись, я почесал подбородок. Что-то в этой теории казалось мне ошибочным. Она предполагала, что мыслители должны были оказаться в центре площади. Я посмотрел на боковые экраны размером со стену. В такой кромешной толчее ни мыслителям, ни рабочим не представлялось никакой возможности разграничиться так четко, как следовало из логических построений доктора Шрайбер. А что, если рабочие и мыслители представляют собой один и тот же класс? Нет… это тоже не лезло ни в какие ворота.

- Вам это не нравится, - холодно заметила Шрайбер. - Я вижу по вашему лицу.

Я пожал плечами.

- Теория неплохая. Мне нравится мысль об эволюции специализированных форм гастропод для выполнения определенных задач. Просто я не уверен в теории мыслителей. - Я посмотрел на Лиз. Она наблюдала за мной с неподдельным интересом, но не выказывала никакого желания вмешаться в дискуссию. - Смотрите.

Набрав несколько команд на клавиатуре, я изменил цветовое разрешение.

Экраны показывали ту же самую закольцованную запись, только расходящиеся цветные круги приобрели другой характер. Бросьте в воду камень - круги будут расходиться до тех пор, пока не достигнут берегов, а потом пойдут назад. Копошащаяся масса червей напоминала рябь на поверхности пруда.

Наружу шли оранжевые круги, яркие и отчетливые. Внутрь рикошетом возвращались темно-пурпурные. Из центра расходились розовые волны, а отражались более слабые красные. И так повторялось снова, снова и снова.

Зрелище завораживало, оно было прекрасным. Как калейдоскоп органической жизни. Как самое огромное цветовое табло на футбольном стадионе, какое когда-либо сооружали. Наружу и внутрь плыли четкие рисунки разных цветов и форм, они постоянно менялись. Это была сложная и завораживающая мандала, реагирующая со сдвигом по временной фазе, биометрическая фантазия, волшебный сон жителя преисподней.

Наконец я сказал:

- Если бы в центре толпы находился действительно класс мыслителей, продуцирующий цветовые волны, тогда все остальные животные - рабочий класс - откликались бы на их мысли только эхом и те же самые цвета возвращались бы к центру, не изменившись. Но посмотрите на это. - Я изменил цветовое разрешение еще раз. - Очень слабо, но цвета меняются даже по пути через массу тел. Отсюда я делаю вывод, - мысль заставила меня поежиться, - что, возможно, вся масса гастропод… что на каком-то первичном уровне они все мыслители.

Шрайбер не отвергла мою мысль с ходу, но я видел, что ей больше по душе элегантность собственной теории.

- Может быть, цвета меняются, потому что рабочие слишком ограниченны, чтобы точно воспроизвести оригинальную мысль. Может быть, это просто напоминает игру в испорченный телефон.

- Я тоже считаю, что ошибки при передаче играют большую роль, - согласился я. - Но… это ничего не объясняет. Совсем ничего. - Я вызвал на экран следующую серию изображений. - Нет, подождите минуту, сначала позвольте показать еще кое-что. Вот так выглядело гнездо, когда мы начали транслировать их же песню.

Послышались удивленные возгласы. Внезапно сложный рисунок цветов просто испарился. Исчез. Толпа начала синхронно пульсировать, демонстрируя одни и те же цвета - все черви мгновенно стали одинаковыми. Они превратились в гигантский барабан, пульсируя в унисон. Они пели в унисон. Фиолетовые импульсы. Вспышки оранжевого. Алые всплески. Все черви были как один. Все двести пятьдесят тысяч верещали, и стучали, и дергались абсолютно синхронно.

Как клоуны. Как штамм. Как совершенные маленькие монстры. Все безошибочно и в точности повторяли одни и те же движения по всей площади. Они даже мигали в унисон. Даже в записи это выглядело страшно.

- Они настраивают себя на нас, - сказал я. - Как только мы начали трансляцию, они перестали прислушиваться к себе и начали вторить эхом нашей песне, словно своей собственной, и нашим цветам - вот синхронизированное со звуком изображение нашего корабля. Видите, как точно оно соответствует тому, что происходит в море червей внизу?

Какой бы мыслительный процесс, или эмоции, или какие-то другие чувства ни отражали волны цветов, чем бы черви ни занимались в действительности, они прекратили это свое занятие и начали делать только то, что говорили им мы.

Мне кажется - и это надо как-то проверить, - что присутствие нашего корабля просто забило их чувствительные органы. Мы подавили их более громкой, более яркой, более убедительной личностью. Они слышали свои собственные мысли не больше, чем вы или я могли бы слышать увертюру "1812 год", синхронизированную с землетрясением.

В зале царила потрясенная тишина. На экранах неустанно пульсировали в унисон черви - неоспоримое свидетельство того, какой потрясающий эффект мы произвели на мандалу. Даже Лиз заметно побледнела. Да, мы заранее знали, что черви сильно прореагируют на нас, но не предполагали, что реакция окажется настолько сильной.

Я повернулся к доктору Шрайбер:

- Хотите что-нибудь сказать?

Она медленно опустилась на место, отрицательно качая головой.

- Нет, думаю, что нет.

- Хорошо. Пойдем дальше. Смотрите. Это то, что произошло, когда мы транслировали песню, записанную над мандалой в Скалистых горах. То гнездо было гораздо меньше на момент записи, и собралось там всего двадцать или, может быть, пятьдесят особей. Конечно, мы использовали не оригинальную запись, она послужила лишь исходной точкой для более сложного синтеза, который и транслировался.

Я вызвал изображение на экраны, и мы молча смотрели.

Огромная площадь около километра в поперечнике. Четверть миллиона чудовищ, сгрудившихся на этой площади. Каждый монстр в отдельности и все вместе настроены на каждого в отдельности и всех вместе. Все черви - как бы зеркальные отражения друг друга. Все двигаются, кружатся, изгибаются и поют абсолютно одинаково. От их вида кружилась голова. Все вместе они вдруг становятся красными. Потом розовыми. Потом оранжевыми. Потом черными. Они раскачиваются в унисон, молятся в унисон. Двигаются и поют с абсолютной и совершенной моноклональной синхронностью, эхом вторя одному и тому же звуку:

"Хххтттттррррррррррр!"

А теперь…

Что-то происходит.

Песня меняется.

Появляются пятна несоответствующего цвета. Смятение. Неожиданно синхронность пропадает.

Вот оно! По краям - черное. В центре - оранжевое. А вот внезапная реверсия: черное становится оранжевым, оранжевое - черным. Появляются вспышки смятения. Бахрома несинхронизированного цвета начинает дрожать по краям площади. Но в центре основная масса продолжает держаться еще несколько мгновений, сильно пульсируя, и ее более весомое мнение отчетливо плывет к краям - но периферия толпы слишком растерянна. Они слышат сразу две песни.

Одна звучит по инерции и продолжает пульсировать благодаря собственной кинетической энергии. Но другая песня, более яркая, неудержимо обрушивается с неба.

Только центр способен держаться так долго. Окружающая его толпа захвачена совершенно другой песней. Сталкиваются две волны звука и цвета и разбиваются одна о другую, разбрызгивая ужасающие диссонирующие звуки и цвета по всей массе. Центр сжимается под напором более яркой песни, сворачивается, как пружина, и пытается снова распространиться вширь. Новая песня звучит все громче…

Нет больше песен. Нет цветов. Все стало черным. Толпа чудовищ распалась на обрывки хаотических масс. Внезапно все смешалось.

Там, где песни боролись между собой сильнее всего, черви атаковали друг друга. Первое убийство словно отозвалось эхом. Синхронность по-прежнему сохранялась даже в центре этого ужаса, но теперь она выражалась в ярости.

Черви атаковали друг друга. Даже те, которые были окружены червями, разделяющими ту же песню и демонстрирующими те же цвета, внезапно завизжали и заревели. Они оседали на хвост, высоко вставали на дыбы и обрушивались вниз. Все пасти, все клыки, все зубы, челюсти и острые клешни, все визги, вся ярость, кровь, глаза, ужас, паника, страх, крики - все это снова, на этот раз крупнее, чем в жизни, светилось на огромных, высотой со стену, экранах конференц-зала "Иеронима Босха". Бойня закончилась быстро. Это только казалось, что она длилась целую вечность.

Рабочая гипотеза относительно несоответствия между малыми размерами мозга гастропод и сложными формами поведения, которые демонстрировали разные особи, предполагает, что гастроподы компенсируют ограниченные возможности своего мозга с помощью внутренней сети нервных симбионтов.

Предполагается, что полностью развитая внутренняя сеть нервных симбионтов функционирует как хранилище памяти сложных поведенческих программ. Сталкиваясь со знакомой ситуацией, кортикальные ганглии автоматически запускают нужную программу. Таким образом, существо нуждается не в интеллекте, а только в программировании.

Это объясняет, почему животные часто впадают в ступор, обвиваясь друг вокруг друга, когда встречаются с новой или экстраординарной ситуацией. Это явно защитная реакция. Свиваясь вместе, отдельные особи защищены, пока они вырабатывают новые ответы на незнакомую ситуацию.

22. Код гнезда

Когда фанатик жаждет отдать свою жизнь за идею, он, возможно, не менее сильно жаждет отдать за нее и вашу жизнь тоже.

Соломон Краткий

Потом наконец я выключил запись, и изображение на всех экранах исчезло.

Я откашлялся, прочищая горло.

Аудитория снова сосредоточила внимание на мне.

- Мы исполнили не ту песню, - спокойно констатировал я, обводя взглядом зал. - Это была моя ошибка, но…

Я очень тщательно взвешивал свои слова, памятуя о микрофоне передо мной. Все сказанное шло прямо в эфир, и то, что я собирался сказать, тоже пойдет туда.

- Но, - продолжал я, - если нам суждено было ошибиться - если мне суждено было ошибиться, - это разумная ошибка. То, что случилось с мандалой Коари, научило нас тому, чего мы никогда не узнали бы другим способом. - Я взглянул на Лиз. Она одобрительно кивнула, и я продолжил: - Можно предположить, что каждое гнездо имеет свою собственную, отличающуюся от других песню. Это нагляднейшим образом продемонстрировал тот ужас, что разразился внизу. Мы вторглись в гнездо с чужой песней. Некоторые черви восприняли ее как свою собственную. Другие - нет. Мне кажется, видеозаписи говорят сами за себя. Механизмы этого феномена… должны еще изучаться некоторое время. Э… я хочу сказать еще кое-что, а потом кто-нибудь продолжит информацию.

Во-первых, если каждая мандала имеет свою собственную характерную песню, тогда, как мне кажется, пределы ее возможного роста ограничиваются приближением к территории другой мандалы. Если исходить из виденного, война между гнездами будет такой… - я покачал головой, - что ее невозможно представить. М-м. В Коари до сих пор работает несколько мониторов, а над остатками мандалы летают птицы-шпионы. Э… - Я заколебался. Мне действительно было невыносимо произносить это вслух. - Э… бойня продолжается до сих пор.

Послышался недоверчивый ропот. Я неохотно кивнул и зажег изображение на настенных экранах.

Хотя каждый из нас ненавидел заражение за то, что оно принесло нам, нашей планете, нашей цивилизации, мы все-таки сохраняли глубоко запрятанное внутри уважение к врагу. Может быть, это связано с унаследованным священным отношением к жизни в целом, как бы она ни проявлялась. Может быть, в нас говорила любознательность, может быть, наш антропоморфизм, благодаря которому мы отождествляли себя со всеми живыми существами, а возможно, даже и любовь. Что бы это ни было, подобное бессмысленное и ненужное самоубийство произвело на всех тяжелое впечатление.

Как бы странно это ни прозвучало, мы, по сути, с уважением относились к сложности и удивительности этой загадочной экологии - ее невероятной плодовитости и замысловатой конструкции партнерств и симбиозов, захлестывающих нашу планету. Мы могли убивать их всеми доступными нам способами, но не могли это делать без сожаления. Теперь мы знали нашего врага достаточно хорошо, чтобы уважать его. Мы убивали их - и одновременно скорбели по ним.

Изображения на экранах говорили сами за себя, но для тех, кто следил за нашей работой по сети, я давал краткие пояснения.

- Уцелевшие черви уничтожают все вокруг. Друг друга. Дома, загоны, сады. Туннели под землей. Они не останавливаются, занимаясь этим всю ночь и все утро. Ярость людской толпы иссякла бы через час или два. А черви… просто продолжают. Все в Коари просто… сошло с ума. Вчера я высказал предположение, что песнь гнезда - это способ настраиваться и программировать поведение. Ну… это, возможно, и есть реальное тому доказательство. Черви Коари ведут себя так, словно все одновременно перепрограммировались на сумасшествие. Думаю, что убийства и разрушения не закончатся до тех пор, пока последний хторр не умрет от перенапряжения. Я не осмеливаюсь предположить, что произойдет с мандалой Коари потом, сможет ли она возродиться. Мы даже не в состоянии решить, что от нее останется. М-м…

Я еще раз взглянул на Лиз, и она снова кивнула.

- М-м… теперь самая сложная часть, и я заранее прошу прощения за…

Я замолчал. Потом заставил себя сделать большой глоток холодной воды.

Этому фокусу научила меня Лиз, а она переняла его у доктора Зимф. Когда сомневаешься, пей воду, но только в том случае, если можешь держать ноги скрещенными четыре часа подряд. Ведь никогда не знаешь, сколько протянется совещание.

Я набрал в грудь воздуха и снова поднял лицо к аудитории.

- То, что я собираюсь показать вам, особенно ужасно. Это касается людей. Если кто-то чувствует, что не выдержит, прошу покинуть зал сейчас. То же самое относится и к следящим за нашим заседанием по сети. Это очень страшные кадры.

Я подождал. Никто не пошевелился. Конечно же нет. Они никогда этого не сделают. Вздохнув, я включил следующий набор изображений. И звук тоже.

Раздались испуганные и потрясенные вздохи. И крики: "О господи, нет!…" и "Ради всего святого, выключите это!". Кто-то рыдал. По залу метались безумные стоны. Я не мешал. Это сделали мы. И должны были увидеть последствия. Я это сделал. И должен был встретиться с этим лицом к лицу, здесь и сейчас, перед Богом и всем миром. Люди умирали из-за моего приказа.

Я мог смягчить впечатление от гибели червей, утверждая, что мы допустили разумную ошибку. И это сошло - хоть в какой-то степени. Но теперь оправдаться нельзя.

Лиз взорвала два ядерных устройства над мандалой в Скалистых горах.

Зная, что в лагере червей живут люди, зная, что они обратятся в пепел, она тем не менее полетела на задание. Она сама вызвалась. Но там была война. Мы верили, что люди, жившие в хторранских гнездах, ренегаты. Верили, что они сами отказались от своей человеческой сущности. Мы верили, что они заслуживают смерти. Но независимо от того, во что мы верили, их смерть все равно причиняла боль. И Лиз плакала в моих объятиях много дней спустя.

Несколько месяцев ее мучили ночные кошмары, они повторялись до сих пор. И у меня тоже.

Но только сейчас, сегодня, сию минуту, я начал наконец понимать, какую она испытывала боль. По крайней мере, уничтожить то гнездо ей приказало правительство. Мне не приказывал никто. Вчера я, по-видимому, хотел уничтожить эту мандалу. Пошел бы я на это, зная, что там живут люди? Решил бы я уничтожить ее, если бы знал, как все произойдет? Принял бы снова такое же решение?…

Черви врывались в загоны - одни пасти и ярость. Они сбивали людей с ног и глотали. Маленькие коричневые люди были беззащитны перед ними. Дети кричали от страха. Матери пытались их заслонить. Мужчины пытались сражаться.

Все напрасно. Все умерли. Черви поглотили всех. Потоки крови. Сгустки…

Картины сменялись на стенах молчаливым обвинением.

Я стоял за трибуной повесив голову от стыда и позора. Я ждал невероятного крика, указующих на меня пальцев, лавины обвинений и проклятий.

Но ничего подобного не последовало. Ужас пересилил все остальное.

Только Лиз встала. Она медленно подошла ко мне с такой нежностью, что я чуть не разрыдался. Мягко положила руку мне на плечо и прошептала:

- Ты не мог этого знать, Джим.

- Я должен был знать, - сказал я. - Я же считаюсь экспертом. Помнишь?

Она сжала мою руку, другая ее рука лежала на моем плече.

- Я знаю, что ты чувствуешь. Не буду говорить, что это не твоя вина. Ты все равно не поверишь. У меня нет слов, которые хоть что-нибудь изменят.

Могу только сказать, что… разделяю твою боль.

Я наконец позволил себе взглянуть на нее. Сине-зеленые, как море, глаза были полны слез. Сочувствие этой женщины потрясало. Даже испытывая невероятную боль, я не мог не порадоваться, как мне повезло. Она протянула руку и большим пальцем стерла слезы с моих щек.

- Ч-ш, - прошептала она. - Все хорошо. Ты не одинок. Я положил свою руку поверх ее.

- Я не заслуживаю тебя.

Она улыбнулась воспоминанию. Однажды мы уже обсуждали это.

- Нет, конечно же нет. Я - подарок. И ты тоже. - Она до сих пор помнила свои слова. Спустя минуту Лиз спросила: - Ты будешь продолжать?

Мое горло болело. Было трудно говорить. Но я кивнул. Да. Я должен продолжать. Должен закончить. Поэтому я кивнул, не в состоянии выдавить ни одного слова.

- Хорошо, - улыбнулась Лиз и вернулась на свое место.

Иногда люди меня удивляли. Они решали вопросы жизни и смерти, не испытывая при этом, как мне казалось, никаких эмоций. Дядя Аира, например.

Как он справлялся со своей болью? Если он не ощущал ее, то не был человеком и не имел права нести такую ответственность. А если он испытывал боль, то как ему, господи, удавалось скрывать это?

Но, с другой стороны, необходимо помнить… что все сошли с ума. Мы все сумасшедшие уже много лет - с того момента, как разразились первые эпидемии.

Сумасшедшие и каждый день сходящие с ума еще больше.

- Эти картины… - начал я. - Какими бы ужасными они ни были… - Я остановился и попробовал начать снова. - Пусть эти картины послужат последней вынужденной демонстрацией единственно возможного способа сосуществования червей и людей. Пусть каждый человек на планете, который думает, что можно приспособиться к червям, посмотрит на это сегодня вечером.

И пусть он содрогнется, как содрогнулись мы. Пусть обратится к своей совести и спросит ее: "Это то будущее, которого я желаю своим детям?" Как мне кажется, эта видеозапись прекратит подобные споры раз и навсегда.

Если мы принимаем предпосылку, что каждая частица заражения служит высшей цели хторранской экологии, то в чем тогда состоит цель заболевания, известного как "липкий пот"?

Возбудителем его служит вирусная частица, обнаруженная в некоторых съедобных хторранских растениях. Она вызывает небольшие сдвиги в лимфатической системе, что проявляется в заметном изменении жирового состава и запаха тела.

Инфицированные индивидуумы выделяют похожий на слизь пот, который покрывает кожу блестящим, скользким и жирным на ощупь слоем. Жировые запасы тела истощаются, и у большинства больных выпадают волосы на груди, руках и ногах, а в некоторых случаях и на лобке. Человек начинает издавать сладкий, почти фруктовый запах, а главное - становится более чувствительным, или "сенсуальным". К тому же жировые выделения сводят до минимума нападения ядовитых жигалок на зараженного больного.

При легкой форме заболевания такие эффекты могут показаться в известных обстоятельствах даже желательными, однако инфекция сопровождается хронической слабо выраженной лихорадкой и ослаблением умственных способностей: Заметно ухудшается способность связывать события, различить данный момент времени и последующий, ухудшается как кратковременная, так и долговременная память. Также могут возникать галлюцинации в мягкой форме.

Заболевание обычно сопровождается быстрой утомляемостью и общим упадком сил.

23. Зеленый червь

Проблема с геном заключается в том, что у него нет телохранителя.

Соломон Краткий

За ужасом следовал еще больший ужас. Оставалась еще одна видеозапись. Я оглянулся на Лиз, ища поддержки, и она, выйдя к трибуне, встала рядом со мной.

- Следующий кусок записи, - сказала она, - слишком… душераздирающий.

Мы не готовы демонстрировать его сети. Еще не готовы. До тех пор пока не появится возможность изучить его подробнее. Для заочных участников совещания он будет зашифрован и пропущен через скрэмблер. Доступ - с карточкой "Кью" или выше. Я заранее прошу прошения за возможные неудобства, но большинство из вас знают, что возможность засекретить любую часть операции, исходя из развития событий, была заложена еще при планировании экспедиции.

Она вынула карточку своего удостоверения личности, вставила ее в терминал на трибуне и, набрав пароль, ввела в действие защитную программу.

- Теперь мы работаем под шифром "Кью", - предупредила Лиз. - Пожалуйста, не забывайте об этом. Я объясню вам почему. Некоторые уже видели материал, о котором я говорю. До остальных, по-видимому, дошли о нем слухи.

Его видела доктор Зимф, а также президент и члены Объединенного Комитета начальников штабов. Мы все пришли к единому мнению, что опасность общественного потрясения, а возможно, паники и истерии, если этот материал будет показан без соответствующей подготовки, весьма значительна. Увидев эти кадры, вы согласитесь. Из всех проблем, которыми до сих пор грозило хторранское вторжение, ни одна не представляет такой опасности для человечества, как то, что демонстрируют эти кадры.

Она мрачно кивнула мне и пошла на свое место.

Я резко выдохнул. То, что мне предстояло сделать, не доставляло никакого удовольствия. Я долго смотрел на терминал в кафедре, притворяясь, будто изучаю изображение. Потом неохотно отключил все экраны, оставив их светиться тусклым серым цветом, и еще раз обвел взглядом аудиторию.

Некоторые лица были серьезными и тревожными. Но на большинстве отражалось чистое любопытство - несмотря на все увиденное, они по-прежнему ничего не понимали.

- Запись довольно… отрывистая, - начал я. - Она смонтирована из разных кадров и кусков. Мы сбросили над мандалой Коари более тысячи датчиков, что составляет примерно треть от запланированного. Жаль, что мы не смогли внедрить и остальные, так что, возможно, многое упущено, но, как мне кажется, нам удалось открыть достаточную часть айсберга, чтобы получить общее представление о его форме и размерах. Что касается записей, то датчики передали более сотни тысяч часов сырого видео, посекундно в деталях зафиксировав жизнь в мандале Коари с момента нашего приближения к ней до облета, так что имеется почти голографическая запись событий последних трех дней. Таков источник почти всех кадров, которые вы увидите.

Пожалуйста, имейте в виду, что скопилась масса записей и большая их часть до сих пор не просмотрена, по крайней мере, человеческим глазом. Илы ведут предварительное сканирование и, надо сказать, делают это весьма методично. - Послышались одобрительные смешки. - Однако похоже, что там встречается масса вещей, не поддающихся анализу или идентификации - по той простой причине, что у ИЛов нет достаточной информации и общих моделей, чтобы понять увиденное. Таким образом, то, что мы покажем, пока весьма приблизительно. Это всего лишь вещи, которые помечены Илами как явно аномальные. Можно не сомневаться, что в дальнейшем их обнаружится еще больше.

Я заглянул в свои заметки.

- Итак, первый кадр. - Он действительно был первым, который нас заинтересовал. Я зажег первый экран и пустил на нем три закольцованных отрывка видеозаписи. - Он получен из мандалы Япура во время одного из предварительных облетов. Мы сбросили сотню датчиков, чтобы посмотреть, как отреагирует гнездо. Несколько датчиков было уничтожено, но на большинство никто просто не обращал внимания. Мы получили массу интересных кадров, но ничего необычного пока не появилось вот это. Да, вы видите перед собой гастроподу. Нет, я не имею ни малейшего понятия, почему она зеленая и каким образом стала такой. Рецессивный признак? Адаптация? Мутация? Генетический дефект? - Я пожал плечами. - Мы не знаем. Обратите внимание, что на информационной строке внизу кадра указана дата съемки - день Святого Патрика. Доктор Марк Херлахай из Нью-Йоркского института утверждает, что это явно ирландская гастропода. Он назвал червя БОРСТАЛ СУИНИ. Сначала мы подумали, что это несколько преждевременная первоапрельская шутка, но потом дважды проверили исходную запись. Это был действительно зеленый червь. В течение марта он попадал в кадр трижды. Однако с тех пор ни в одной из переданных записей ни разу не встречался. Так что делать какие-либо выводы рано. Наша сеть наблюдения не покрывает все гнездо. Впрочем, мы надеемся, что по прибытии в Япуру снова обнаружим БОРСГАЛА СУИНИ и пометим его датчиком. Зеленый червь и сам по себе - весьма интересная аномалия. А теперь я покажу вам некоторые другие аномалии. Сначала между ними не будет заметно никакой связи, и вы, возможно, удивитесь: какой во всем этом смысл? Однако потерпите, и вы не пожалеете. В этом действительно нельзя увидеть никакого смысла, если шаг за шагом не проследить все промежуточные стадии.

Итак, смотрите… - Я высветил на экранах следующую серию. - Все кадры сделаны в Коари. Это кроликособаки, приземистые, толстенькие и симпатичные.

А вот кроликолюди. Как видите, кроликособаки и кроликолюди больше всего различаются по двум признакам - меху и внешности.

Кроликособаки обычно пушистые и розовые, иногда красные или коричневые и всегда очень игривы. Кроликолюди напоминают мертвенно-бледных голых крыс и вполне соответствуют этой внешности. Очень неприятные твари. Злобные. Но ирония состоит в том, что это один и тот же вид. Кроликолюди — это кроликособаки без меха, точнее, не меха, а нервных симбионтов, таких же, какие живут в гастроподах.

Теперь я покажу остальные изображения. Обратите внимание, пожалуйста, на сильное расхождение в форме тела и размерах. Интересно, правда? Означает ли это что-нибудь? Ну… представьте, что вам показывают фотографии кокер-спаниелей, датских догов, колли, немецких овчарок, бульдогов, пуделей, гончих, ирландских сеттеров, китайских пекинесов и говорят, что все они - собаки и могут свободно скрещиваться. Если вы никогда раньше не видели собак, то едва ли поверите этому. Вот и мы посмотрели на кроликособак и кроликолюдей и допустили, что они, возможно, как и собаки, могут демонстрировать широкое разнообразие форм.

А потом мы заметили одну очень интересную деталь. - Я вызвал следующий набор фотографий и разместил их подряд на экранах. - Эти снимки кроликособак сделаны от четырех до шести лет назад…

Я замолчал, ожидая реакции. Довольно скоро аудитория разобралась.

- Правильно, - сказал я. - Кроликособаки, которых мы видим сегодня, демонстрируют намного большее разнообразие фенотипов, чем те, которых мы обнаружили тогда. Почему? Что происходит? Откуда появились новые формы? Нет, не сейчас. - Я жестом попросил опустить руки. - Дайте мне показать остальное.

Это либбиты. Знаю, они напоминают свиней, но это не свиньи. Прежде всего центр тяжести у них смешен к ляжкам. Передние лапы - это, по сути, руки, которыми они пользуются в основном для равновесия и изредка для переноски вещей, и они гораздо тоньше задних конечностей. Смотрите, какие те жирные. Видите, особь сидит и ест руками. Если бы не свиной пятачок, она сошла бы за плюшевого медвежонка. Все либбиты - самки. Как большинство уже знает, они - самки кроликособак. Глядя на них, в это трудно поверить, но мы скрещивали их в неволе. В зависимости от числа отцов можно получить либо помет либбитов, либо помет кроликособак, но никак не смесь.

На первых снимках либбиты, живущие на Оклендской ферме. Мы поймали их три года назад. За все это время у них не наблюдалось никаких метаморфоз, но вот здесь - на фотографиях из Коари - либбиты заметно отличаются.

И таких отличий мы еще не встречали. Посмотрите на тол-шину их ног, длину торса, округлость тела, форму головы - эти либбиты такие же жирные и вялые, как медузосвиньи. Что это, разница в питании? Следствие жизни в мандале? Или более глубокие изменения? Мы просто не знаем.

Хорошо, идем дальше. Следующий кадр отснят внутри одного из туннелей под гнездом Коари. Мы послали туда барсука, чтобы проверить, далеко ли он идет. Туннель заканчивался одной из этих странных тупиковых камер. На дне находился детеныш гастроподы, он попытался сожрать барсука, и робот вышел из строя. Тем не менее осталась видеозапись, которую барсук сделал по пути вниз. Да, некоторые из вас, наверное, узнали - это гнусавчик. Нет, не знаменитое вольтеровское "двуногое без перьев". Хотя он и напоминает репортера на завтраке для прессы: один большой рот при отсутствии головы.

А теперь позвольте показать вам более четкие снимки из мандалы в Скалистых горах. Гнусавчики напоминают нечто вроде двуногих ящериц. По сути, мы видим жирную змею или, может быть, покрытого толстой кожей слизня, который передвигается на двух птичьих лапах. Вместо головы его шея заканчивается мягким, похожим на свиной пятачок рылом с очень хорошо выраженной артикуляцией. Глаза на коротких стебельках кольцом опоясывают шею. Мозг явно находится в грудной клетке. Существа, как правило, желтовато-коричневые или серые и почти всегда имеют на спине или по бокам рисунок из красных, оранжевых или пурпурных пятнышек. Мы наблюдали их размером с цыпленка и со страуса.

А теперь давайте вернемся к записям из Коари. Видите разницу? Ноги этого существа почти атрофированы. Оно длиннее, и рот, похоже, имеет совсем иную артикуляцию. Мы наблюдали гнусавчиков в гнездах почти столько же времени, сколько кроликособак. Но никогда раньше не видели ничего похожего.

На этом снимке запечатлено семейство кладбищенских воров, более известных как горпы. Обратите внимание на их пропорции. А теперь сравните с горпом, которого мы держим в специальном загоне в Аламеде. Видите разницу? Аламедский горп более медлителен, как и большинство тех, что бродят по Техасу и Мексике. По сравнению с ними амазонские горпы выглядят более уродливыми. Они темнее, больше, с более выпуклой грудью. Головы они держат ниже, шеи у них толще, руки и мускулатура верхней части торса более развиты.

Их черты как бы… расплавились. И снова возникает вопрос: что здесь происходит? Где норма? Где уродство? Или обе формы аномальны?

А вот снимки тысяченожек. Эти трое ребят живут на Оклендской ферме; самые старые из живущих в неволе. И они действительно старые. Я поймал их во время одной из первых моих операций в составе Спецсил. Посмотрите — они напоминают питонов. Они почти красивы. Ладно, а теперь взгляните на тысяченожек, которых мы сфотографировали около мандалы Коари. Некоторые имеют такое же красное брюхо, как оклендские. У других брюхо черное. О чем это говорит? Мы наблюдаем множество чернобрюхих тысяченожек в районах обитания диких червей, а по соседству с социализированными червями, наоборот, преобладают краснобрюхие. А теперь посмотрите вот на этих тысяченожек, снятых в одном из загонов мандалы Коари. Они длиннее. Толще.

Строение рта другое. И мы видим как краснобрюхих - вот здесь, так и чернобрюхих - на следующем кадре. Что это, новый вид? Или разновидность уже существующих форм?

Ладно. Думаю, вы уже заметили общую тендендию. Теперь давайте посмотрим червей. Будьте внимательны, это важно. Вот черви из Северной Америки.

Обратите внимание на их рты. Заметьте, мы видим челюсти, наружные зубы.

Обратите внимание на их антенны, глаза, на структуру, которую мы называем мозговым сегментом, запомните, какие у них руки. Запомнили? А теперь — снова Коари. Видите, у некоторых червей нет антенн. У других отсутствуют либо челюсти, либо наружные зубы. А вот один червь без рук. Вот другой почти без мозгового сегмента. Мы уверены, что это черви - они большие, красные и волосатые.

Или не черви? У всех ли здешних червей один и тот же характерный для Коари рисунок полос? Или не у всех?

Некоторые черви имеют здесь… - Я осекся, повернулся к аудитории спиной и уставился на экран, пораженный промелькнувшей мыслью. - Простите. Я только сейчас кое-что понял. М-м. Я хочу сказать… эти черви на снимках имеют едва заметные белые полоски, которых мы раньше никогда не встречали.

Только на самом деле мы их видели. Именно это я только что и сообразил.

Я в растерянности покачал головой и запустил пятерню в волосы, почувствовав себя так, словно оказался перед всеми голым. Я посмотрел на Лиз. Она озадаченно уставилась на меня. Не оставалось ничего другого, как все объяснить.

- М-м, если вы посмотрите мой рапорт об операции, проведенной на прошлой неделе в Северной Мексике, то увидите, что я сделал ошибочные выводы. В рапорте записано, что три социализированных червя убили дикого. Я указал, что они узнали дикого червя по слабым белым полоскам, которых мы никогда раньше не видели. А теперь, глядя на эти кадры, я начинаю думать, что червь с белыми полосами был социализированным, а три других, которые его убили, по-видимому, дикими. Или нет? Не знаю. Но дополнение в тот рапорт внести уж точно придется. - Я беспомощно посмотрел на Лиз. - Я не жалуюсь, но здесь на нас обрушилась такая волна информации, что мы просто не в состоянии ее переварить. Однако как бы то ни было… - Я повернулся к аудитории. - На данный момент мы не имеем ни малейшего представления, что могут означать эти белые полосы - кроме того, что наблюдаем их и в Коари, и в Япуре, и не знаю где еще. Сейчас мы проверяем, есть ли белополосные черви в мандале Пурус.

Ладно, вернемся к сути дела. Посмотрите эти кадры. Я не буду говорить вам, откуда эти животные. Пока не буду. Посмотрим, сможете ли вы определить сами. Да, доктор Шрайбер?

- Это новые хторранские виды, не так ли?

Почему вы так думаете?

- Мех красный. Только… - Она замолчала. - Нет, все не так.

Четвероногих хторранских видов не существует. По крайней мере, с такой формой тела. Знаете, кого напоминают эти существа?…

Она неожиданно побледнела.

- Продолжайте, - подбодрил я ее.

Она с трудом сглотнула.

- Не может быть.

- Может, - сказал я. В зале оставалось еще слишком много непонимающих лиц, поэтому пришлось объяснить: - Не приходится сомневаться, что некоторые из аборигенов, живущих в мандале, взяли с собой домашний скот. В прошлом году в мандале Коари было две отары овец и небольшое стадо коров. В то время все животные выглядели нормально. А эти кадры сняты на прошлой неделе. То, что вы видите перед собой, - корова и ее теленок. Обратите внимание на красный мех - это опять нервные симбионты. Также обратите внимание на ноги коровы - они короче и толще, чем обычно. Заметьте, что у теленка те же самые признаки, даже более выраженные.

Я перешел к следующей серии фотографий.

- Это овцы.

По аудитории прокатилась волна удивления и ужаса. Несколько человек вскочили с мест страшно перепуганные и озирались в поисках двери. Я взглянул на Лиз. Она сняла ладонь с бедра и сделала мне едва заметный жест: мол, наберись терпения, подожди, пусть они справятся с собой. Кивнув, я опустил глаза - чувство было такое, словно я вторгаюсь в их личность. Наконец, снова подняв глаза, я сказал:

- Пожалуйста, займите свои места. Нам предстоит увидеть еще одну серию кадров.

Все недоверчиво смотрели на меня. Словно я избил их, потом добавил, а теперь заявляю, что этого мало и я должен ударить еще раз. Они выглядели так, будто их предали. Они были испуганы.

- Пожалуйста, сядьте все.

Я подождал. В зале стоял тревожный гул. Я поднял руку, призывая к тишине, и удивительное дело - все замолчали и сели на свои места.

Эти кадры будут самыми тяжелыми, - предупредил я и сразу же включил изображение. Вспыхнувшая на экранах картина походила на обвинение. - Это индейская девочка, - пояснил я. - Нет, у нее не нарушение обмена веществ. Мы тоже так подумали. Потом решили, что она страдает ожирением. Но вот фотографии, сделанные в ее родной деревне. Ее имя Мария Иго. Ей четырнадцать лет. А вот как она выглядела на прошлой неделе в мандале Коари.

В прошлом году она была нормальным ребенком. А сейчас — обратите внимание на толщину ее ног и ягодиц. Смотрите, какими короткими и кривыми стали ноги. Это не рахит. Взгляните на ее позу. Она походит на либбита:

наклонена вперед, словно не может держаться прямо. И обратите также внимание, как начинают атрофироваться руки. Груди - да, она беременна, но их форма все равно ненормальна. Окружность груди составит не меньше двухсот сантиметров. Нет, мы не знаем, что означают эти спиральные линии на руках и ногах. Думаем, что это татуировка, но она не совпадает ни с одним из известных индейских стилей. Здесь, на этом снимке, вы можете видеть, как линии заходят на кожу спины и живота. Если это какой-то хторранский признак, то мы не знаем, что он означает и откуда взялся. Такого мы еще не наблюдали.

И конечно, вы не могли не заметить легкий слой розоватого меха. У девочки он напоминает пушок, но на некоторых других снимках вы увидите густой мех. Что это - нервные симбионты? Возможно. Но мы не уверены.

Некоторые из вас считают, что это нечто вроде причудливого, но редкостного уродства, не так ли? - Мой вопрос повис в тишине, в то время как на экранах сменялись изображения бедной Марии Иго. - Мы тоже надеялись, когда впервые вынырнули эти кадры. Но потом ИЛы начали вытаскивать все остальные аномалии. Вот, судите сами. Это кадры, которые мы пока не передавали в сеть. - Мне хотелось закрыть глаза, когда на экранах начали мелькать новые изображения, но я заставил себя смотреть, участвовать, переживать этот ужас. - Большинство из них - молодые женщины и дети, - пояснил я. - Все женщины имеют один и тот же характер деформаций тела, маленькие девочки тоже. Маленькие мальчики - вот один из них - нет, это не кроликособака, а шестилетний мальчик. У него красный мех, и он уже половозрелый. На следующей серии изображений вы увидите, что его пенис поразительно большого размера - ага, вот он спаривается с одной из молодых женщин. Я рискую показаться грязным циником, но, похоже, оба весьма искусны в этом деле. Это явно не первый опыт для них.

Про себя я сосчитал до трех, а потом погасил экраны и включил свет.

Я перевел дыхание и посмотрел на застывшие лица.

- А теперь я скажу вам, что, как я думаю, мы только что видели. До вас эти кадры просмотрели генерал Тирелли, доктор Зимф и президент Соединенных Штатов, и все сошлись на том, что необходимо соблюдать исключительную секретность. Я скажу вам, что по поводу этих кадров думаю я. Боже, как я хочу ошибиться! Надеюсь, кто-нибудь встанет и предложит другое объяснение - очень хочется оказаться неправым.

То, что мы здесь видим, все эти метаморфозы различных хторранских видов - никакие не мутации, не адаптации, не генетические дефекты и даже не естественная вариантность в пределах одного вида. Нет. Здесь мы наблюдаем намеренную трансформацию видов в новые формы. Я сказал, намеренную. Значит, за этим должно что-то стоять. Это либо какой-то разум, либо какой-то феномен, который происходит только тогда, когда мандала разрастается до определенных размеров и плотность населения в ней достигает предела. Я не знаю. Но эти кадры свидетельствуют, что мандала каким-то образом воздействует на своих обитателей, трансформируя их, своих нужд. Исключений здесь нет. Кое-кто из нас уже привык рассуждать о червях как об исконных хторранах - том разуме, который стоит за заражением. Если это действительно так — что пока не доказано, - тогда мы имеем дело с биологическим видом, который не боится переделывать себя в соответствии со своими нуждами.

Но эти кадры доказывают, что какое бы хторранское существо ни вызывало эти трансформации, оно также хочет и может вызывать значительные трансформации и в биологии человека. - Я посмотрел в их испуганные глаза, и мне захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. - Это и есть реальное будущее человечества - мандала.

Наверное, сейчас настало время отметить психологический эффект хторранского заражения на тех людей, которые напрямую и повторно сталкиваются с его наиболее пагубными проявлениями.

Это состояние называют фрустрационным психозом, или "синдромом красной королевы", и сейчас мы начинаем наблюдать его у значительного числа индивидуумов с низким порогом устойчивости к стрессам. Это не просто усталость от войны. Подверженные синдрому индивидуумы по-прежнему отвечают за свои действия и желают сражаться, при этом, однако, у них меняется самооценка собственной эффективности.

Синдром проявляется в чувстве, будто все человечество изо всех сил стремится вперед, оставаясь при этом на месте. На каждую эскалацию наших усилий, на каждое расширение фронта атаки на хторранское заражение оно отвечает новым распространением вширь и новыми адаптациями, которые сводят на нет все наши усилия. Возникает чувство, что мы не в силах сделать ничего такого, что заражение не могло бы нейтрализовать или поглотить. Подобное восприятие приводит к состоянию, близкому к психозу, когда человек ощущает опустошенность и страх, смешанные с навязчивой идеей, будто он должен изнурять себя все больше и больше. Операционный эмоциональный фон этого - озлобление, напряжение и недоверие.

Прогноз неутешительный - способов лечения не существует. Ощущение тщетности усилий может стать абсолютным. Мы вышли за пределы своих возможностей. Мы не способны загонять себя дальше в этой безумной гонке. Мы не способны к дальнейшему наращиванию усилий - и в то же время не осмеливаемся остановиться. Рано или поздно в ходе наших боевых действий психологическое равновесие должно сломаться. Если мы как биологический вид неспособны найти возможность победить, тогда остается единственная альтернатива - маниакальная истерия отчаяния.

24. Обещание

Сделав вывод, вы перестаете думать. Дав ответ, вы перестаете задавать вопрос.

Соломон Краткий

Мы не ложились спать допоздна.

Совещание продолжалось весь день. Капитан Харбо через некоторое время исчезла, чем-то немного озабоченная, наверное, какими-то процедурными вопросами с бразильским правительством. Потом она снова появилась, но когда стало ясно, что научная команда намерена проанализировать, проверить и переиначить даже самые мелкие детали предстоящей операции, опять тихонько выскользнула из зала, обильно снабдив нас бутербродами, прохладительными напитками и пивом на всю ночь. Совещание иссякло само по себе в половине третьего ночи. И не потому, что все было сказано, обсуждено и решено, - просто его участники слишком устали, чтобы продолжать.

Нас опьянило богатство новой информации, а ее ценность эмоционально истощила. Моя голова гудела от звуков, образов, в ней по-прежнему эхом отдавались обрывки фраз и споров, отказываясь улечься и успокоиться.

Я присел на край кровати, слишком уставший, чтобы двигаться.

- Ты не заболел? - спросила Лиз.

- У меня болит мозг.

- Тогда тебе надо выговориться.

Она села рядом, обняв меня за плечи. Некоторое время мы сидели молча, прижавшись друг к другу, не разговаривая и не шевелясь.

- Я устал, - признался я. - Так устал, что у меня нет сил даже умереть.

- Я знаю, что ты имеешь в виду.

- Это касается не только экспедиции, дорогая. Это касается всего. - Она погладила меня по голове, и я продолжал: - Эти постоянные споры. Если бы можно было просто договориться и делать дело, то нам не было бы так тяжело.

Иногда это даже… - Я почему-то вдруг вспомнил Уиллиг. - Иногда это кажется каким-то развлечением. Но меня сводит с ума наше постоянное "я не знаю".

Когда же начнутся реальные ответы?

- Я не знаю.

- Зато я знаю, - заявил я. - Точно знаю, что мы начнем получать нужные ответы, когда кто-нибудь отправится в центр мандалы, останется там и будет передавать данные оттуда. И ужасно боюсь, что это буду я, потому что больше никто не сможет. - Я пристально посмотрел на нее. - Пожалуйста, не допусти этого, Лиз, как бы все ни обернулось. Обещай, что никогда не позволишь им послать меня в мандалу. Никогда.

Она не задумывалась ни секунды.

- Я обещаю. Никогда этого не допущу. Можешь рассчитывать на меня.

Ее слова подействовали лучше любого обезболивающего. Теперь я позволил себе расслабиться в ее руках.

- Давай ложиться, - прошептала Лиз.

- Хорошо.

Но ни один из нас не пошевелился.

- Я все думаю, - осторожно начал я. - Дядя Аира снова выиграл.

- Да, - согласилась Лиз.

- Бразильские ученые дискредитированы. Бразильское правительство дискредитировано. А бразильский эксперимент - с ним теперь все ясно. Дядя Аира не смог бы спланировать лучше, если он вообще это планировал.

- О, он планировал, все в порядке, - сказала Лиз. - Даже не сомневайся.

Он предупредил меня перед отлетом: "Ты должна взять Маккарти только для того, чтобы он сорвал бразильцам их эксперимент. Не знаю, как он это сделает, но можешь на него положиться: он найдет способ".

- Он этого не говорил.

- Нет, сказал.

- Я никогда не понимаю, шутишь ты или нет.

- Давай просто скажем, что дядя Аира очень верит в твою способность ломать все там, где надо.

Я покачал головой:

- Я слишком устал, чтобы волноваться по этому поводу.

- Давай спать.

- Ладно.

- На этот раз тебе придется пошевелиться.

Лиз встала, подняла меня на ноги, начала раздевать, а я расстегивал ее пуговицы.

- Хочешь, наденем ночную рубашку? - предложила она немного смущенно. - Или мне снова завернуться в американский флаг?

Я предпочел бы просто лежать рядом с тобой, крепко обнявшись, пока не засну, если не возражаешь.

- Звучит райски. Не возражаю.

Мы погасили свет, забрались в постель и постарались устроиться рядышком как можно удобнее.

- У кого-то из нас слишком много локтей, - пробормотала Лиз.

- Виноват. Просто у тебя больше мягких мест, чем у меня.

- Вот и положи голову на это мягкое место. Посмотрим, не полегчает ли тебе.

- М-м-м, хорошее место. Отсюда открывается чудесный вид на другое хорошее место. - Я подвинул голову чуть вперед и начал целовать другое хорошее место. Какое-то время я счастливо причмокивал и даже немного помечтал, что снова нахожусь в безопасных мамочкиных объятиях и утром все образуется. Лиз погладила меня по голове и вздохнула.

Но потом тем не менее я остановился.

- Что случилось? - спросила она.

Я покачал головой.

- Все эти дети в гнезде, в загоне, не идут у меня из головы. То, что с ними сделали черви. Во что они превратились. В либбитов и кроликособак. - Я почувствовал, как из глаз потекли слезы. - Лиз, я хочу спасти всех детей в этом мире. Нельзя, чтобы дети умирали.

Она снова погладила меня по голове.

- Я знаю, дорогой, знаю.

- У меня была маленькая девочка однажды - собственно, она есть и сейчас. Она выжила, знаешь. Но… я не знаю. - Мои слова текли медленно. - Я пытался дозвониться, но мне посоветовали держаться от нее подальше. Она вскрикивает при звуке моего имени. Я предал ее. Она боялась темноты, а я запер ее в шкафу. Мне пришлось это сделать, чтобы спасти ей жизнь, но… - Я покрепче прижался к Лиз. - Она была самой прекрасной малышкой и становилась все лучше. Я старался. Но теперь она… я не знаю. Мне не говорят. Мое отцовство аннулировано. Я больше не имею на нее законных прав.

- Дядя Аира мог бы…

- Нет. - Я лежал молча, прислушиваясь к реву мыслей в голове. Потом попытался объяснить: - Всегда одни мучения. Я не хочу никому причинять боль, но, похоже, что бы я ни делал, всегда находятся невинные люди, которые умирают. И всегда получается так, будто виноват я. Я больше не могу этого выносить. Не хочу больше никакой боли.

- Мы все не хотим.

- Нет. Я больше не хочу причинять боль другим. Я хочу делать добро.

Хочу, чтобы люди любили меня. Хочу не чувствовать себя бесполезным, плохим.

- Я считаю тебя хорошим, - сказала Лиз. - И знаешь еще что?

- Что?

- Ты вовсе не бесполезный. Ты просто не знаешь, какой ты сильный.

- Сильный?

- Ну да. (Я слышал смех в ее голосе.) Ты только подумай! Стоило тебе лишь нахмуриться, и четверти миллиона червей и целой мандалы как не бывало.

А обошлось это всего лишь в несколько лишних киловатт. Тебе даже не нужно ядерное оружие. Ну, разве это не сила? Я невольно рассмеялся. Чуть-чуть. А потом сказал:

- Послушай, дорогая, мне кое-что от тебя нужно.

Она терпеливо ждала.

- Я уже поговорил с Зигелем и Лопец. Они согласны.

- Продолжай, - напряглась Лиз и перестала гладить мою голову.

- Япура. Я знаю, что мы поменяли планы, но если в загонах опять окажутся дети, я хочу организовать спасательную экспедицию, чего бы это ни стоило.

Она долго не отвечала. Потом наконец вздохнула:

- Я не могу дать никаких обещаний.

- А я не могу оставлять детей в мандале.

- А я больше не могу позволять тебе рисковать своей жизнью. Ты мне очень нужен. Ты нужен войне.

- Обещаю, что не буду глупо рисковать…

Она прижала меня к себе.

- Знаю, что не будешь. Я не позволю. - А потом добавила: - Пожалуйста, Джим, давай подождем и посмотрим, что мы обнаружим в Япуре.

Напряжение в ее голосе нельзя было спутать ни с чем. Она боялась за меня так, как я сам не боялся за себя. Но есть вещи, которые ты должен делать. Просто должен.

В своем родном мире гастроподы, по-видимому, ведут ночную жизнь. Трудность для них заключается в том, что условия на Земле настолько отличны от таковых на Хторре, что полная адаптация, очевидно, невозможна.

Нам точно известно, что гастроподы наиболее активны в приглушенном свете -: ранним вечером, в сумерках и лунными ночами. Последние наблюдения показывают, что они особенно любят рассветные и сумеречные часы, но это нельзя считать окончательно доказанным.

25. Дикий Вилли

Организованная религия нужна тем, кто мыслит символами. Священная война- конфликт символов. Не молитесь всуе.

Соломон Краткий

Вместо того чтобы лететь прямо к Япуре, мы свернули на юг.

По новому плану было решено держать корабль подальше от мандалы. Его вид производил слишком сильный возмущающий эффект - эффект Гейзенберга, - а мы не хотели повторять кошмар Коари.

Какую бы ненависть мы ни испытывали к червям - а теперь мы ненавидели их сильнее, чем когда-либо, - нам приходилось напоминать себе, что цель экспедиции не разрушения, а знания. Окончательное изучение их смертоносной красной экологии могло стать самым мощным оружием, которое мы когда-либо использовали против Хторра.

Необходимо было понаблюдать за обычным ходом жизни в поселении-мандале.

Теперь мы знали, что мы не Можем зависать над ними - эти существа были чересчур наблюдательны, чересчур осторожны. А когда они собирались группами, коллективный разум (равно как и коллективный страх), похоже, возрастал во много раз.

По новому плану мы хотели встать на якорь в пятидесяти километрах к югу от мандалы и сбрасывать датчики с самолетов. Это серьезно ограничивало количество приборов, которые мы могли внедрить в мандалу. До сих пор оставался нерешенным вопрос, стоит ли пойти на облет мандалы без огней, безлунной ночью, чтобы сбросить основную массу мониторов. Лично меня тревожило только возможное присутствие людей. Если бы забрать их оттуда…

Хотя, с другой стороны, так ли уж сильно мне хочется спасти жизнь людям, которые сами пожелали жить вместе с червями?

Родителям - нет. Но дети заслуживали шанс.

А потом мне вспомнились кадры из Коари.

Я сомневался, остались ли те дети вообще людьми.

Но опять же… оставались ли мы все людьми?

Кто знает? Кто осмелится судить? По каким критериям?

Одно я знал наверняка - мне требовалась серьезная душевная перезарядка.

События последних двух суток оставили нервный тик. События последних десяти дней опустошили душу. События последних шести лет уничтожили наивность.

Я поймал себя на том, что слоняюсь по коридорам "Босха" с одного этаж на другой, от больше не секретного трюма лейтенанта Зигеля до наблюдательного салона в носу корабля. Теперь, когда бразильцы больше не путались под ногами, появилось совсем другое ощущение цели.

В итоге я почему-то забрел в один из двенадцати кинотеатров воздушного судна. Он был связан через спутник с глобальной сетью. Здесь всегда что-то передавали - если не прямые репортажи, то записи. Я немного побродил по залу и уселся, даже не поинтересовавшись, какая идет программа, по какому каналу и по какой сети. Просто нашел в темноте кресло и бессознательно уставился перед собой.

Во время модулирующей тренировки Форман говорил: "Ничего не происходит случайно. Вы получаете в точности то, что настроены получить". Наверное, он был прав. Я был настроен получить духовное наставление, но вместо этого получил Дикого Билла Айкока.

Дикий Билл Айкок был самым свирепым, самым зажигательным оратором, метавшим громы и молнии, олицетворявшим собой гнев Божий, самым ловким возмутителем черни после того, как старый Дэниел Уэбстер[5] выиграл у дьявола две схватки из трех за попечительство над адом. Лицо Дикого Билла заполняло огромный экран, являя собой малоаппетитный бугристый пейзаж монументальных черт. Некоторые считали его симпатичным. Лично я этого не находил. По-моему, при таком увеличении поры его кожи были слишком крупными.

- Люди меня спрашивают, - говорил он с присущей ему соблазнительной хрипотцой в голосе, - как я могу верить в Бога, когда Землю пожирают живьем?

Как я могу верить в предначертание? Во что здесь верить?

Обеими руками он сграбастал пюпитр, на котором любил держать свой конспект, и наклонился к камере так сильно, что стал похож на нелепый гигантский воздушный шар, раздувшийся на весь зал. Я откинулся на спинку кресла. Стереоскопическое изображение имеет свои недостатки.

- А знаете… - сказал проповедник Айкок, внезапно заговорив обычным голосом и немного отклонившись назад, - я могу понять их сомнения. Да, могу.

Вы включаете телевизор, открываете газету, и все, что вы там находите, являет собой бесконечную череду историй о смерти, умирании и отчаянии. Вы барахтаетесь в мерзких новостях, всей этой блевотине и болезненных испражнениях, дьявольских пурпурных растениях и прожорливых красных червях.

День за днем личное войско дьявола, уродливая и злобная гнусь жалит и терзает наши души. И картины эти продолжаются нескончаемо. Как можно испытывать что-то другое, кроме самых мрачных мыслей?

Где же Бог? - спрашиваете вы. Как наш Господь допускает все это? Могут ли эти дьявольские существа быть творением того же Бога, который создал шепчущее чудо огромных лесов и повергающее в благоговейное изумление волшебство огромных левиафанов в пучине вод? Мог ли тот же Бог, что сотворил прихотливость пчелы и вдохновенное трудолюбие обычного муравья, быть одновременно столь сумасшедшим, чтобы создать ядовитую чуму и заразу, губящую сейчас нашу планету?

Вы знаете, друзья, я не устаю говорить о великом замысле Божьем с того самого дня, как впервые собрал свою паству. Да, я говорю об этом. Я никогда не терял веры, что у Господа поистине есть свой замысел.

Но позвольте мне сказать, что я тоже всего лишь простой смертный, чтобы познать сущность великого замысла Божьего более того, на что способен мой слабый ум. Размах великого замысла намного превосходит способность любого человеческого существа понять его. А его детали настолько выше нашего понимания, что даже какие-либо предположения были бы верхом самонадеянности.

В лучшем случае - в самом лучшем случае - любой из нас может быть лишь крошечным зубчиком на самом маленьком колесике в великой машине Бога, но и этого достаточно даже для самого самонадеянного. Мы должны упасть на колени, благоговеющие и благодарные за то, что нам вообще позволено знать о существовании столь величественного замысла.

Да, я понимаю, что здесь заключен некий парадокс. Как мы можем служить замыслу Божьему, если не понимаем его? Это, мои друзья, и есть то, во что вы должны верить. Да, это то, во что нужно, должно и абсолютно необходимо верить. О да, это так.

Да, мне также известно, что научные мальчики придумали всевозможные мудреные слова для обозначения происходящего здесь. Модные объяснения написаны и произносятся таким заумным языком, что среднему человеку — то есть нам с вами - их просто не понять. Порой кажется, что эти научные мальчики так же непостижимы, как наш Творец. Но я отдаю мою веру Богу, потому что верю: Он знает, что делает.

Дикий Вилли сделал паузу, чтобы выпить воды. Интересно, не Форман ли его тренировал? Никогда нельзя зарекаться. Он обвел взглядом своих слушателей и одарил их улыбкой ценой в три миллиона - тщательно отмеренной улыбкой с дубленой кожей, римским патрицианским носом, крутыми скулами, наращенным подбородком, протезированными зубами, цветными контактными линзами и подсаженной шевелюрой. Этот человек выглядел как Авраам Линкольн, даже еще лучше. В своей изумительной манере он был, я думаю, прекрасен. Мне доводилось слышать, что в зените своей популярности, перед эпидемиями, он каждую неделю получал больше сотни предложений руки и сердца.

- Я никогда бы не осмелился говорить от лица Господа, - продолжал он. - Нет, никогда. Есть ошибки, которых я никогда не совершу, и среди них присвоение прерогатив Бога.

О, я допускаю, что иногда кажусь пустым и невежественным человеком. Вы слышали шутки насчет моего носа, моих волос, моих глаз. В молодые годы я прислушивался к телевизионным советчикам, которые говорили, что я буду вести службы лучше, если буду выглядеть лучше. Я сделал ошибку. Я послушался и перестал любить себя, как велел мне Господь. Но теперь я стал умнее. Я знаю, что мясо и плоть, в которые одеты наши души, не имеют ничего общего с настоящей красотой внутреннего духа, и в действительности телесная красота греховна, ибо не дает нам увидеть под ней истинного человека - плох он или хорош на самом деле. Телесная красота не доказывает красоту духа. Теперь я это знаю. К сожалению, я не могу вернуться назад, чтобы исправить ошибку, и я вынужден с ней жить. Я вижу ее каждое утро, когда смотрюсь в зеркало, и вижу в нем свидетельство того, что в один ужасный день я потерял веру в великий замысел Бога относительно меня.

Но мне хочется, чтобы вы знали: я вновь обрел свою веру и свою силу. Вы знаете мою историю, и мне нет нужды повторять ее еще раз. Вы знаете, как я упал на колени и молил о прощении и как на меня снизошла благодать и я понял, что моя работа - нести вам правду, чтобы вы знали о том жестоком уроке, который дался мне с такими мучениями. И теперь каждую неделю я стою здесь, и мое лицо служит живым свидетельством того, что человек может потерять веру и обрести ее вновь. Значит, остается надежда и для вас тоже.

Да, - он приятно улыбнулся, - мужчина может быть таким же тщеславным и глупым, как женщина. Возможно, даже глупее. Я совершал ошибки, много ошибок.

О да, я всего лишь такой же маленький грешник, как и вы. Я нахожусь в ловушке тех же самых человеческих слабостей, что и вы, таких же плотских вожделений и эгоистичных страстей, такой же жадности, ненасытности и злобной мстительности. Мы все находимся в плену подобных мыслей. Они составляют часть человеческой сущности.

Но другая часть этой сущности - радостная часть - знание того, что любовь Бога дает тебе силу сопротивляться козням дьявола. Я напоминаю себе об этом каждый день, каждое благословенное солнцем утро и каждый расцелованный звездами вечер. Омытый любовью Господа, я нахожу в себе силы продолжать его работу. О да, это так.

Но я отвлекся. - Он поднял свои бумаги и улыбнулся, как бы показывая, что дал себе на минуту увлечься. - Мне просто хотелось сказать, что да, я был тщеславен - но я никогда не был настолько тщеславен, чтобы говорить с вами от имени Бога или рассказывать, в чем состоит Его замысел. Нет, я бы не стал этого делать. Это было бы столь наглым и бесстыдным посягательством на Его исключительные права, что я заслужил бы только ваше неуважение и презрение. Да, есть мера даже для такого тщеславного грешника, как я. И если я злюсь на себя даже за возможность такого тщеславия, то можете себе представить, в какую ярость меня приводит вид других людей, бесстыдно потакающих своему позорному невежеству? Нет, вы даже не можете себе представить, как я взбешен сегодня. Я расскажу вам.

На прошлой неделе я увидел в газете одну вещь, которая так разозлила меня, вызвала такую ярость, и отвращение, и просто страх перед упрямством и злобным презрением некоторых человеческих существ, что я не мог заснуть ни на минуту с тех пор, как увидел это. Нет, не мог. Я был потрясен и пришел в отчаяние, что эта ложь подается как научный факт. Это богохульство называлось неоспоримой истиной. Да, называлось. Вот, позвольте мне показать первую страницу воскресного научного приложения к "Лос-Анджелес тайме".

Научные мальчики заявляют, что процессы, создавшие жизнь на нашей Земле, - это те же самые процессы, которые создали адских чудовищ, пожирающих сейчас наш любимый дом. Я должен сказать вам, что это просто ложь. Мне наплевать, сколько дешевых слов они обрушат на меня. Наплевать, сколько и каких они там нагородили машин, экранов, экспериментов и статистических данных - гора на гору, гора на гору. Мне просто наплевать. Им никогда не убедить меня, что эти существа, эти отвратительные красно-пурпурные демоны и все бесчисленные жалящие, и ползающие, и летающие твари и все эти ухмыляющиеся маленькие розовые пушистые бесенята, которые прыгают следом за ними, - нет, им никогда не убедить меня, что все это создания того же Бога, который сотворил вас и меня. Нет и еще раз нет. Я знаю это точно так же, как то, что стою здесь сейчас перед вами с моим сердцем, гонящим горячую американскую кровь по моим венам. Эти твари - чем бы они ни были, за кого бы они себя ни выдавали, чем бы они ни казались - не могут быть созданиями Господа.

Они не творения нашего великого Создателя и не часть его великого замысла.

Но вы спросите меня - должны спросить: "А где твои доказательства, Билли? Как можно опровергать научные данные? Откуда у тебя такая уверенность, что эти твари не работа Бога?"

У меня есть уверенность. И у вас она может появиться. Посмотрите на цвет этих существ. Посмотрите! Нечестивый малиновый. Жгучий алый. Неприятный пурпурный. Болезненный розовый. Пагубный оранжевый. Это не Божьи цвета. Эти чудовища самодовольно несут цвета сатаны. О, научных мальчиков они ловко одурачили, но меня не обманут. Дьявол тщеславен, даже тщеславнее меня. Он не мог устоять перед искушением. Его твари открыто хвалятся своей истинной принадлежностью перед всем миром!

Вот откуда я знаю. - Он убежденно кивнул и повторил замогильным голосом: - Вот откуда я знаю.

О да - дьявол постарался на совесть. Все смерти, все отчаяние, все умирание - реальное свидетельство того, что весь этот кошмар суть происки дьявола. Неужели вы и впрямь в глубине своего сердца верите, что наш возлюбленный Бог мог создать этот дьявольский выводок, чтобы пожрать своих детей? Неужели вы действительно считаете, что Господь, создавший вас и ваш мир, захотел бы злорадно уничтожить самую прекрасную свою планету?

Нет, это не Божьи твари. А если они не Божьи твари, тогда их истинным автором должен быть тот, кто ждет внизу, страшный повелитель темных сил. Он опоясывает чресла для битвы даже сейчас. Это разведка боем перед Армагеддоном, а твари - предвестники ада! Прямо сейчас, в данный момент, когда я говорю с вами, сатана собирает свою рать для последней и самой кровавой войны за овладение раем. И после его победы каждый из нас, бедных проклятых грешников, будет сброшен с прекрасной Божьей зеленой планеты в самый ужас вечного огня и проклятия, что лежат внизу. Эти твари — рукоделье дьявола. Взгляните на них, и вы потеряете всякую надежду на самих себя, на свои семьи, на своих потомков до последнего колена.

Дикий Вилли остановился, заметно обессилев под впечатлением собственного откровения. Он снова вцепился в пюпитр, повалился на него, словно в изнеможении, и оставался в этой позе долгие драматические секунды.

Затем наконец он потряс головой, и его дикая черная шевелюра взметнулась над черепом, как хторранский пуховик, разлетающийся при первом дуновении холодного весеннего ветра. Медленно, очень медленно он поднял глаза и вперился мрачным взглядом в своих слушателей.

- Где же тогда Бог? - вопросил он. - Почему он допустил это? Почему позволил проклятой чуме так безжалостно изуродовать лик нашей любимой матери Земли? Где Бог? Вот в чем вопрос! - Дикий Билл Айкок выждал, когда до аудитории дойдет значение этих слов. Не отрывая взгляда от своей мишени, он невероятно мягко кивнул и сказал: - Да, подумайте об этом. Где Бог?

Я скажу вам, что означает быть Новым Христианином. Я буду говорить снова и снова - и вы поймете, где Бог. - Он сделал глубокий вдох и нараспев запричитал: - Мы все дети Бога. Больше того - мы частицы Бога. Мы — живые, дышащие частички, посредством которых Бог проявляет себя на Земле.

Между вами и Богом не стоят никакие попы и епископы, кардиналы и папы. Есть только вы, и есть Бог. Вы связаны с Господом точно так же, как связано с Ним любое другое живое существо, рожденное на этой планете.

Ваше предназначение, ваша цель - хотите вы признавать это или нет и будете ли жить ради этого или нет - быть одним из драгоценнейших инструментов Бога. Это пытался сказать нам Христос. Этого не захотел услышать Рим. Это то, что во все времена ни один Рим никогда не хотел слышать. - Снова напряженно наклонившись вперед, он понизил голос: - Бог повсюду. И если есть место, где Господь не свидетельствует о себе, если есть место во Вселенной, которое покинул Его Святой Дух, то это место должно разделить позор и имя ада.

Итак, где же Бог? Покинул ли он Землю? Нет - это Его дети порвали свою связь с Богом!

Вы хотите знать, где Бог? Взгляните на себя. Взгляните на свои поступки. Загляните в свои сердца и души и посмотрите, как вы исполняете свое предназначение. Любое место, где нет Бога, это - ад, и если Бог больше не проявляет себя в вас, то вы в аду и вместе с вами в аду Бог! Да, Бог в аду. Бог - во владениях сатанинских, потому что мы, все мы, потеряли веру в себя, нашу цель, нашу планету - наше собственное величие! И Бог в аду!

Дикий Вилли, он же Крошка Вилли, он же Великолепный Вилли, он же Плакса Вилли, он же Буян Вилли, он же Дикий Билл Айкок с экрана указал пальцем на меня и на каждого, кто его слушал.

- Пади на колени сейчас же и моли о прощении! - скомандовал он. - Бог есть последний источник искупления за все. Перестань оборачиваться задом к последней надежде человечества. Это твой долг! Пади на колени, и пусть у тебя текут слезы из глаз. Моли о прощении. Заново посвяти свою жизнь всему хорошему, чистому и святому и вернись в Его любящие объятия. Пересмотри себя заново и найди Бога, который выражает себя через всех нас. Пришло время нашей последней надежды. - Дикий Билл Айкок вышел из-за трибуны и упал на колени, слезы уже бежали по его щекам. - Присоединитесь ко мне в этой молитве, в этом святом объяснении с Богом. Пусть сгинут все злокозненные демоны сомнения и безысходности. Очистим от скверны распутства наши отчаявшиеся души. Давайте возродимся с новым духом святости. Давайте вместе вновь обретем нашу силу. Молитесь со мной сейчас!

Я сидел оцепенев. В первых рядах люди, которых я знал, падали на колени перед раздутым, как у гоблина, гротескным человеческим лицом. Трудно испугаться еще больше, но мне хотелось присоединиться к ним. Я тоже хотел верить. Я было встал с кресла, но удержал себя - слишком сильно погряз я в своем сомнении, неверии и безысходности.

- Дорогой Бог, это говорит твой бедный покорный слуга, - вопил Айкок. - Я грешил. Я потерял мою веру, и моя сила оставила меня. Моя плоть превратилась в воду, мои кости рассыпались во прах. Мои глаза больше не видят Твой благословенный лик и Твое бесконечное милосердие. Я потерял Тебя и сильно страдаю от собственной слабости. Я готов вырвать свои глаза, готов отрубить себе руки, готов вывернуться наизнанку. Я ненавижу свои грехи, ненавижу себя за свою слабость. Я лишился надежды, потому что потерял Тебя.

Дорогой Отец, я вижу цену моих прегрешений. Я вижу ужасную, смертельную цену, которую вынуждены платить все мы; цена эта - страшные смерти, и болезни, и отчаяние. Я видел мои гордые города, превратившиеся в развалины, мои иссохшие поля. Я видел, как сохнут и умирают мои дети.

Но все это лишь прах на ветру, мой Господь, по сравнению с чудовищными ранами, которые я нанес Тебе. Я предал Тебя, мой Боже. Я предал все Твои заветы. Мои грехи записаны Твоей кровью. Я не заслуживаю ничего, кроме презрения.

Но, о мой Бог, мой дорогой Боже в аду, я молю Тебя сейчас, зная, что источник Твоей любви неиссякаем, что запасы Твоего сострадания и милосердия бесконечны, что Ты просишь от нас только одного - прийти к Тебе с открытыми сердцами, дабы они наполнились Твоей любовью и мы смогли бы, куда бы мы потом ни пошли и какую бы Твою работу ни выполняли, делать все, что необходимо Тебе.

Дорогой Господь, загляни в мое сердце и убедись, что я говорю искренне.

Видишь? Мое раскаяние полное, поэтому позволь мне избавиться от ненависти, злобы и отчаяния. Пожалуйста, Господи, я стою на коленях перед Тобой, молящий, - пожалуйста, прости мне мое неверие и позволь снова войти в мир с чистыми руками и радостью в сердце.

Позволь мне возобновить работу во славу Твою. Позволь мне стать частицей здоровья и роста на Твоей плачете. Позволь мне делать добро, куда бы я ни шел. Позволь мне сеять семена обильного урожая для всех, кто в нем нуждается. Дорогой Боже, обнови мою душу, чтобы я мог работать на благо небес. Позволь мне взять свои орудия и снова выйти в Твои поля, еще раз стать частицей Твоего великого замысла и делать свою часть Твоего благословенного труда.

Дорогой Господь, даруй мне малую частицу твоей бесконечной силы и мудрости. Омой меня и всех вокруг в очистительных водах Твоей бесконечной любви, омой меня в освежающих потоках ее и дай утолить жажду мою от родника Твоего всепрощения и напитать душу мою от стола Твоего благословения.

Дорогой Господь наш, посмотри на моих братьев и сестер, и Ты увидишь, что они готовы к обновлению. Позволь нам снова стать едиными с Тобой, дабы мы могли вымести вон чудовищ, обложивших нас в святом храме Твоей Земли. Боже, мы присоединяемся к Тебе в аду, который создали сами. Дорогой Господь…

Слезы бежали по нашим щекам, но Билл, по крайней мере, знал, почему он плачет. Я же плакал от смятения и страха.

Билл еще не знал самого худшего. Я же заглянул в ад и видел, что произойдет со всеми остальными детьми Божьими.

Каким-то образом я сумел пробраться мимо тех, кто завывал на полу возле экрана.

"Горячее кресло", передача от 3 апреля (продолжение):

РОБИНСОН…Ладно, значит, вы считаете, что это поможет. Ну, а что будет со мной, Дороти Чин и остальными? Что произойдет, если один из нас не захочет встать внутри этого вашего круга? Что вы собираетесь сделать с нами?

Убить? Вышвырнуть вон? Что?

ФОРМАН. Вам действительно это трудно понять, Джон, да? Вы не способны отделить идею от человека, который ее высказывает. Это не круг людей. Это ере, обитания идей, а люди - часть этой среды.

РОБИНСОН. О, громкий смех! Вы все время заявляете, что хотите всеобщего равнения на великую цель. Ну, мы наблюдали, как Сталин и Гитлер добились равнения в своих странах. Им приходилось убивать каждого, кто не согласен.

Как далеко готовы зайти вы с вашим равнением на идею? Вы не собираетесь строить концлагеря для тех, кто не захочет равняться на вас? Весь этот пышный жаргон - лишь еще одна тачка психопатического трепа с Западного побережья, всего лишь новый способ для представителей левой элиты, подобных вам, протаскивать идею тоталитаризма. Вы все время толкуете о запрете права на несогласие, данного Богом американцам…

ФОРМАН (перебивает). Замолчите, вы, жизнерадостный идиот! Теперь моя очередь говорить. Я ваш гость, а не заложник! Или вас не научили хорошим манерам в той модной школе на Восточном побережье, из которой вас вышибли коленом под зад? Вы задали мне вопрос - и я собираюсь ответить. Все дело в том, что вы страшно боитесь, как бы с вами не начали обращаться столь же скверно, как вы обращаетесь с другими. Вот почему вы никогда не осмелитесь позволить кому-нибудь выразить несогласие с вами на вашем же собственном шоу. Вы занимаетесь тем самым тоталитаризмом, который клеймите. Если бы это попробовал сделать я, вы обвинили бы меня в самом гнусном лицемерии…

ФОРМАН (продолжает после рекламной паузы).…Я хочу рассказать вам о том, что сильно меня тревожит. Я не сплю из-за этого ночами. Старая песня, но она по-прежнему не дает покоя: "Первой на войне убивают правду". Хайрам Джонсон заявил это сенату Соединенных Штатов в 1917 году. Это не только ваша дилемма. Это волнует всех нас, и больше других - президента. Один из вопросов, который она постоянно задает: "Как нам объединиться для сражения, не жертвуя наиболее ценными качествами в нас самих и в нашей системе правления, которую мы хотим сохранить?" Этот вопрос возникает снова и снова, почти на каждом ночном мозговом штурме в Белом Доме. Президент называет нас Коллоквиумом прикладной философии, но, по сути, мы лишь сборище старых ископаемых, пытающихся решить проблему, как правительству удержаться у власти - по возможности не нарушая законов - во время глобального кризиса.

РОБИНСОН. Все правильно. И вы по-прежнему настаиваете, что никакой тайной группы и никакого тайного плана не существует?

ФОРМАН. Нет никакой тайной группы и нет никакого тайного плана.

Видеозапись всех до единого совещаний доступна для любого желающего, она есть в административной сети. У нас нет тайн и нет власти. Все, что мы делаем, - это даем рекомендации президенту, потому что она просит об этом.

РОБИНСОН. А как же насчет прав граждан? Разве мы не имеем права голоса?

Как же насчет демократии? Как насчет права на несогласие?

ФОРМАН. Этим мы здесь и занимаемся, Джон. Не соглашаемся. Наша система основана на предпосылке, что правительство подотчетно гражданам. Некоторые граждане понимают это так, будто люди имеют право не соглашаться с правительством. Но это некорректный способ выражения данной предпосылки, а в конечном итоге и некорректный способ ее понимания, потому что мы облагораживаем несогласие ради несогласия. Несогласие само по себе не обладает врожденным целомудрием.

РОБИНСОН. Ну, а как же быть с несогласием на службе истине?

ФОРМАН. Этим оправданием пользуются для любого несогласия - даже в тех случаях, когда оно не служит истине. Позвольте мне поделиться с вами одной мыслью. Мы рассматривали вопрос несогласия в целом, и нас посетило одно из тех озарений, которые изменяют весь спор. Вы готовы его воспринять? Мы не соглашаемся только с тем, чего не знаем.

РОБИНСОН. Что?

ФОРМАН. Я повторяю: мы не согласны только с тем, чего не знаем. Это как часовая мина. Вам придется жить с этим какое-то время, пока до вас наконец не дойдет. Но на самом деле все очень просто: когда не соглашаются две партии - чего бы ни касалось несогласие - это говорит о том, что одна или другая партия или обе вместе не имеют полной информации. Люди не спорят насчет цвета неба или что камни твердые, а вода мокрая. Они уже знают это.

Люди не спорят насчет того, что им известно. Они спорят о том, чего не знают, но во что верят. Вера - еще не знание. Вера - убежденность, за которой не всегда стоит истина. Вера - это что-то, что кажется вам верным или что вы хотите видеть верным, но пока это не доказано. Знание не нуждается в споре. Его можно продемонстрировать. Доказать. А веру - нельзя.

Вы улавливаете различие?…

Гастроподы, похоже, охотятся в основном утром и вечером, что позволяет им избегать дневной жары. Впрочем, в областях, близких к экватору, гастроподы охотятся и едят в темноте, часто предпочитая для этого самые глухие предрассветные часы.

26. Иллюстрации к казни

Наберитесь терпения. Эволюция с вами еще не закончила.

Соломон Краткий

Пятьдесят километров к югу от Япуры. Мандала где-то за горизонтом. Небо пылает. Джунгли вянут, гнойные полосы тянутся до края мира.

Внизу группа из двух-трех десятков червей в благоговении смотрит на огромного розового небесного кита. Они Поют ему песнь бесплодной надежды.

Кое-кто из них ждал в нашей тени с того момента, когда корабль встал на якорь. Эти черви уже устали и заметно ослабели. Двое совсем выбились из сил и застыли. Но все время прибывали новые хторры - пять-шесть ежечасно. Они присоединялись к сборищу и вливали свои голоса в разрастающуюся песнь.

Генерал Тирелли думает о передислокации корабля. Снова. Уже в третий раз.

Каждый день - новое место. Но черви по-прежнему собираются. Капитана Харбо беспокоит увеличивающийся дефицит гелия. Дядя Аира хочет, чтобы мы сбросили датчики и возвращались домой. Я хочу…

Я уже не знаю, чего я вообще хочу.

Три дня - и сумасшествие охватило все судно, как инфекция. Одни слоняются, рыдая, по коридорам. Другие просто сидят на месте, уставившись в одну точку. Остальные вкалывают как одержимые ночи напролет, надеясь обмануть страх, но лишь испытывают его с каждой минутой все сильнее.

Некоторым пришлось дать снотворное.

Три дня.

Стартуют летательные аппараты. Большинство из них возвращается.

Сбрасываются дистанционные датчики. На земле устанавливаются мониторы. Они передают изображения. Мы цепенеем от ужаса. А потом снова посылаем аппараты.

Сбрасываем новые датчики. Устанавливаем новые мониторы. И… поступают новые кадры, нагромождая ужас на ужас.

Черви, каких мы еще не видели, ползают по туннелям внутри своих гнезд, переползают через толстые стены загонов. Черви жующие, копающие, строящие.

Черви кормящиеся. Черви, перемигивающиеся своими эмоциональными дисплеями - белые полосы, красные, розовые, оранжевые. Резкие, задумчивые, игривые, сердитые.

Кроликособаки, маленькие и похожие на щенков, лезут друг на друга, радостно возбужденные просто от того, что они есть. Висячие уши, глупые мордочки, большие глаза, довольный писк. Кролики борются - и потом вдруг спариваются в безумном неистовстве с либбитами, друг с другом, со всем, что могут оседлать и удержать достаточно долго. Обессиленные, они сваливаются в кучу, один на другого, и засыпают сном младенцев. А черви подходят и пожирают их. Кровь течет красными ручьями.

Кроликолюди, голые и уродливые, шныряют по всему лагерю. Занимаются разными делами. Непонятными и враждебными. Переносят охапки палок. Листья.

Строительный мусор. Носят их вниз, в гнезда. Ездят верхом на гнусавчиках все время по одному и тому же маршруту - анализируют их поведение? Дрессируют? Кто знает. Все здесь загадка. Почему марсианин носит красные подтяжки? Чтобы машины останавливались, когда он переходит через дорогу.

Люди. Гротескные отвратительные пародии на людей. Нелепейшая претензия животного на разум. Голодные, агрессивные, прожорливые, жадные. Распухшие женщины, еще хуже, чем в Коари, - слишком жирные, чтобы двигаться. Темные линии на их телах. Вьющиеся спирали на жирных ягодицах, красные узоры на бедрах, закрученные вспухшие рубцы на животах, тянущиеся вверх к грудям, похожие на корни переплетения на шеях и щеках. Кроликолюди носят им пищу, а пока те едят, кроликолюди влезают на их бедра и накачивают нездоровую плоть.

Кроликолюди и жирные, со стеклянными глазами маленькие девочки. Кроликолюди и резвые маленькие мальчики, неотличимые от кроликособак. Кроликолюди повсюду. Весь лагерь копошится в болоте сексуального безумия.

Тысяченожки, шмыгающие стаями, толстые и блестящие. Они держатся темных мест между гнездами, прячутся под листвой, иногда в норах, стремительно выскакивая оттуда, чтобы покормиться отбросами, а чаше трупами.

Картины смерти. Мертвые дети. Младенцы. Собаки и куры. Кроликосушества.

Один раз - гнусавчик. И ни разу - червь.

Жирная туша, когда-то бывшая женщиной, бесформенная и раздутая.

Накачанная. Вздутые, как конечности моржа, бедра, почти не способные шевелиться, толстые икры, ступни - как ласты, вывернутые наружу, бесформенные.

Огромные студенистые руки, отвисшие груди, черные пятна сосков. Она обнажена, коричневая кожа маслянисто блестит и разукрашена узорами ужасных ветвящихся рубцов, трещинами рассекающих кожу, словно ее что-то пробуравило.

Множество голодных маленьких тварей ползает, вертится, усеивает ее огромное тело, пожирая его.

Бездумная плоть бродит как ей заблагорассудится. Вот волочится, шаркая ногами, неодушевленное существо, согнутое, словно обезьяна, с позвоночником, деформированным ее весом, скрюченное и раскачивающееся при ходьбе, превратившее свои атрофированные руки почти в передние лапы. И все-таки неуловимо похожее на женщину. С остекленевшими глазами. С отсутствующим, ничего не выражающим лицом. Отяжелевшие телеса как бы сползают с черепа.

Черты расплываются, и все лицо неумолимо превращается в искаженную гравитацией маску, задиристую, затаенно враждебную, уродливую, печальную, страдальческую - понимает ли она вообще, что с ней случилось? Уже не человек, но пока узнаваемая, она движется по лагерю, как блуждающая болезнь, поедая хторранскую ягоду, норичник и красные орехи. Жует безостановочно и отрешенно. В ее чертах, как в кривом зеркале, отражаются стада Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Как она умудрилась выбраться из своего загона? Черви всех цветов и размеров провожают ее взглядами, когда она ковыляет мимо. Одни просто игнорируют ее, другие останавливаются, чтобы с любопытством обнюхать, а потом плывут дальше. Один принюхался - и быстрым рывком подмял ее под себя. Обильно хлынула кровь. Червь глотает и рвет, рвет и глотает, заталкивая ее плоть себе в глотку. На лице женщины безразличие. Наркотики?

Ее глаза широко раскрыты - не от боли, а от удивления, - когда она исчезает в окровавленной пасти чудовища. Червь отдыхает на черной от крови земле, спазматически подергиваясь, пока она проходит по его пищеводу.

Это и есть конец света? С отрыжкой вместо грома небесного?

Я все ждал его - того момента, когда чудовищность перестанет на меня действовать, когда я потеряю всякую чувствительность. Но вместо этого - испытывал еще больший ужас. И конца этому не предвиделось. Я остался один в этом аду. Только я, Бог и черви.

Я больше не знал, кто я такой.

Как трансформировались черви, так трансформировался и я.

Но во что?

Если бы я знал, то трансформацию можно считать завершенной, не так ли?

Мы сбились в кучу в наблюдательном трюме - ученые, техники, обслуживающий персонал, члены экипажа, все, у кого было свободное время. Мы стояли вокруг лееров и смотрели вниз на каких-то жалких сейчас хторров. Их полосы переливались причудливым отражением воздушного судна. Бедные существа - они были рабами своей биологии.

Но я не мог не думать, что мы - такие же рабы своей биологии. Бедные обезьяны.

Обезьяны и черви. Черви и обезьяны. Сцепившиеся в смертельной схватке, смысла которой не понимают ни те, ни другие.

На поверхность всплыла еще одна мысль. Нет такой вещи, как одна обезьяна.

"Что бы это могло значить?" - гадал я.

Диких гастропод нельзя рассматривать как нормальных и рассчитывать, что они будут демонстрировать поведение социализированных особей. С большой осторожностью следует относиться к гастроподам, не впадающим в оцепенение во время дневной жары или не охотящимся по ночам, так как они, по всей вероятности, являются дикими.

Однако в холодную погоду это правило не соблюдается. Зимой всех гастропод следует рассматривать как особо опасных, поскольку в это время года очень велика вероятность того, что они недоедают и, возможно, даже голодают. Гастроподы не впадают в зимнюю спячку и нуждаются в большом количестве пищи, чтобы поддерживать высокую температуру тела. Например, печально известная атака гастропод на Шоу-Лоу произошла перед самым вечером, в холодный и пасмурный день 4 января.

27. Присвоение имен

Все кошки носят одно и то же имя. Оно в точности напоминает звук, который слышится при открывании консервной банки.

Соломон Краткий

Каким-то образом мы продолжали делать свое дело.

Как только дистанционные датчики попали в гнездо, мы начали метить отдельных особей, пытаясь вникнуть в суть жизни мандалы.

Датчик сбрасывается, выстреливает микрогарпун, его жало прокалывает кожу, передатчик начинает работать, нанодатчики расползаются по телу существа. Животное их, похоже, никогда не замечает. Мы метим гнусавчиков. Горпов. Кроликособак. Червей. Мы метим племена, семьи, отдельных особей. Мы метим все.

Доктор Крис Суитт находит корреляцию между полосами кроликов и цветами их семейств, а позже распространяет это на целые племена в пределах мандалы.

Затем он обнаруживает другую корреляцию между узором на спине гнусавчиков и полосами червей в гнезде, которое эти гнусавчики обслуживают. Начинает складываться теория насчет мандалы. Гнусавчики - это семейные слуги, горничные и садовники. Кролики - они идентифицируются с племенами, которые гораздо шире семейств, - доставляют пищу, а иногда сами становятся пищей.

По мере накопления данных мы начали давать условные имена. Сначала кроликособакам. Как только монитор в кроликособаке оживает, ему автоматически присваивается номерной канал и условный код. Имена так и выскакивают наподобие струйки пузырьков: БИСКВИТ, ПОВТОРНЫЙ ПОКАЗ, ГОРЯЧИЕ ГУБЫ, МИСС МАФФЕТ, НИГДЕ, ДЯДЯ ПЕС.

Где-то в середине этого процесса началась игра. Мы стали игнорировать условные клички и присваивали животным имена знакомых: СЕТ, ДЖЕК, РИЧАРД, ДАЙАНА, РЕЙМОНД, БИЛЛ, ХАРВИ, ДЖОАННА, КАРЕН, ЛИДИЯ, APT, СЬЮЗИ, ТОМ, ДЖЕРРИ, АЛЛАН, РИЧ, ЭМИ, ЛИНДА, ЧЕЛСИ, ГОВАРД, РОБЕРТ, ДЖИННИ, ЭНН, ТОДД, ДЖИДЖИ, АЛЕК, ФРЭНК, БЕН, БАРБАРА, СПАЙДЕР, ДЖИННИ, ДЖЕФФ, КЭРОЛ, НЕЙЛ, ДЖЕНЕТ, ЧИП, ЭНЗИР, КЭРРОЛ, РО-БЕРТС, МОУЛИ, ПАУЭРС, ГАНС, НЭШ, МЭРФИ, ФАРРЕН, ХАЙДЕН, ЭЛИС, ЙОН, БЕТТИ, МЕЙ-БЕТ, РЭНДЕЛЛ, СТИВЕН, РЭНДО, ДЭВИД, ФОРРЕСГ, ДЕННИС, МАЙКЛ, ДЖОН, ПОЛ, ДЖОРДЖ, РИНГО, МИК, БАСТЕР, ЧАРЛИ, СТЕН, ОЛЛИ, БАД, ЛУ, ГРУ-40, ГАРБО, ЧИКО, ЗЕППО, ЛЮСИ, РИККИ, ФРЕД, ЭТЕЛЬ, БИЛЛИ, ПЕГГИ, СОФИ, ЛИЛИ, БЕТТИ, МИСС ХРЮША, КЕРМИТ, МИККИ, ДОНАЛД, БАЛБЕС, ЭЛМЕР БАГС, ЧУДАК, ГРЯЗНУЛЯ, СОНЯ, СОПЛЯ, ТИХОНЯ, ЗЛЮКА, СЧАСТЛИВЧИК, ДОК, НАРКОМАН, ПРОНЫРА…

Давать женские имена было, конечно, не по правилам. Все кроликособаки - самцы. Но некоторые из них выглядели столь розовыми, столь симпатичными и ласковыми, что эмоции пересиливали логику. А кроме того, их было слишком много, этих маленьких монстров. Только в первый день мы пометили больше тысячи.

Позже мы начали присваивать имена червям. ЛАВКРАФТ, ПО, УЭЛЛС, ДОЙЛЬ, САКЕ, КИНГ, ЭЛЛИСОН, БЛОХ, ЯРБО, ГРАНТ, КТАЛХУ, АРКХЕМ, БАЛРОГ, ЯЩЕР, ГОДЗИЛЛА, ВЕЗУВИЙ, КРАКАТАУ, ХИРОСИМА, НАГАСАКИ, ШИКЛЬГРУБЕР, НАПОЛЕОН, АТТИЛА, НИКСОН, МАО, СТАЛИН, АВГУСТ, ТИБЕРИЙ, КАЛИГУЛА, КЛАВДИЙ, НЕРОН. Одну компанию, помеченную во время пения, мы окрестили - БАХ, БЕТХОВЕН, БЕРНСТАЙН, БРАМС, МОЦАРТ, БРУКНЕР, ВАГНЕР, ЧАЙКОВСКИЙ, ШОПЕН, РАВЕЛЬ, СТРАВИНСКИЙ, МУСОРГСКИЙ, ДЕБЮССИ ПРОКОФЬЕВ, ШОСТАКОВИЧ, ЛИСТ, РАХМАНИНОВ, ХОЛСТ, ОРФ, ПАГАНИНИ, ГИЛБЕРТ, САЛЛИВАН, РОДЖЕРС, ХАММЕРСТАЙН, СОНДХЕЙМ, ВЕБЕР, ВОАН-УИЛЬЯМС, ГОЛДСМИТ - и какой-то, черт его знает, ВАН ДЕЙК ПАРКС.

А потом один из наших техников, Уильям Бенсон, глядя на огромный экран, вдруг брякнул:

- У моей сестры волосы точно такого же цвета, как этот хторр. У нее почти столько же разноцветных полос.

- Как зовут вашу сестру? - спросил доктор Суитт.

- Кэролайн Джейн.

- Хорошо, - сказал Суитт. - Пусть будет КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН. - Он набрал на клавиатуре имя, потом взглянул на экран и содрогнулся. - Только не говорите мне, что это ее естественный цвет

КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН оказался жгуче-оранжевым червем со сверкающими полосами ярко-красного и желтого цветов, местами обрамленными ужасной черной каймой.

- Когда мы вернемся, я вас познакомлю. Тогда сами убедитесь.

- Пожалуйста, это не для меня. Я больше никогда в жизни не захочу видеть ничего рыжего.

КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН пересек экран, исчезнув из поля зрения камеры, и спустя секунду появился на другом дисплее. Это был толстый зверь, лоснящийся, кричаще яркий - и несомненно самодовольный. Он почему-то напомнил мне средневекового японского самурая, надменно шествующего по деревне мимо почтительных крестьян. Из какого бы семейства ни происходил КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН, к этому семейству определенно следовало относиться с осторожностью - а возможно, и ко всему племени.

- Дайте я назову следующего, - предложил Брикнер. Выждав, когда канал освободится, он объявил: - Этот будет ДУПА. ДУПА ПОПУГАЙ ПОПКА.

- Объясни, Джордж.

- Нет.

Шесть человек повернулись и посмотрели на него.

- А ну давай, давай…

В ответ Брикнер лишь ухмыльнулся и повторил нашу национальную мантру:

- Все сходят с ума. Я схожу по-своему. Спокойной ночи, мисс Калабаш, кем бы ты ни была.

Бенсон подтолкнул локтем Суитта:

- Не волнуйтесь насчет него. Некоторые выбирают довольно странные способы расквитаться за старые обиды. Фридман назвал последнюю шестерку червей именами шайки адвокатов, с которыми однажды имел дело.

- Угу. Должно быть, он и впрямь ненавидит хторров.

- Он сказал, что так будет справедливо. Тем червям вкололи радиоактивные метки, чтобы проверить, когда они издохнут.

Крис Суитт развернулся в кресле:

- А вы, капитан? Не желаете назвать червяка в честь кого-нибудь?

Я вежливо покачал головой:

- Виноват, но мне не приходит на ум ни один человек, который действительно заслуживал бы такой чести.

- А как насчет Беллуса? Или Данненфелзера?

Я слабо улыбнулся, но удержался от искушения.

- Нет. Это будет нечестно по отношению к червю. У них нет выбора. А у людей есть.

- Давайте, - предложил Бенсон. - Вы должны окрестить хоть одного. Все уже называли.

- О, хорошо - вон того здоровяка. С гнусной внешностью. Пусть он будет РОБИНСОН. УЖАСНЫЙ ДЖОН РОБИНСОН. А другого, вон того темно-пурпурного, можете назвать ФОРМАНОМ. Хорошо? Теперь вы счастливы?

Прямо в экстазе.

Пробегавшая куда-то Шрайбер мимоходом окрестила пятерых хторров из одного особенно шумного гнезда: ВОЛОСАТЫЙ ГАРСИА, РОКОВОЙ БОБ, КРОВОПИЙЦА ФИЛ, БИЛЛ-СКАНДАЛИСТ и МИККИ-ИНФАРКТ. Брикнер, Бенсон и Суитт обменялись озадаченными взглядами. Я тоже не понял. Возможно, это персонажи из какого-то старого телешоу. Надо бы потом посмотреть.

На третий день пошла надежная информация от некоторых семейств, племен и рас внутри мандалы. Тогда мы начали называть расы - АМЕРИКА, РОССИЯ, АНГЛИЯ, ФРАНЦИЯ, МЕКСИКА. Племенам присваивались названия городов - НЬЮ-ЙОРК, ЛОС-АНДЖЕЛЕС, САН-ФРАНЦИСКО, ДЕНВЕР, ГОНОЛУЛУ, ЛОНДОН, ЛИВЕРПУЛЬ, БИРМИНГЕМ, МАНЧЕСТЕР, ПАРИЖ, НИЦЦА, БРЕСТ, МАРСЕЛЬ, МОСКВА, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, КИЕВ, ЛА-ПАС, ТИХУАНА, МА-ЦАТЛАН, АКАПУЛЬКО. А семейства в пределах одного племени получали названия пригородов - ГОЛЛИВУД, БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ, БЕРБАНК, МАНХЭТТЕН, БРУКЛИН, ЙОНКЕРС, НЬЮ-ДЖЕРСИ. Затем наша память истощилась, и далее пришлось работать с атласом.

КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН был из семейства БРУКЛИН племени НЬЮ-ЙОРК.

УЖАСНЫЙ ДЖОН РОБИНСОН - из семейства НЬЮ-ДЖЕРСИ. Крис Суитт стал было доказывать, что Нью-Джерси вовсе не пригород Нью-Йорка, но Бенсон предупредил его:

- Не вздумайте сказать это кому-нибудь из жителей Манхэттена.

На что я заметил:

- На Манхэттене больше нет жителей.

- Будут, - пообещал Бенсон. - Обязательно будут.

Теперь мы начали испытывать легкое отчаяние с наименованием. Появились КРАСНАЯ ШЛЯПА, КРАСНАЯ КОРОЛЕВА, КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ, БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА, ТОЛСТАЯ ЗАДНИЦА, ГОРБАТЫЙ, ХРИПУН, ПАРОХОД, БОЛЬШИЕ ЯЙЦА, ТРУСИШКА и КОЛОДЕЦ ОДИНОЧЕСТВА, или для краткости КОЛОДЕЦ. КОЛОДЕЦ оказался чрезвычайно интересным хторром, чем-то вроде отшельника. Это был особенно крупный зверь пурпурного цвета, и гнездился он на дальнем конце одного из самых южных завитков мандалы. С ним никто из червей не жил, и это вызвало наше любопытство. Раньше мы не встречали таких замкнутых гастропод. Периодически КОЛОДЕЦ мог забредать в мандалу, буквально прогрызая себе дорогу через сады и загоны. Во время одного из своих визитов он сожрал подряд десять кроликособак - помеченных, к сожалению. Так мы лишились каналов ЭНЗИРА, КЭРРОЛ, РОБЕРТСА, МОУЛИ, ПАУЭРСА, ГАНСА, НЭША, МЭРФИ, ФАР-РЕ НА и ХАЙДЕНА - всех сразу за один присест. Робин Рамсей, наш счетовод, честила красно-пурпурную зебру на чем свет стоит в течение двадцати минут.

- Эти чертовы датчики, сукин ты сын, минетчик проклятый, слишком дорогое удовольствие! И их, мать твою так, слишком трудно сажать в этих сраных тварей!

- Не кокетничай словами, Робин, - спокойно сказал Брикнер. - Лучше скажи нам, что ты думаешь на самом деле.

Но она лишь испепелила его взглядом и снова разразилась беспорядочной бранью. Бенсон решил переименовать червя в ГЛУБОКИЙ КОЛОДЕЦ в честь его впечатляющего аппетита.

До конца дня мы старались не попадаться на глаза Робин. Никому не хотелось сообщать ей, что КЭРОЛАЙН ДЖЕЙН БЕНСОН, УЖАСНЫЙ ДЖОН РОБИНСОН, ДУПА ПОПУГАЙ ПОПКА и примкнувший к ним ГОДЗИЛЛА сожрали УИЛЛА, МАРШАЛЛА, ХОЛЛИ, СИДА, МАРТИ, КИРКА, СПОКА, СКОТТИ, СЬЮЛУ, ЧЕХОВА, РИКЕРА, ДЭЙТУ, ТРОЯ, НАТАШУ и БОЛЬШУЮ ПТИЦУ.

Ах да, и УЭСЛИ тоже.

Сейчас мы наблюдаем развитие множества новых хторранских форм и видов, которые, по-видимому, всегда были возможны, но не возникали, пока для них не было условий.

Особый интерес представляет открытие гастропод уменьшенных размеров.

Габариты этих миниатюрных гастропод, или мини-хторран, варьируются от одного до трех метров. За исключением мелких пропорций, во всех других отношениях они - половозрелые хторране и даже демонстрируют полноцветный рисунок полос, который служит для определения их принадлежности к гнездам внутри мандалы.

Этих миниатюрных хторран можно обнаружить только в очень крупных, хорошо развитых поселениях-мандалах. Они явно представляют собой естественную биологическую дисфункцию, проявляющуюся, когда плотность хторранского заражения возрастает настолько, что территория не в состоянии полностью обеспечить всех членов поселения.

Возможно, то, что мы здесь видим, свидетельствует о способности хторранской экологии к саморегуляции. Она чувствует свои пределы и, достигая естественных границ роста, переходит от распространения вширь к освоению уже достигнутого. Не исключено, что эти мини-хторране на самом деле окончательная и зрелая форма гастропод в стабильной хторранской экологии.

Тем не менее окончательно проверить эту гипотезу можно только после широкомасштабного уничтожения остатков земной экологии.

28. "Вы остаетесь"

Расстроившись, люди меняют обстановку. Поменяв обстановку, расстраиваются.

Соломон Краткий

… А потом ужас подступил вплотную. Новые картины были самыми чудовищными из всех. Имена просто испарились в никуда. Превратились в бессмыслицу. Называя этих существ, мы не могли понять или контролировать их.

Или отнять у них способность причинять боль.

Как мы были глупы!

Мы словно с размаху врезались головой в стену боли.

… Я оторвался от стены мониторов и повернулся к видеостолу, возле которого меня молча и терпеливо ждали лейтенант Зигель и сержант Лопец.

Зигель изучал карту мандалы. Несколько участков на ней были высвечены.

- Вот, - сказал он. - Мы определили пять точек.

Он волновался и уже не выглядел тем Куртом Зигелем, который две недели назад был готов выпрыгнуть из спасательной гондолы, чтобы броситься на помощь капралу Кэтрин Бет Уиллиг. Этот Зигель, казалось, потерял присутствие духа. Его что-то; мучило - возможно, относительно карты, или экспедиции, или, может быть, просто ответственность решать, кому жить, а кому умереть. Я не знал, что его беспокоило, и это тревожило. Неуверенность в работе ни к чему хорошему не приводит - я это знал по себе. Он понял, что я его изучаю, и вызывающе посмотрел на меня:

- Что-то не так?

Я медленно покачал головой:

- Не знаю. - Потом, в ответ на его недоуменный взгляд, тихо добавил: - Понимаешь, я вообще ничего не знаю. Просто становится все хуже и хуже, не так ли?

Он меня не понял. Вздохнув, я покачал головой:

- Прости. Я действительно растерялся, верно?

- Мы все растерялись, - сказала Лопец. - Эта экспедиция. Эти черви. Все сошли с ума.

- Хотелось бы тебе верить.

Я потянулся через стол и грубовато, как товарища по оружию, шлепнул ее по плечу.

Она тоже похлопала меня по плечу, но по-женски мягко, почти с нежностью.

- Выкиньте все из головы, начальник. У вас есть красивая женщина, чтобы приглядывать за вами. Ей тоже нужен достаточно здравомыслящий мужчина, чтобы приглядывать за ней.

- Это так заметно?

Лопец покачала головой:

- Давайте лучше займемся работой.

Я благодарно кивнул:

- Итак, что подано на стол?

- Пять точек, - напомнил Зигель.

Твоя оценка?

- Сперва вы, - предложил он и включил изображения всех пяти мест. - Альфа, Бета, Гамма, Дельта и Ипсилон.

Я обошел вокруг стола, встал на место Лопец и посмотрел на картинки.

Изображение плыло. Маленькие мальчики, похожие на кроликособак, розовые и пушистые. С потрясающей эрекцией. Жирные женщины. Непомерно раздувшиеся.

Беременные девочки с толстыми ногами, губами и отвисшими грудями. Все голые.

Кроликолюди, взгромоздившиеся на них подобно безумным монстрам. Бесенята и демоны. А где мальчики постарше? Где мужчины? Новые картины. Женщины, похожие на обезьян - каждая весом в три сотни килограммов, - огромные и сильные. Маленькие коричневые мужчины, похожие на сморщенных гномов, ухмыляющиеся и свирепые. Жующие, обгрызающие мясо с человеческой бедренной кости. Маленькие красные люди, выглядевшие почти по-человечески. Я уже и сам не понимал, кто они теперь. Они болтали между собой по-индейски, а Илы передавали перевод бегущей строкой. Меня затошнило. Я потянулся и отключил четыре изображения.

Зараженные. Зараженные. Зараженные. Зараженные.

- Альфа? - спросил Зигель.

Мы стали вместе изучать кадры. Люди. В основном дети. Худые. С чистой кожей. В загоне. Пленники? Непонятно. Но настроение здесь было другое. Того, что происходило в других местах, здесь не наблюдалось. Пока не наблюдалось.

- Колумбийцы?

Зигель кивнул:

- Новенькие. Два дня назад этот загон был пуст.

Я продолжил изучать изображения. Там была маленькая коричневая девочка в розовом платье - отражение всех маленьких девочек, которых я когда-либо видел. У нее были черные волосы, большие глаза и улыбка ангелочка. Она казалась слишком невинной, чтобы находиться здесь. На коленях она держала младенца - младшего братишку? Ребенок плакал, а она качала его, стараясь успокоить. Здесь же были и другие дети. Полно детей. Все с черными волосами, коричневой кожей и прекрасными глазами. У всех детей прекрасные глаза. Я подумал о Холли, Томми, Алеке и Лули и… обо всех остальных, и горло перехватило так сильно, что я не имел понятия, плачу я или рычу от ярости.

Это несправедливо, несправедливо! Где же конец этому сумасшествию?

Я посмотрел на Лопец. На Зигеля. Оба мрачно кивнули. В знак согласия.

- Нам необходимо получить разрешение.

Зигель и Лопец быстро переглянулись. Со значением. Ты говорила ему?

Нет, скажи ты.

- Прошу прощения?… - поинтересовался я, переводя взгляд с одного на другую.

- Вы остаетесь, - смущенно ответил Зигель.

- Э, должно быть, что-то случилось с моим слухом. Мне показалось, будто ты сказал…

- Мне жаль, капитан, но вы там не нужны. И… я думаю, что мне лучше управиться с этим делом самостоятельно.

- Генерал Тирелли приказала вам не брать меня?

Оба отрицательно замотали головами, только чересчур быстро.

- Паршивые лгуны.

Лопец наклонилась ко мне и сказала тихим и напряженным голосом:

- Она не разговаривала с нами. Мы обсудили все между собой. Вы свое отдали, и это вас убивает. Главное - не откусить больше, чем можешь проглотить. Вы принесете больше пользы здесь.

- Нет. Я должен пойти с вами.

- Послушайте меня, капитан. - Теперь Зигель говорил как лейтенант. - Пора…

Я медленно повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Он выдержал мой взгляд. Казалось… Мое время командовать прошло. Мы оба знали об этом. Он был прав.

Но меня затопила горячая волна. От злости хотелось убить Зигеля. Он отодвинул меня в сторону. Отверг. Слишком старый. Ненужный. Нежелательный.

Эпитеты вспыхивали в мозгу, как дорожные знаки.

Только - он прав. Мы все это знали. Теперь это была уже не моя работа.

Появились другие чувства. Облегчение. Благодарность. Признательность за то, что это был он, а не я, признательность, что на этот раз я не должен никому приказывать.

В конце концов Зигель чуть заметно кивнул в знак понимания, и все встало на свои места.

Выдохнув, я снова склонился над видеостолом, вроде бы изучая изображение, но, по сути, не видя его. Они терпеливо стояли рядом и ждали, когда я заговорю. Наконец я пожал плечами, почесал затылок и произнес с гораздо большей легкостью, чем ожидал:

- Ну… тебе все равно надо получить разрешение.

- Вы поговорите с генералом?

Я кивнул:

- Она уже ждет меня.

Зигель положил тяжелую руку на мое плечо. Лопец сжала другое мое плечо своей маленькой ручкой, но так же крепко. Это было прощание с боевой дружбой, и я ненавидел за это их обоих. Ненавидел почти так же сильно, как любил. Слишком многое нам довелось пережить вместе. Это несправедливо, что они пойдут без меня, и в то же время справедливо. Если я делал свое дело правильно - учил их, тренировал, натаскивал, - то это закономерный результат. И все-таки мне было больно. Я с трудом проглотил ком в горле.

- Наверное… мне лучше пойти к генералу. - Я оторвался от стола и, повернувшись, внимательно оглядел обоих. - Если вы, ребята, обделаетесь и позволите червям сожрать вас, я не буду с вами разговаривать.

- Конечно, - расплылся в улыбке Зигель.

Лопец проводила меня до дверей наблюдательного трюма и остановила уже в коридоре:

- Знаете, а для гринго вы не так уж плохи. Ваш генерал — счастливая женщина.

Потом Лопец удивила меня: приподнявшись на цыпочки, она влепила мне сочный поцелуй, от которого мы оба покраснели.

Есть основания предполагать, что многие хторранские формы не столь устойчивы, как считалось раньше. Один из самых любопытных и загадочных биологических феноменов - это "взрывающиеся" тысяченожки.

Периодически встречаются тысяченожки, как бы вздувшиеся из-под собственного экзоскелета. Сегменты панциря у них раздвигаются, а иногда даже отваливаются, и наружу выпячиваются жирные вздутия. Изо дня в день эти вздутия увеличиваются в размерах подобно раковой опухоли - их рост почти виден невооруженным глазом. Иногда животное способно жить какое-то время в таком состоянии, но, как правило, смерть наступает в течение недели или раньше. В некоторых случаях экзоскелет раскалывается внезапно, и животное просто "взрывается" - не как взрывчатка, конечно. Удар слабее, чем когда лопается бутылка с водой, но все-таки столь шумный и сильный, что неподготовленный наблюдатель может испугаться.

Возможно, подобное состояние является хторранской болезнью — неким подобием рака, встречающегося только у тысяченожек. Но не исключено также, что это своего рода следствие неспособности тысяченожек адаптироваться в земных условиях. И с равной вероятностью возможно, что это — неудачные попытки метаморфозы тысяченожек. В любом случае механизм взрыва заслуживает дальнейшего изучения, так как может указать нам путь для нейтрализации не только этого вида, но и родственных ему.

29. Разрешение

Сам по себе факт, что какая-нибудь история может оказаться правдой, не способен остановить рассказчика.

Соломон Краткий

Лиз была в конференц-зале. Одна. Она сидела за столом, разбираясь в куче донесений, и подняла голову, когда я вошел.

Я не сказал ничего. Просто подошел к трибуне и начал зажигать изображения на экранах. Ужасы Коари. Щелк. Щелк. Щелк… Я заполнил ими все стены. Лиз наблюдала за мной безо всяких эмоций.

Только один экран остался пустым - за моей спиной. Я вывел на него последнюю серию кадров.

Япура.

Загон

Маленькая коричневая девочка в розовом платьице.

Живая.

Я оставил картины, более сильные, чем сама жизнь, светиться на стенах и, подойдя к столу, сел напротив нее.

Она изучающе посмотрела на меня. На экраны. На кошмар Коари. Потом медленно повернулась и еще раз посмотрела на ужас Япуры. Отложив рапорт, который она держала в руках, Лиз откашлялась, прочищая горло.

- Хорошо, - сказала она. - Ты своего добился.

- Спасибо, - ответил я.

- Знаешь, тебе не надо было это делать. Я имею в виду снимки.

- Нет, надо. Мне не хотелось, чтобы у тебя остались сомнения.

Она опустила глаза. Вновь взглянула на меня.

- У меня нет сомнений. Если уверен ты.

- Я не иду, - сообщил я как бы между прочим. - Зигель говорит, что он во мне не нуждается.

Она восприняла эту информацию без комментариев, только кивнула.

- Но ты уже знала об этом, не так ли?

Лиз отрицательно покачала головой. Открыла рот, словно хотела что-то сказать, но промолчала, а затем, подумав, все-таки сказала:

- Да, я могу своей властью запретить тебе идти в гнездо, но не воспользуюсь этим. Потому что, если я это сделаю, я все равно потеряю тебя.

Потеряю твое доверие и твое уважение. Потеряю все то, что ценю в тебе и в чем больше всего нуждаюсь. Твою независимость.

Неожиданно до меня дошло, что она разговаривает профессиональным тоном.

Я не знал, правду она говорит или нет. Какая разница. Я хотел ей верить, и этого было достаточно.

- Спасибо, - сказал я. - Спасибо за искренность.

Говорить было больше не о чем. Отодвинув стул, я встал. - Я,э…

-Да?

О, проклятье! Слова так и полились из меня: - Я был неправ, когда хотел пойти туда. Я был эгоистам. Я нужен тебе. Нужен нашему малышу. Зигель прав.

- Да, - согласилась она. - Лейтенант Зигель намного умнее, чем ты думаешь.

- Когда все закончится, если ты по-прежнему будешь мечтать о Луне… я полечу с тобой.

Она тихо улыбнулась. Грустно.

- Посмотрим, что будет, когда все закончится.

Я кивнул и направился к двери.

- Джим!

-Да?

- Будь любезен, выключи все эти картинки, перед тем как уйдешь.

Внешний вид мандалы обманчив. Причудливая структура куполов, загонов и садов - лишь самый верхний этаж, двухмерное отображение сложно устроенного трехмерного гнезда, лежащего под землей.

Под поверхностью располагается обширная сеть туннелей и камер, идущих на большую глубину, иногда до сотен метров. Архитектура всего комплекса поражает. Если бы не земные прецеденты (колонии муравьев, пчел, термитов), то конструкцию мандалы можно было бы считать исчерпывающим свидетельством того самого хторранского интеллекта, который мы так долго ищем.

30. Решения

Мнения похожи на красный перец - в обоих случаях нужна умеренность.

Соломон Краткий

Сумасшествие перешло в манию.

Она охватила все судно, как инфекция. Лица горели от возбуждения.

Теперь мы не просто наблюдали - мы готовились что-то делать.

Дети. Мы спасем детей. Спасательная экспедиция. Это оправдывало нашу неудачу с пропавшим пилотом: ни она, ни самолет так и не нашлись. Джунгли проглотили ее. Или… то, что жило в джунглях.

Слухи. Возбуждение. Безумие. И наконец - цель.

Теперь я понимал моего генерала. Ее неожиданное, инстинктивное согласие. Она была вынуждена согласиться, хотя и не хотела, потому что знала: альтернатива еще хуже. Накопилось чересчур много отчаяния, чересчур много боли. Сколько еще требуется, чтобы все полетело в тартарары? Все и так вышло из-под контроля. Все! Инерция событий неумолимо толкала нас вперед.

Приливная волна времени. Секунды накапливались в смертельную лавину.

Экспедиция выскользнула из моих рук. Мой рот еще открывался и закрывался. Мнения. Советы. Но никакой власти. Меня относило в сторону все дальше и дальше. Теперь это была работа Зигеля. "О, вы еще здесь?" Даже Лиз иногда…

Конечно, я знал, что она не хотела этого, но все равно было больно.

Обезьяны шмыгали вокруг меня. Все чокнутые, но знающие, что ничего нельзя изменить. Некоторые демонстрировали это меньше, чем остальные. Я передвигался с одного места на другое. Разговаривал. Мир вокруг то затуманивался, то вновь обретал резкость. Я смотрел видеозаписи. Писал отчеты. Отвечал на вопросы. Но сам вопросов не задавал. Я двигался как заводной.

Разглядывая себя в зеркале, я удивлялся, когда же успел так состариться? Кстати, кто я вообще такой? Какой итог могу подвести лично для себя? Куда идти дальше? У всех была работа, кроме меня. А без работы — кто я? Они отобрали ее у меня. Так кто же я такой теперь? Даже Лиз иногда не знала…

Прошлое всегда мертво. Я человек, который танцевал с червями. Бродил в стаде. Возлюбленный червей. Ренегат. Дезертир. Холостое ружье. Человек, приносящий одни несчастья. Отверженный. Человек без знамени. Бесцветный. Без полос. Без звезд.

Я витал над миром, не имея возможности приземлиться. Мои мысли кипели.

Странные видения мучили при каждом пробуждении. Мой сон был без сновидений и не освежал. Утро казалось наркотическим похмельем. Наркотиком были ужасы.

Картины расплывались и снова приобретали резкость. Я продирался сквозь время. Они видели это по моему лицу и спешили пройти мимо.

Индейский проводник. Спущенный с лестницы. Забытый. Имели мы тебя в одно место. Слишком умничает. Система сама выживет. Не обращайте внимания на реальность. Не слушайте его. Подобные разговоры в моей голове стали безумием, которое невозможно остановить. Чувства. Кошмары. Отвратительные картины.

Я просто хотел знать, кто я такой! В чем заключается моя работа!

…Я проснулся, тряся головой, посреди стратегического совещания.

Капитан Харбо. Генерал Тирелли. Лейтенант Зигель. Сержант Лопец. Доктор Шрайбер. Все хмурые. Дэн Корриган. Дуайн Гродин. Клейтон Джонс. И остальные из спасательной команды. Конференц-зал заполняли мрачные лица. Готовились к операции.

- Нет, нет и нет, - говорила доктор Шрайбер. - Только не после Коари.

Это невозможно. Я не понимаю, как можно это сделать. Как вы собираетесь сбросить спасателей незамеченными в центр гнезда? И как вы заберете оттуда их и тридцать детей?

Лопец кричала ей в лицо с точно такой же злостью:

Все получится. Мы сбросим по периметру пауков. Половина отделения держит круговую оборону, другая половина грузит детей в спасательные гондолы. Мы поднимемся в воздух, а самолет зацепит нас и отбуксирует. Десять гондол, две запасные. На каждую уйдет тридцать секунд. На все — максимум шесть минут.

- А что в это время будут делать черви? - спросил Джонс. - Стоять вокруг, засунув большой палец в задницу?

- Интересный образ, - заметил я. - У червей нет ни большого пальца, ни задницы. И они не стоят.

Никто не обратил на меня внимания.

- Все будет сделано ночью. В воздухе гондолы включат прожектора. Это поможет летчику найти цель и отвлечет червей.

Черви наиболее активны как раз ночью.

Но меня снова проигнорировали. Положив ручку на стол, я посмотрел на Лиз. Она не вмешивалась в спор. Мне стало интересно, сколько еще пройдет времени, прежде чем я взорвусь.

- С-самое с-слабое звено - в-высадка, - сказала Дуайн. - Н-нельзя г-гарантировать, что в-вы высадите всю к-команду п-прямо в загон.

Ей ответил Зигель:

- Летающие парашюты. Надувные емкости дадут нам время на планирование и маневр. Каждый из команды высадки берет с собой одного паука и одну спасательную гондолу. У нас есть двенадцать добровольцев, они продолжают тренировку в виртуальной реальности, но уже готовы к высадке. Приземлившиеся первыми распылят аэрозоль вокруг загона. Это даст нам время для вывода пауков на позицию. К тому моменту, когда они опрокинут пауков, нас и след простынет.

- Вы чересчур самоуверенны, - сказала Шрайбер.

- У вас есть другое предложение?

- Не высаживаться. Черви волнуются.

- Откуда вам известно? - спросил Зигель. - Когда это вы успели стать экспертом?

Он оглянулся на меня, ища поддержки, но я отвел глаза. Он сделал хороший выстрел, только прицелился плохо.

- Поверьте мне на слово, - настаивала Шрайбер. - Они знают, что мы здесь.

Ее поддержала Дуайн:

- Он-на п-права. В-в основном. Д-датчики, к-которые мы сбросили, р-регистрируют очень в-высокий уровень в-возбужения в гнезде. М-мы замеряем количество п-передвижений на акр. П-по сравнению с п-прошлым м-месяцем сейчас r-гастроподы близки к п-панике.

М-мы не знаем, чем эт-то в-вызвано - т-то ли п-продо-жающимся ростом, то ли как-то связано с н-нами или с т-тем, что случилось в К-коари. А м-может быть, они з-знают, что "Б-босх" н-находится рядом с м-мандалой? Н-но г-гастроподы определенно в-взволнованы.

Зигелю эта новость не понравилась. Ему бы и хотелось отмахнуться от нее, но он не мог. Он взглянул на меня. Я кивнул: это правда.

- Дерьмо, - констатировал он, но, надо отдать ему должное, по-прежнему стремился к цели. - Ладно, мы найдем другой путь. Может, отвлечь червей?

Каким-нибудь зрелищем, а? Может, покажем им самолеты в небе с противоположной стороны гнезда?

Он снова взглянул на меня. Я заметил это только потому, что смотрел в том же направлении. Лиз не обратила на это внимания. Бортинженер Гарри Самишима - тот самый, из японского сада - проскользнул в зал почти незамеченным и теперь тихонько сидел возле локтя капитана Харбо с блокнотом в руках. Лейтенант Зигель продолжал ждать моего ответа. Я махнул рукой, как бы показывая, что все возможно. Мы просто не знаем.

- Надо попробовать. Пошлем сегодня вечером самолеты, устроим иллюминацию, запишем реакцию червей, а завтра произведем выброску.

Никто больше этого не заметил - все по-прежнему смотрели на Зигеля, Лопец, Шрайбер и меня. Лиз взглянула на капитана Харбо, капитан Харбо повернулась к Самишиме. Самишима едва заметно отрицательно качнул головой, положил свой блокнот на стол перед капитаном Харбо, и та, быстро заглянув туда, подвинула его генералу Тирелли, которая, тоже бросив быстрый взгляд в блокнот, мягко сказала:

- Я не думаю, что у нас есть на это время.

Ее слова резко оборвали дискуссию. Все повернулись к Лиз.

Она, казалось, чувствовала себя неловко.

- Все дело… в балласте. Чтобы удерживать корабль на одном месте, требуется определенное соотношение гелия и балласта. Мы приблизились к критической точке. Необходимо сбросить оставшиеся мониторы и сняться с якоря не позже завтрашнего полудня.

Она лгала.

Когда "Босх" переоборудовали, автономность плавания увеличилась до двадцати одного дня. Кроме того, он нес дополнительные резервуары с гелием, которые могли еще неделю удерживать его в воздухе. Что-то произошло.

Дуайн Гродин тоже это заметила. На какое-то мгновение ее лицо стало пустым - она рылась в своей наращенной памяти, - затем на нем появилась смущенная гримаса. Спорить с начальством ей не хотелось, но она знала, что слова генерала Тирелли не соответствуют технической оснащенности экспедиции.

Кое-кто еще почувствовал неладное. Шрайбер.

- Политические соображения? Нам приказали возвращаться, верно?

Лиз сделала вид, что не слышит.

- Возвращаемся через Колумбию. Перебраться через Анды мы не можем, так что проследуем вдоль них к северу, пересечем Венесуэлу и оттуда - в Панаму.

Опять ложь. Я видел карты. Горы - все равно что стена для дирижабля таких размеров. Мы не могли подняться на такую высоту. Путь к Тихому океану закрыт. Лиз, собственно, признала, что возвращаться через Бразилию небезопасно. Хуже того - во всем этом ощущалась какая-то безысходность.

- Если мы решим отправиться за детьми, - добавила Лиз, - надо это сделать сегодня вечером.

- Хорошо, - сказал Зигель. - Мы отправимся вечером. Давайте попробуем сделать так…

Примерно полсекунды мои пальцы выбивали дробь по столу, а потом, не извинившись, я оттолкнул стул и встал. Никто не обратил на меня внимания, кроме Лиз. И капитана Харбо. И возможно, Гарри Самишимы. Я быстро вышел из конференц-зала.

За дверью я остановился, ожидая. Думая. Складывая одно с другим.

Холод родился внизу, поднялся к животу, заморозил дыхание в легких и вышел наружу со стоном: "О, дерьмо, как мы могли быть такими идиотами!"

Удары сердца отдавались в ушах, как литавры. Я уперся обеими руками в стену и уставился на свои ботинки. Потом потянулся вверх и стал смотреть на потолок. Мне хотелось биться головой и кричать - на себя, на весь мир, на всех тех, кто планировал экспедицию и упустил очевидное. Но я сдержался. Я сдерживался изо всех сил, ожидая… ожидая ощущения чего-то правильного, что надо сейчас сделать.

Дверь за моей спиной открылась. Я не стал оглядываться. Кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся. Лиз. Мы смотрели друг на друга без слов. Она выглядела испуганной. Я же чувствовал себя… невозмутимым. Страх бушевал по-прежнему, но теперь он сжигал и другого человека. Теперь не все доставалось мне одному.

- Почему ты мне не сказала? - спросил я.

- У тебя голова была занята другими вещами. Более серьезными. Не хотелось отвлекать тебя.

- Зря.

- Прости, - мягко сказала Лиз. - Мы знали, что они попробуют организовать диверсию. Нам казалось, что мы их нейтрализовали. Не могу понять, как им все-таки это удалось. Джим, мы должны воспринимать все спокойно. Не нужно, чтобы кто-нибудь ударился в панику.

- Это не диверсия. Вы не там ищете.

- Что?

Она не понимала.

Страх заставил меня почти выкрикнуть:

- Это жигалки!

Лиз посмотрела на меня скептически.

- Маленькие неразумные мошки?

Ее скептицизм превратился в прямое неверие.

- Наша маскировка оказалась чересчур правдоподобной! - И снова последовал адреналиновый взрыв. Я повысил голос: - Они принимают "Босха" за червя! Выйди на верхнюю палубу. Они облепили всю оболочку! Жалят ее!

Прогрызают путь внутрь! В эту минуту газ, должно быть, утекает через миллионы крошечных отверстий.

Я думал, что мои слова лишат Лиз последних остатков самообладания. Но вместо этого она только ахнула:

- О Боже! - и тут же вернулась в контролируемое состояние. - Почему ты мне не сказал?…

- Я сам понял это только что! Если бы ты мне сказала об утечке гелия раньше… - Я осекся на полуслове и поднял обе руки, словно сдавался. - Не обращай внимания. Сейчас не до виноватых. Теперь у нас возникла реальная проблема. Надо сказать капитану Харбо.

- Что сказать капитану Харбо?

Шкипер воздушного корабля бурей вырвалась из конференц-зала, за ней следовал Самишима. Из открытой двери выглядывали побелевшие лица.

- Что здесь, черт возьми, происходит? - потребовала она ответа. - Вы шумите на весь корабль.

- Жигалки, - удрученно проговорила Лиз.

- Что?

- Хторранские насекомые, - пояснил я. - Они кусаются. Жалят. Это москиты размером с мошку. Они прогрызают оболочку корабля. Им кажется, что это гигантский червь, и они хотят отложить яйца или что там еще они делают.

Попав внутрь, они садятся на баллоны с газом. Красный свет, просачивающийся сквозь внешнюю оболочку, заставляет их реагировать так, будто они снова попали на тело червя. Поэтому они снова жалят и будут продолжать, пока не доберутся до теплого мяса червя. Только они до него никогда не доберутся.

Попадая в газовые баллоны, где нет кислорода, жигалки дохнут, но каждая оставляет после себя крошечное отверстие. Вот почему вы теряете гелий.

Возможно, поверхность всех баллонов уже превратилась в сито. Вы ничего не заметите, потому что дырочки слишком малы. Но проверьте, что находится на дне баллонов, - там дохлые насекомые. Очень скоро вы не справитесь с утечкой. Мы тонем.

Капитан Харбо отказывалась мне верить. Самишима же поверил.

Кошмар был уже внутри корабля.

В то время, когда пишутся эти строки, с помощью дистанционных датчиков ведется интенсивное исследование двух гнезд: Колорадской мандалы, уничтоженной двумя ядерными взрывами, и западноканадского очага заражения.

Последний исследовался до и после его уничтожения комбинированным применением выжигания, замораживания и радиоактивных боевых средств с коротким периодом полураспада. С абсолютной уверенностью говорить об этом рано, но похоже, что конструкция этих двух гнезд не будет отличаться от таковой в других селениях, которые еще предстоит исследовать. На этой основе и строятся наши дальнейшие рассуждения.

Куполообразные строения, которые исходно считались хторранскими гнездами, на самом деле служат лишь входами в подземные города гастропод.

Вниз от входов ведут широкие спиральные коридоры; у каждого входа начинаются по меньшей мере два коридора. Позже, когда поверхностное гнездо перестраивается, чтобы лучше соответствовать расширившемуся комплексу под землей, от поверхности к основному поселению проводят сразу несколько главных каналов. Независимо от того, по часовой или против часовой стрелки они закручиваются, их ответвления всегда идут в противоположном направлении, и, таким образом, подземная колония напоминает скелет пружинного матраса.

В центре этих совокупностей пружин можно обнаружить широкое разнообразие камер и помещений, каждое из которых служит только своим специфическим целям. Многие комнаты используются как хранилища, другие являются резервуарами для различных жидкостей - воды, отходов, секрета с консистенцией меда; некоторые помещения явно используются для жилья или в качестве выводковых камер, тогда как другие похожи на инкубаторы или места кормления или то и другое одновременно.

Некоторые комнаты имеют необычное строение, и их предназначение пока неясно. Например, для какой цели служит маленькая камера на дне вертикального туннеля? Если гастропода заползет в такое помещение, то не сможет оттуда выбраться - и на самом деле, в нескольких таких камерах были обнаружены мумифицированные тела маленьких червей.

31. Рискованные обязательства

Покажите мне человека, одержавшего моральную победу, и я покажу вам побежденного, утратившего чувство собственного достоинства.

Соломон Краткий

А потом, внезапно, заговорили все сразу.

В коридор ворвался Зигель, требуя отправляться за детьми немедленно, сразу же за ним выскочила Лопец, уже выкрикивающая отрывистые приказы в свой головной телефон. Шрайбер и Джонс - интересно, были они любовниками или просто духовными сиамскими близнецами? - начали вопить о необходимости сейчас же отменить операцию. По щекам Дуайн Гродин бежали слезы, она, заикаясь, бормотала что-то неразборчивое, издавала какое-то странное бульканье - вероятно, в ее мозгу что-то заклинило. Самишима стоял в сторонке, тихо разговаривая по своему головному телефону. Капитан Харбо и генерал Тирелли говорили одновременно. Никто никого не слушал - кроме меня.

Но и я не мог понять ни одного слова.

- Дерьмо, - выругался я и, сдавшись, побрел обратно в конференц-зал.

Генерал Тирелли и капитан Харбо пошли следом - за ними и все остальные.

Бормочущие и переругивающиеся, они превратили зал в большой курятник.

Внезапно наступила тишина. Все смотрели на меня, ожидая ответа. Но я не знал его.

Я взглянул на Лиз. Она кивком показала на трибуну: "Если тебе есть что сказать…"

Я пожал плечами. Какого черта? И поднялся на возвышение. Вместе со мной поднялись генерал Тирелли и капитан Харбо. Остальные вернулись на свои места.

- Прежде всего, - начал я, - все должны заткнуться и в дальнейшем держать язык за зубами. Это необходимо. Демократия отменяется до особого распоряжения. Теперь самое главное. - Я посмотрел на Самишиму. - Сколько мы еще продержимся в воздухе?

Гарри покачал головой:

- Не знаю. Я не могу предсказать. Нельзя даже смоделировать.

- Хорошо, тогда я спрошу по-другому. Что вы можете сделать?

- Я уже делаю, - ответил он и начал разгибать пальцы: - Я срочно затребовал гелий. Он уже в пути. Потом я мобилизовал экипаж распылять герметик по поверхности газовых баллонов - для начала в два слоя. Потом будем постоянно повторять. Я заказал два контейнера с герметиком и пестицидом. Мы получим их завтра. Другую команду я отправил на верхнюю палубу тоже распылять герметик. Да, еще готова распечатка графика сброса лишнего груза. Вам придется поставить на эту работу ваших людей. Каждый стул, каждая кровать, каждый стол, все, что не прикреплено намертво, надо выбросить из ближайшего окна. Но только не сразу, а по мере надобности, чтобы сохранять подъемную силу. Если мы сбросим все летательные аппараты и датчики из грузовых трюмов, и даже большую часть балласта… - Он пожал плечами. - Не знаю. Прежде необходимо сделать кое-какие расчеты. Нужен час.

Или два. В дальнейшем расчеты придется вести постоянно. Что же касается предчувствия… - Он мрачно покачал головой.

- Куда мы можем дотянуть?

Если снимемся с якоря сию секунду, то, возможно, долетим до Юана Молоко. Это в Колумбии. Там подготовлено место для вынужденной посадки.

Большая часть срочных грузов идет оттуда. Они могут встретить нас по пути.

Это помогло бы.

Несмотря на мое предупреждение, генерал Тирелли и капитан Харбо перешептывались. Они одновременно подняли головы. И почти хором сказали:

- Так и сделаем.

Капитан Харбо прибавила:

- Немедленно!

И Самишима направился к выходу.

- Подождите! - закричал лейтенант Зигель, вскочив на ноги. - Нет, черт побери! Мы должны лететь за детьми!

- Сядьте, лейтенант! Я еще не закончил. Гарри, подождите.

Зигель остался стоять, но замолчал. Самишима замер в дверях, удивленно нахмурившись.

- У десантников есть аэрозоль, - сказал я. - Пусть они распылят его по всей верхней палубе и по бокам фюзеляжа. Это может помочь. Если поможет, обработайте и газовые баллоны. Возможно, это предотвратит дальнейшую эрозию.

Гарри взглянул на Харбо. Она кивнула. Он нырнул в дверь, улыбаясь со свирепой решимостью, в коридоре остановился, быстро и кратко отдавая распоряжения.

- А теперь… - Я повернулся к Зигелю: - Насколько решительно вы настроены спасти детей?

- Что? - Он не понял моего вопроса.

- Вы настроены спасать детей? - спросил я. - Или настроены спасать?

- О! - До него дошло. - Э… - Он ухмыльнулся. - Боюсь, что спасать.

- Я тоже, - призналась Лопец.

- Так я и думал. Ладно…

Я посмотрел на капитана и генерала.

Харбо была настроена выжидательно. Лиз, похоже, одолевало искреннее любопытство.

Я быстро кивнул в знак признательности и решительно продолжил:

- Моя идея заключается в следующем. Мы направляемся прямо в центр мандалы, сияя, как рекламный щит. Становимся на якорь так, чтобы над центральной площадью располагался только нос корабля. И зажигаем его, как на концерте рок-музыки. Корма остается в темноте, а по бортам мы пускаем бегущие стрелы, указывающие на нос, которые по пути становятся все ярче и ярче. Мы зажигаем ослепительные огни, рисунки, полосы и все остальное, на что они так сильно реагировали в Коари. И как только черви запоют, мы как можно громче врубим их же песню. Мы знаем, что это их парализует. Тем временем корма нашего корабля находится над загоном, и мы опускаем на тросах столько корзин, сколько необходимо, чтобы поднять всех детей. За каждую корзину отвечает один спасатель. Мы грузим их, поднимаем и отправляемся восвояси. Да, и подождите минуту - у нас будет еще одно преимущество. Пока мы забираем детей, можно будет сбросить остаток датчиков и мониторов. Датчики оказываются на месте, мы получаем дополнительную подъемную силу, дети спасены, мы благополучно улетаем.

Я широко развел руки, как бы говоря: вот что мы имеем. Какое-то мгновение все молчали. Я взглянул на наручные часы:

- Если мы собираемся это сделать, то надо принять решение в течение пятнадцати минут.

И посмотрел на Лиз.

Она закрыла лицо руками, словно спрятавшись за ними, чтобы подумать.

Когда она опустила руки, ее взгляд был усталым, но решительным.

- Проинструктируйте свою команду, лейтенант. Пусть они будут в полной готовности.

- Мы высаживаемся?

- Не знаю. Решим по ходу дела.

- Вы не можете это сделать, - зло вмешалась Шрайбер. - Это идиотская идея.

- Возможно, но другой у нас нет, - бросила Лиз. - Вы хотите иметь этих детей на своей совести?

Шрайбер не дала запугать себя моральными соображениями.

- Мы не можем спасти их. Они уже заражены… заражены… чем бы там ни было. Мы не можем позволить себе риск занести инфекцию на борт корабля.

- Мы проведем стандартную дезинфекцию, а детей поместим в карантин.

- Это слишком опасно. Вы рискуете нашей безопасностью.

- Мы рискуем вашей безопасностью - вы это имели в виду? - Генерал Тирелли гневно покачала головой. - Я хочу, чтобы эти дети оказались на борту Я хочу, чтобы мы хоть что-то сделали правильно. - Она посмотрела на Шрайбер.

- Не знаю, как вам, а мне хочется снова уважать себя.

- Все не так просто, генерал. - Лицо Шрайбер исказилось. - Этот путь не приведет вас в рай.

- Возможно, вы и правы, доктор. Но пусть я лучше попаду в ад — только своим путем, а не вашим.

- Очень хорошо! Надеюсь, у меня появится возможность направить вас по вашему пути, - взорвалась Шрайбер.

В ответ Лиз только пожала плечами.

- За работу, друзья, - сказала она.

Удивительно большое число комнат-хранилищ в гнезде заполнено яйцами и собственными гнездами различных видов-партнеров, многие из которых мы до сих пор не можем определить.

Однако нам знакомы яйца тысяченожек, гнусавчиков, инкубационные капсулы медузосвиней и наружные матки с эмбрионами горпов.

В различных выводковых камерах был обнаружен ряд больших кожистых коконов, напоминающих куколок насекомых, которые, как мы подозреваем, на самом деле могут быть яйцами гастропод. Однако жизнеспособных экземпляров, чтобы подтвердить это предположение, среди них не оказалось.

Процесс определения осложняется тем, что гастроподы, похоже, не признают никакой разницы между яйцами, которые они хранят для своего питания, и яйцами симбионтов.

32. Сирано в небе

Греки называли постороннее вмешательство "богом из машины". Бог спускается в машине с небес и спасает тебя от тебя же самого. Мы же называем это терапией, а о Боге при этом не вспоминаем.

Соломон Краткий

И снова пение червей заполнило грузовой трюм.

Это был густой пурпурный звук. Даже здесь, на корме: корабля, чувствовалось его напряжение. Он физически ощущался в горячем влажном воздухе япуранского полудня. Нервирующая мелодия вызывала у всех собравшихся в трюме беспокойство и раздражение.

Последние приготовления к высадке были почти закончены. Лопец закрепила повязку-сирано на голове Зигеля и просигналила мне поднятым большим пальцем.

Сирано - стандартное армейское приемно-передающее устройство в виде легкой короны с линзами на висках и наушниками. Расставленные шире, чем обычно, линзы усиливали стереоэффект, и, хотя предметы казались немного меньше, чем были на самом деле, это помогало при работе с оперирующим образами компьютером.

Опустив наушники, я приладил их поудобнее, и в ответ Лопец поднял большой палец. Она обошла вокруг Зигеля, тихонько шепча грязный лимерик:

Жила-была юная леди с Венеры

С кошмарной фигурой, как у мегеры,

Метров шесть высотой

Что считалось красотой

С точки зрения венерических кавалеров.

Я закрыл глаза, и голос Лопец прозвучал так, словно она обходила вокруг меня.

- Хорошо, - сказал я, открыв глаза. - Звук в порядке. Попробуем камеры.

Я опустил стекла очков, настроился на резкость, посмотрел перед собой и внезапно оказался на три метра ближе к открытому грузовому люку. Лопец вышла из-за моей спины и, неожиданно повернувшись, двинула мне прямо между глаз, лишь в последний момент остановив кулак. Я невольно отшатнулся. Она ехидно рассмеялась.

- Видео в порядке, - констатировал я. - Как только ты будешь готов, лейтенант, можно начинать.

Голос Зигеля шел, казалось, из-под моего подбородка.

- Хорошо. Э, капитан?…

- Что?

- Вы могли бы помолчать, если не возникнет что-то действительно важное?

Понимаете, меня это отвлекает.

Я рассмеялся:

- Договорились.

Я выключил свой микрофон, чтобы случайно не отвлечь Зигеля. Потом откинулся на спинку, поудобнее устраиваясь в кресле. Кто-то ласково погладил меня по плечу. Рука задержалась. Я похлопал по ней, нащупал знакомое кольцо на пальце и понял, что это Лиз.

В следующий момент мы уже спускали Лопец и Зигеля с корабля.

Изображение передо мной неприятно поплыло, когда спасательная корзина начала раскачиваться. Звуки гнезда охватили нас со всех сторон — нескончаемое пурпурное пение червей.

Мы посмотрели вверх, на темное днище воздушного судна. Его присутствие над головой подавляло. Чудовищная темная туша "Босха" закрывала все небо, словно громадная крыша. Мы висели под гигантским сумеречным зонтом.

- Задержите нас здесь на минуту, - попросил Зигель. - Посмотрим, как реагируют черви.

Я включил микрофон и прошептал:

- Посмотри, пожалуйста, вперед.

Изображение постоянно дергалось.

- Перестань вертеть головой, черт бы тебя побрал! - Изображение застыло. - Прости, я не хотел кричать.

- Нет, это я виноват. Зацепился своей сбруей за трос. Я пытался освободиться.

Впереди виднелся залитый яркими, как в Лас-Вегасе, огнями огромный дисплей, который капитан Харбо зажгла для червей. Даже издали можно было увидеть, как чудовища лезут по головам друг друга. Поскольку интересующий нас загон находился в одном из наружных завитков поселения, нос корабля оказался вовсе не над центральной площадью мандалы, а потому свободного места у червей было мало. Они забирались на стены загонов, карабкались на крыши гнезд, вытаптывали сады, расплескивали воду из прудов, запружали каналы, создавали заторы на улицах, образуя горы красной плоти. При виде этой картины я невольно содрогнулся.

Прямо над головой из раскрытых зевов трех других люков сплошными потоками сыпались датчики, птицы-шпионы и киберзвери, распыляясь по всей мандале.

- Теперь я хочу посмотреть, что там внизу, капитан.

- Есть.

Загон под нами был странно спокоен. Несколько ребятишек стояли и, задрав головы, разглядывали нас. Они были явно ошеломлены. Один или два указывали на нас пальцами. Некоторые тянули вверх ручонки. Рядом с загоном встречались небольшие группы червей, но большинство из них спешило на север, к яркому и громкому носу дирижабля.

- Не вижу ни одного взрослого, - сообщил Зигель.

- Я тоже, - сказала Лопец.

- Подождите минуту, кажется, я вижу одного. В тени. Он держит на коленях маленькую плачущую девочку.

- Вижу, - сказал Зигель. - Это - человек?

- По-моему, да, - ответил я.

Лиз утвердительно похлопала меня по плечу.

- Анализ подтверждает это.

Я поправил резкость. Человек был голый. Худой. Разукрашенный все теми же странными завитками, покрытый легким розовым пухом, с диким взглядом сумасшедшего.

- Мне он не кажется враждебным, но не рискуй.

- Спускаемся?

Лиз снова похлопала меня по плечу.

- Спускаемся, - подтвердил я.

- Пошли пауки, - сообщила Лопец.

Следуя за взглядом Зигеля, изображение переместилось вверх. Оттуда быстро спускались корзины с роботами. Мы скользили вниз вместе с ними. Я снова перенастроился на более широкий угол зрения.

Несколько сброшенных ранее приборов с дистанционным управлением распыляли плотный туман полимерного аэрозоля по внешнему периметру загона.

Маленькие машинки шипели и жужжали, выпуская клубы дыма. Один или два червя уже завязли в нем. Поскольку аэрозоль был наименее плотным веществом из всех ранее известных, хватало одного барреля, чтобы покрыть целый акр. При необходимости запасов этих машинок хватило бы на всю мандалу, и они будут поддерживать мягкую туманную баррикаду вокруг загона, пока мы его не эвакуируем.

Сам загон имел ту же конструкцию, что и в первом хторранском гнезде, которое я увидел много лет назад. Его стены были сделаны из какой-то застывшей массы. Мы много раз наблюдали, как черви, пережевывая, превращают деревья в это хторранское папье-маше. Они трудились, как пчелы, слой за слоем наращивая входы в свои гнезда, а загоны были просто куполами без крыш.

Дети испуганно разбежались в стороны, когда Зигель и Лопец спустились на тросах в центре загона. Спасательные корзины сильно ударились о землю, изображение дернулось. Пауки вокруг нас распрямляли свои суставчатые ноги и, выпрямившись во весь рост, бежали в разные стороны, выстраиваясь по периметру высоким оборонительным заграждением. Их зловещего вида туловища возвышались над стеной загона; они выдвигали дула своих огнеметов, фокусировали глаза-камеры, задерживали видоискатели на возможных мишенях, зажигали прицельные лазеры. Сигналы готовности один за другим пищали в моих ушах.

- Пауки в полной готовности, - доложил я.

Зигель и Лопец не отозвались. Они уже подхватывали детей и сажали их в корзины.

Некоторые ребятишки пятились, прятались за спинами других, прижимались к стенам загона. Спасательные корзины транслировали призыв, записанный на нескольких языках, - мы надеялись, что какой-нибудь совпадет с диалектом родной деревни этих индейских ребятишек. Лопец успокаивала грудных малышей, пристегивая их спасательными ремнями. Некоторые из малышей плакали.

Вниз по тросам соскользнули на помощь еще четверо солдат. Следующими начали сажать в корзины ползунков. Парочка малышей пыталась драться, но другие дети уже начали понимать, что их спасают, и сами полезли в корзины.

Они даже помогали десантникам пристегивать ремни, которые не позволяли детям вылезти из корзины или выпасть из нее.

Но некоторые сопротивлялись и убегали от огромных белых незнакомцев, свалившихся на них из небесного кита. Солдаты опрыскивали беглецов струями аэрозоля, а когда дети падали, хватали их и несли в корзины…

Дикий смех позади и холодная рука на моем плече - на плече Зигеля - заставили нас резко обернуться. Мужской голос. С английским акцентом.

- Кормите небо? Куда вы их забррратттптееее?

Изображение сфокусировалось. Татуированное коричневое лицо. Стоящие дыбом пучки волос, напоминающие перья. Я невольно вспомнил мелвилловского Квикега, который, казалось, явился нам в своей враждебной плоти. Картина стала резкой. Линии на лице оказались бороздами, выступающими под кожей, словно кто-то пропахал, или пробуравил, или прогрыз ее. Голова немного наклонена набок, как будто существо не могло держать ее прямо. Оно хихикнуло, показывая вверх:

- Кто ваш хзззнн?

Первые корзины уже поднимались к нависающему неясной тенью кораблю.

Сверху опускались еще две. Я не мог видеть, но почувствовал, как Зигель махнул рукой, приказывая продолжать погрузку.

- Кто вы? - строго спросил он у стоящего перед ним призрака.

- Гайер я есть. Джон из племени докторов Гарварда. Исследую гнездо. - Снова раздался жуткий смех. Существо несколько раз хлопнуло себя по коленям, словно это была самая забавная шутка, которую он когда-либо слышал. - Исследую! Исследую! - кричал он. - Я есть исследователь.

- Проверьте! - заорал я в микрофон. -Доктор Джон Гайер. Гарвардский исследователь.

- Уже проверяют, - сказала Лиз. - Оставайся на связи пока…

Ее перебил металлический голос ИЛа: "Доктор Джон Гайер, Гарвардская научная экспедиция. Пропал без вести десять месяцев назад. Вел исследовательскую работу в Амазонии. Внешность и голос совпадают на семьдесят процентов".

В поле моего зрения появилась запись: доктор Гайер, каким он был всего за два дня до своего исчезновения. Симпатичный. Высокий. Вьющиеся светло-каштановые волосы. Голубые глаза. Смеющийся. Глаза прищурены. Он стоял в саду, одетый в майку с короткими рукавами и шорты, и держал в руках мотыгу. Он разговаривал с тем, кто снимал его, дурачась и насвистывая. Потом махнул рукой и снова взялся за мотыгу.

Изображение исчезло, и я снова увидел доктора Джона Гайера, каким он был сейчас - ставшего как-то меньше, сгорбленного, но по-прежнему улыбающегося. Улыбка осталась прежней. Глаза блестели. Он раскачивался, подпрыгивая и весело кудахтая. Руки его сжимались и разжимались, как маленькие клешни. Линии, которыми было расчерчено тело, придавали коже грубый чешуйчатый вид - как у пресмыкающегося. Красный мех свалялся грязными клочьями. Каштановые кудри исчезли, а торчащие пучки на голове придавали ему вид могиканина. Он обошел Зигеля, с любопытством ощупывая его.

- Где твои полосы? Из какого ты гнезда?

Что-то в его позе показалось мне странным. Что-то в глазах…

- Он слеп! - неожиданно понял я. - Или накачан наркотиками по самые жабры. Или все вместе.

- Захватить его? - спросил Зигель.

Похлопывание Лиз по моему плечу. Да.

- Давай, - сказал я и посоветовал: - Обрызгай его, если понадобится.

Зигель снова и снова показывал на корзину:

- Пойдемте с нами, доктор Гайер. Мы прилетели, чтобы спасти вас. Изображение быстро пробежалось по всему загону - детей уже не было, они поднимались наверх. На земле осталась только одна корзина. Из-за стены загона послышался крик. Один из пауков выпустил ракету. Что-то взорвалось.

Оранжевая вспышка, грохот, брызг мелких камешков.

Гайер заволновался. Испугался. Его глаза стали дикими. Он пригнулся, зыркая из стороны в сторону.

- Королю это не понравится! - крикнул он. - Безумие! Безумие! Беги, прячься! Прячься!

Он быстро подбежал к стене и полез на нее…

Изображение задергалось - Зигель бежал за ним. Я услышал шипящий звук аэрозоля. Гайер продолжал лезть на стену, хохоча и вскрикивая в ужасе, почти сумел забраться на ее гребень, уже перебросил ногу на ту сторону, когда Зигель подпрыгнул, вцепился в другую его ногу и стащил назад. Гайер свалился, на какое-то мгновение припечатав нас к земле.

- Черт… - выругался Зигель.

Из-за стены доносились пурпурные крики. Зигель сбросил с себя Гайера и поволок обмякшее, похожее на гоблиновское тело к последней корзине, стоявшей накренившись посреди загона. С трудом приподняв Гайера, он перевалил его через край корзины как раз в тот момент, когда гигантский красный червь протаранил стену - чтобы остановить такого монстра, аэрозоля распылили мало.

Все его тело дымилось - и от аэрозоля и от пламени. Он еще и горел, ко всему прочему!

Корзина дернулась, Зигель упал в нее, и мы взлетели вверх. Орущие и смеющиеся.

- Мы его взяли! Давай тяни!

Воздушный корабль уже поднимался над япуранским гнездом. По пути наверх мы увидели, как из всех люков вниз полетели разные предметы.

Сразу же возникает вопрос: кто роет эти туннели, камеры и резервуары?

Какой агент заражения отвечает за извлечение и перемещение таких огромных количеств почвы?

До сих пор считалось, что гастроподы сами сооружают разветвленные подземные гнезда. Но оказалось, что это не так. Семья гастропод отвечает только за начальную стадию строительства - входной купол, несколько загонов, первичные камеры и соединяющие их туннели, а иногда - первые витки спирального хода, заканчивающегося большим резервуаром на дне гнезда.

Однако вскоре после того, как семья поселяется в гнезде и разрастается до размеров племени, там появляется новый симбионт - словно специально изобретенный для рытья и облицовки туннелей. За отсутствием лучшего имени его называют медузосвиньей и характеризуют как "жирное студенистое существо со ртом на одном конце тела, не имеющее больше никаких отличительных признаков".

По сути, медузосвинья - это жирный серый слизень со множеством рудиментарных ножек. Больше всего она напоминает голую гастроподу, водруженную на шасси тысяченожки, что заставляет некоторых наблюдателей считать медузосвиней близкими родственниками одного из этих видов. Если это справедливо, то, вероятнее всего, это метаморфозированные тысяченожки, что подтверждается некоторыми данными.

33. Самишима

Можете верить во что угодно. Вселенная не обязана сохранять невозмутимость при виде каждой глупости.

Соломон Краткий

Сорвав сирано, я бросился к люку. Принимающая команда - все пристегнуты ремнями безопасности - отвела корзину в сторону и опустила ее на пол.

Створки люка уже съезжались. Под ногами чувствовалась сильная вибрация.

Двигатели корабля работали на полную мощность, унося нас вверх и подальше от мандалы.

Корзины уже разгружались. Детей - некоторые из них еще плакали - уносили и уводили в дезинфекционную камеру. Зигель с Лопец волокли Гайера - вблизи, во плоти, его вид был еще ужаснее. Настоящий кадавр. Что-то из По.

"Маска Красной Смерти".

Я пошел вдоль красной черты за ребятами, волочащими свой груз.

- Нашпигуйте его мониторами. Дайте целую пачку. Потом отведите к Шрайбер. Она делает из них людей. Это ее специальность. Я встречу вас у выхода.

Лопец подняла большой палец, и все трое исчезли в дезинфекционном отсеке.

Улыбаясь, я повернулся к Лиз:

- Мы их спасли!

Она выглядела довольной, но не торжествующей. Достаточно было посмотреть на нее, чтобы понять, в чем дело. Мы вытащили их оттуда недостаточно быстро. Что, если они инфицированы? На это смогут ответить только биомониторы.

Лиз подняла руку, чтобы я помолчал, и заговорила по телефону:

- Да, капитан?… Нет проблем. Я отдам приказы сейчас же. Спасибо, капитан Харбо. - Сложив телефон, она повесила его на пояс и подняла на меня глаза. - Дорого же нам обошлась эта операция. Тебя не интересует, сколько гелия мы потеряли?

- Плохо?

Она мрачно кивнула.

- Я хочу, чтобы ты возглавил команду правого борта. Подгони их!

Двигайтесь от носа к корме. Не пропускайте ни одной каюты. Выбрасывайте все.

Кровати. Кресла. Терминалы. Холодильники. Лампы. Ванны. Раковины. Шкафы.

Одежду. Скатайте и выбросьте ковры. Оторвите полы. Стенные панели. У стюардов есть инструменты для разборки жилых помещений. Они уже начали. Как только мы управимся здесь, я пошлю тебе еще людей. Двадцать минут на каждую каюту, Джим. Не больше. Заставь их двигаться как можно быстрее. Мы подошли к последней черте.

- Уже бегу. Я люблю тебя!

- Я тоже люблю тебя.

Я взлетел по ступенькам. По движущейся дорожке - все равно бегом. Колет в боку, грудь разрывается. Проклятье! Это работа воображения или действительно корабль задирает нос?

Я нашел их, когда они уже заканчивали со второй каютой, не стал вмешиваться и пошел следом за ними в третью. Еще не отдышавшись, помог выбросить диван, снеся им, как тараном, перила балкона. Посмотрел ему вслед - кувыркаясь, он падал на джунгли, пока не врезался в страшные деревья внизу, вспугнув птиц.

Отскочил в сторону от летящих следом стульев. Ламп, стола, матрасов…

Кто-то крикнул:

- Вы здесь чтобы работать или глазеть?

Оправдываться и извиняться времени не было. По-прежнему с разрывающейся грудью я вернулся в комнату и поволок ковер. В окно не лезет. Слишком широк.

Я скатал его в рулон и, действуя им как тараном, отправил его следом за кушеткой.

Руководство не требовалось. Стюарды все знали. Я не стал путаться у них под ногами, а хватал и выбрасывал все, что мог унести.

Ванна отвинтилась легче, чем я думал. Раковина тоже. Мы с Шоном отволокли ее на балкон и сбросили вниз. "Осторожнее, - предостерег он. - Не свались".

Охапки одежды. Я узнал голубую ночную рубашку. Она порхала. Ох, это же наша каюта!

Какая разница. Вниз летит бар. Со всеми бутылками. Со всем спиртным.

Мне захотелось плакать.

Стенные панели. Легкие. Слишком невесомые, чтобы от этого была какая-то польза. Они планировали, переворачиваясь, кружась и исчезая в темно-зеленом море джунглей. Мандала уже скрылась позади. Интересно, с какой скоростью мы летим?

Мы не успеваем! Комната за комнатой. Мы опаздываем уже на шесть минут!

К нам присоединяются Зигель и Лопец с двумя новенькими мальчишками. Мы разбиваемся на две бригады: первая начинает, выбрасывая из комнаты легкие вещи, мебель одежду, а вторая скатывает ковры, отвинчивает ванны и раковины, разбирает стены. Мы начинаем нагонять график.!

- Запищал мой телефон: Джим, пожалуйста, приходи быстрее в капитанский сад…

О, дерьмо! Прекрасный кусочек рая Самишимы!

Я побежал, страшась того, что могу там увидеть.

Сад исчез. Вместо него - пустая пещера. Передней стены-окна… нет. Все просто упало вниз. Все! Пруды с лотосами. Банановые пальмы. Пурпурная традесканция. Белая понсеттия. Мостики. Веранда. Исчезло все.

А в центре огромного, как пустой пакгауз, пространства… сидел Гарри Самишима. В одной набедренной повязке. На циновке. Держа меч острием к себе.

Сверкающую смертью сталь. И монотонно пел.

Напротив него сидела Лиз и что-то говорила ему. Капитан Харбо смотрела на них.

- …Гарри, послушайте меня. Сад не пропал. Исчезло только его физическое воплощение. Настоящий сад жив, он здесь. - Она показала на свое сердце. (Гарри не видел и не слышал ее.) - Он по-прежнему живет здесь. - Она дотронулась до его обнаженной груди…

Самишима оттолкнул ее руку, продолжая петь. Лиз беспомощно оглянулась, увидела меня. Что делать?

Я вспомнил Формана на модулирующих тренировках. Его метод безжалостного сострадания. Ни секунды не задумываясь, я направился прямо к ним.

- У нас нет времени на уговоры, - сказал я Лиз.

Шагнув между ними, я ногой выбил у него меч, а заодно и вытащил циновку. Схватив Гарри за руку, я рывком поднял его на ноги и влепил пощечину. Сильно. Изо всех сил. Возможно, даже переборщил - но во мне было слишком много адреналина, чтобы беспокоиться об этом.

- Ах ты, проклятый маленький трус! - кричал я ему в лицо. - Из-за каких-то водяных лилий ты решил, что настал конец света, и готов сам выброситься за борт. Ну, я рад, что мы выяснили это сейчас, пока не доверили тебе какое-нибудь настоящее дело. - Я подтащил его к провалу на месте бывшей стены. - Хочешь умереть? Да или нет? - Я наклонил Гарри над краем. Ветер тянул нас вниз. - Перестань тратить на себя драгоценный гелий. Решим это прямо сейчас. Замолчи, Лиз! - Она и не думала ничего говорить, но капитан Харбо собиралась запротестовать. - Да или нет, Гарри?

Я повернул его так, чтобы он видел гниющую внизу Амазонию.

Его начало тошнить. Тонкая струйка слюны стекла по губам и полетела вниз, в темнеющие джунгли. Я отдернул Гарри назад.

- Думаю, что нет, - сказал я с таким отвращением, на какое только был способен. - Долбаный трус! Тебе не хочется нести свой груз. Хочется удрать и спрятаться. Пускать сопли, как маленькой девочке. Ты отвратителен. Я выкину тебя за борт, никому не нужного маленького япошку…

Вот тут я попал в точку. Все произошло очень быстро. В глазах у меня помутилось, а когда я очнулся, то увидел, что лежу, придавленный к полу коленом Самишимы, а его раскрытая ладонь зловеще раскачивается перед моими глазами. Ребро ладони - опасное оружие. Мое горло открыто. Нос тоже. Глаза.

Он мог убить меня одним ударом.

Я посмотрел мимо его ладони и, встретившись со сверкающими злобой глазами, заставил себя улыбнуться.

- Ага, значит, на самом деле вы не хотите умирать? Как же так, Гарри?

До него вдруг дошел смысл моих слов. Он откинулся назад. Расслабился.

Понял. Слезы текли по его щекам. Слезы страха и облегчения. Откатившись в сторону, я приподнялся на локте. Лиз подбежала к Гарри:

- С вами все в порядке?

Он кивнул, как будто ничего не произошло. Отвел ее руки.

- Меня ждет работа. Извините.

Капитан Харбо помогла мне подняться на ноги.

- Что за дурацкая шутка…

- Но она помогла, не так ли?

- Да, но…

- Ему надо было дать высказаться. Он хотел, чтобы кто-нибудь удержал его руку. Вы с Лиз затеяли целое представление, а у нас нет времени. Теперь, когда все позади, можете высказывать все свои претензии…

Лиз смотрела на меня с удивлением и восторгом.

- Как ты догадался?

Мне не хотелось отвечать, но я все-таки сказал:

- Я сам побывал на его месте. Помнишь? Тебе пришлось бросить бомбу на шоссе прямо перед моим носом - только так ты смогла привлечь мое внимание.

- О! - воскликнула она и, схватив меня за плечи, быстро поцеловала. - Спасибо, Джим.

Нас обоих ждет работа. - Я прервал поцелуй на несколько недель раньше, чем мне хотелось. - Я люблю тебя. Только сейчас надо поискать еще парочку слонов, чтобы выкинуть их за борт.

Медузосвиньи - одни из первых симбионтов, которые появляются в хторранских гнездах. Сначала - всего несколько особей, но очень скоро в гнезде насчитываются уже сотни медузосвиней, живущих общим студенистым комком. Эти существа выделяют слизистый секрет, который служит не только для смазки их колонии, но и придает каждому скоплению отличительный запах.

Медузосвиньи двигаются по следу своей слизи, и предполагается, что именно таким способом гастроподы показывают им направление строительства туннелей.

34. Блестящий! Блестящий!

Есть вещи, о которых джентльмены не спорят. Только намекают.

Соломон Краткий

Каким-то образом посреди всего этого сумасшествия экспедиция продолжалась.

Но мониторы по-прежнему выкидывали из люков. Техническая команда трудилась изо всех сил.

Я шел по грязному от мусора коридору в трюм медицинского наблюдения.

Доктор Шрайбер поместила "наш самый интересный экспонат" - так она его называла - в "номер-люкс", как из вежливости именовалась обитая войлоком клетка. Не потому, что мы его боялись - именно так она выразилась, - а чтобы он не поранил себя.

- Он же человек, - сердито сказал я.

- Вы с ним не говорили, - возразила Шрайбер.

- Для этого я и пришел.

- Он ненормальный. Он… - Шрайбер покачала головой, не в состоянии подобрать нужное слово. Это ее злило. - Послушайте. Он испуган, все мозговые функции нарушены, он превратился в нечто враждебное.

- Мне все равно необходимо поговорить с ним.

- А по-моему, вам лучше оставить его в покое.

- Он знает этих существ. Он был там. Жил с ними. Он может ответить на вопросы, ответы на которые не знает никто другой.

- Вы не получите никаких ответов. - Она злилась, как будто я покушался не только на ее власть, но и на ее репутацию специалиста. - На этот раз эксперт я, капитан Маккарти.

- Согласен. - Я кивнул. - Но я тот парень, который должен отчитаться перед дядей Айрой. - И, понизив голос, добавил: - Не вмешивайтесь, пожалуйста.

Шрайбер отступила в сторону.

- Только не говорите, что я вас не предупреждала.

Я толкнул дверь в клетку.

Доктор Джон Гайер из Гарвардской научной экспедиции сидел на мягком полу голый и играл со своим пенисом, тихонько хихикая над какими-то своими галлюцинациями. Голос у него был высокий, режущий ухо. Я приближался к нему медленно, внимательно разглядывая его.

Его кожа была загорелой и дубленой. Темно-красные линии выпуклыми рубцами разукрашивали все тело. Они вились вверх и вниз по рукам и ногам, по всей спине и животу, шее и лицу и черепу, словно татуировка дикаря. Царапины это были или, наоборот, накладки - сказать я не мог. Пучки, растущие на голове, напоминали перья. Они были живые!

Тело покрывал легкий слой меха - чуть гуще пуха — бледно-красного, почти розового цвета. Длинные тонкие волоски шевелились, словно от сквозняка, только сквозняков здесь не было. Я вспомнил о той штуке, что выросла на обожженных ногах Дьюка, и о Джейсоне Деландро в камере.

Интересно, так бы выглядело их заражение на последней своей стадии?

Не глядя на меня, даже не подняв головы, не встретившись со мной глазами, он сказал:

- Я тебя вижу. Ты блестишь! Ты пахнешь, как пища. Неплохо. Неплохо.

Я присел перед ним на корточки.

- Привет, - сказал я. - Меня зовут Джим. Джим Маккарти. А вас?

- Блестящий, блестящий, яркий и блестящий. - Он широко развел руки, словно специально демонстрируя мне спиральные завитки вокруг сосков и пурпурный мех, покрывающий его грудь и живот. - Я тебя вижу! - Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза - ощущение было такое, будто неожиданно передо мной оказался совсем другой человек. - А этот когда-то был Джоном Гайером, - проговорил он странно мертвым, монотонным голосом.

- Доктор Гайер, я хотел бы с вами поговорить.

Я протянул ему руку для пожатия, но он просто уставился на нее.

- Роззззв… - изумился он, и голос его снова стал пронзительным и скрипучим. - Хорошенький. Споешь со мной сегодня ночью?

- Спасибо, Джон. Ценю ваш комплимент, но я женат. - Я убрал руку. - Джон, вы меня понимаете?

Он дико улыбнулся, склонив голову набок:

- Я понимаю вас абсолютно отчетливо. Это вы не понимаете, верно?

Он погладил голову. Перьеобразные завитки на ней мелко задрожали.

- Верно, не понимаю. Но хотел бы понять. Объясните мне.

Он рассмеялся пугающим смехом сумасшедшего, который то затихал, то усиливался.

- Пожалуйста, - настаивал я.

Оборвав смех, он искоса взглянул на меня и покачал головой. У него снова вырвался смешок, похожий на рыдание.

- Ты не можешь видеть то, что вижу я. Ты не поймешь. - А вы объясните, - продолжал настаивать я.

Он не ответил, снова занявшись своим пенисом. Он изучал его — оттягивал крайнюю плоть, слюнявил палец, трогал им головку и пробовал палец на вкус. Я похлопал себя по карманам, поискал, чем бы его отвлечь. Шоколад? Да!

Остатки от плитки "Херши", кусочек свадебного подарка капитана Харбо. Я отломил квадратик и положил его на пол.

Он долго смотрел на него, пристально, изучающе, явно узнавая шоколад.

Наконец потянулся и взял. Поднес к носу и стал шумно обнюхивать. Потом неожиданно рассмеялся, упал на спину, по-прежнему держа кусочек шоколада перед носом, и лежа продолжал вдыхать его аромат…

- Да, да, да… - Он бросил его в рот и долго сосал, постанывая и катаясь по полу клетки. Потом внезапно снова сел. - Еще! - потребовал он, протянув руку.

Я покачал головой:

- Нет, больше не дам. Сначала расскажите мне.

- Линии червей! - Он указал на меня. - У тебя нет линий червей. Ты не можешь говорить. Ты не можешь слушать. Ты весь блестишь, но не можешь видеть! Вырасти линии червей, и мы будем разговаривать. Мы будем обниматься, целоваться, петь вместе. Мы будем делать детей. Дай мне мой шоколад.

- Линии червей? Расскажите мне о линиях червей.

Он стал ребячливым.

- Тебе это не понравится, - пропел он. И сказал еще что-то. Что-то пурпурное и алое. Слов я не понял, но язык узнал.

Я разглядывал его еще некоторое время. Хотелось понаблюдать его в динамике, но меня ждали дела, которые не терпели отлагательства. Когда мы вернемся, я попрошусь в группу по изучению Гайера. Он знает.

И я тоже хотел это знать. Больше всего на свете.

Внезапно в голову пришла кошмарная мысль: единственный реальный путь узнать то, что знает Гайер, - стать таким же, как он. С линиями червей. С перьями. С красной шерстью. И возможно, пребывающим все время в хторранских галлюцинациях.

Но я и так был достаточно сумасшедшим и не испытывал большого желания стать еще ненормальнее. Если бы только существовал какой-нибудь способ общаться с Гайером на человеческом языке. Я вспомнил Флетчер и ее стадо.

Возможно, у нее есть какие-нибудь идеи. Если ничто не поможет, мы могли бы сломать Гайеру руку и посмотреть, что изменится.

Я встал, почувствовав, как хрустнули мои колени. Гайер снова развел руки, демонстрируя мне свою заросшую грудь.

- Блестящий, блестящий! - засмеялся он, словно греясь в лучах яркого солнца.

Я печально вздохнул и вышел. Когда-то этот человек был умницей. Теперь он годился только для зоопарка.

"Горячее кресло", передача от 3 апреля (окончание):

РОБИНСОН…Хорошо, значит, вы хотите сказать, что если человек с вами не согласен, то он просто не понимает, о чем говорит, так? Тогда вы самонадеянны - и даже больше, чем я думал.

ФОРМАН. Нет, вы явно не хотите меня понять, Джон. Там, где есть несогласие, имеется информация, которая остается неизвестной либо одной, либо другой, либо обеим сторонам. Несогласие, чего бы оно ни касалось, как сигнальный флаг - он показывает, что знаний в данной области пока недостаточно. Несогласие возникает тогда, когда чья-нибудь вера оказывается под угрозой. Например, сейчас, в нашей дискуссии, вашей системе убеждений угрожают информация и идеи, которые ей противоречат, и вы демонстрируете нежелание согласиться. Это не совсем совпадает с несогласием, но в вашем случае приводит к тем же результатам.

РОБИНСОН. Да, да, да. Но что общего это имеет с демократией?

ФОРМАН. Все. Демократия работает только тогда, когда население образованно и информированно. Настоящая просветленность возможна только в том случае, если население образованно и информированно. Хотите — верьте, хотите - нет, но мы с вами на одной стороне.

РОБИНСОН. Образовано и информировано кем? В том-то и вопрос. Кто контролирует этот ваш так называемый круг идей?

ФОРМАН. А кто контролирует экологию Земли? Кто контролирует любую экологию? Все и никто. Вы не можете контролировать экологию, вы в ней живете - либо ответственно, либо безответственно. То же самое верно и для экологии идей. Раз вы носитель идеи, значит, вы участник.

РОБИНСОН. Экология идей?

ФОРМАН. Абсолютно верно. Любая идея - как живое существо. Она бывает большой, маленькой, молодой, старой, ядовитой и опасной, успокоительной и спасительной, сильной и бессильной. Некоторые машины летического интеллекта моделировали экологию идей и получили очень забавную картину. Идеи, вызывающие согласие, - травоядные, в основном не причиняющие вреда. Идеи, которые вызывают несогласие, - хищники, которые черпают свою силу у травоядных идей. Они вызывают распри, страх, панику. Экология идей приводит к экологии действий. Идеи не могут существовать сами по себе, они - выражение более крупных процессов. Точно так же, как не существует одной коровы, не существует и одной идеи. Все связано со всем, поэтому, кстати, не существует секретов.

РОБИНСОН. Другими словами, вы считаете несогласие стаей гиен, пожирающих стадо газелей?

ФОРМАН. Если судить по вам, то это выглядит именно так.

РОБИНСОН. И еще я говорил, что несогласие - это один из путей, с помощью которого можно установить истину.

ФОРМАН. Согласен. Вы правы. В экологии идей все время появляются новые идеи, и мы постоянно подвергаем их проверке. Некоторые из новых идей оказываются недостаточно сильными и отмирают. Другие приспосабливаются, растут, эволюционируют, выживают и укрепляют всю экологию. Процесс притирания идей друг к другу в точности напоминает притирку людей — так получаются новые люди и новые идеи.

РОБИНСОН. Итак, позвольте мне сказать то же самое, только напрямую. Вы не занимаетесь промыванием мозгов ни с президентом, ни с Конгрессом, ни с армией. У вас нет ни тайного плана, ни тайной группы. Вы просто добренький старенький философ с сердцем из чистого золота, который делает все это из огромной любви к человечеству, я прав?

ФОРМАН (улыбается). Что ж, можно сказать и так.

РОБИНСОН. Ну, а если честно - я вам не верю. И не думаю, что вы заслуживаете права на ответственность.

ФОРМАН. Согласен с вами. Я не заслуживаю права на ответственность. И не знаю, заслуживает ли его кто-нибудь из нас. Но все равно остается работа, которую необходимо делать, и пока не пришел кто-нибудь лучше меня, нам друг от друга никуда ни деться. Так что давайте просто работать.

В более крупных гнездах часто обнаруживаются скопления медузосвиней численностью в тысячи особей, которые проедают себе путь сквозь самую плотную почву и глину. Их настойчивость - или неразумие - простирается до того, что они пытаются грызть даже скальные основания. И если дать им достаточно времени, то они вполне могут пройти сквозь камень; их зубы так же тверды и остры, как у тысяченожек. Размеры медузосвиней колеблются от трех сантиметров до трех метров, но, как правило, они достигают тридцати сантиметров.

35. Последний звонок

Честность - вроде надутого шарика. Не важно, из какой он резины. Если есть дырочка, воздух все равно выходит.

Соломон Краткий

Мы почти дотянули.

С севера, от Юана Молоко, с ревом принеслись вертушки и закружили вокруг нас, как хищные драконы. Снизив скорость до нашей, они по очереди заходили сверху и опускали на верхнюю грузовую палубу огромные связки баллонов высокого давления. Аварийные команды посменно работали круглые сутки, отчаянно пытаясь залатать наши газовые емкости и поддержать в них давление. Они постоянно опрыскивали их герметиком, чтобы мы не рухнули на страшные джунгли, зараженные червями. Весь корабль провонял химикатами.

Жигалки были повсюду. Все ходили в противомоскитных сетках и спали урывками, когда удавалось, прямо на полу. На наших лицах застыла паника.

Аварийные команды не успевали. Один из газовых баллонов лопнул — просто разлетелся в клочья, - мне даже показалось, что корабль нырнул. Самишима и его команда заменили баллон и уже заполняли его газом. Они собирались заменить по очереди все баллоны, прежде чем те лопнут. Вертушки все время с ревом кружились вокруг нас. Каждые пятнадцать минут прибывал новый вертолет с партией гелия или новой стационарной емкостью для газа. Баллоны и резервуары загружались на платформу в кормовой части наружной палубы и немедленно отправлялись вниз для подключения к корабельным емкостям. Все передвигались только бегом.

Зигель и его отделение работали не разгибаясь. Им помогали адъютанты, чьи терминалы давно полетели за борт. Даже бразильцы работали наравне со всеми, таская баллоны и толкая резервуары с гелием.

От самолетов мы тоже избавились, отослав их вперед в Юана Молоко с пилотом и одним грудным ребенком на каждом. Мы постоянно запускали птиц-шпионов. Зигель и Лопец разряжали запасное оружие, включали механизм самоуничтожения и сталкивали в люк. Меня это беспокоило: ведь если дирижабль упадет, оружие может нам понадобиться.

Мы с Шоном и еще парой стюардов проверяли корабль, выискивая, что бы еще выбросить. Мы скатали резиновое покрытие спортивной дорожки для бега.

Выломали оконные рамы на наблюдательной палубе. Сняли с петель двери, развинтили стенные шкафы. Выкинули емкости для отходов, два агрегата для очистки воды. Разгромили камбуз - вниз, в зеленое море листвы, полетели плиты, раковины, холодильники и морозильники, кухонные комбайны. Все. Без исключения. Пару дней прекрасно можно прожить на свежих фруктах, салатах и бутербродах с арахисовым маслом. Мы не могли позволить кораблю затонуть…

И все-таки мы тонули.

Земля с каждым часом все приближалась, словно притягивая нас. Мы пролетали над холмами к северу от Япуры, почти касаясь их брюхом дирижабля.

Преодолеть их нам уже было не под силу. Поэтому мы избавлялись от всего, от чего только можно.

Мы посылали людей на верхнюю палубу, и их забирали вертушки - по шесть человек зараз. Сначала детей, потом бразильцев, потом наиболее ценных ученых. Лиз отказалась покидать судно, я тоже. Шрайбер пришлось остаться с Гайером. Доктора Майер мы усадили в вертушку под дулом пистолета. Она вылезла с другой стороны и отправилась работать дальше.

Мы разобрали медицинский трюм, выбросили операционные столы, сняли диагностические приборы и спихнули их вниз, взглянув напоследок, как они кувыркаются в воздухе. Где только можно, снималось покрытие пола, потолочные панели и вентиляционные трубы. Отвинчивали агрегаты воздушных кондиционеров и сбрасывали их на деревья. Канцелярские шкафы. Сейфы. Машинки для уничтожения документов. Шифровальные машины. Столы для заседаний.

Канцелярские столы. Портьеры. Картины. Стеклянные перегородки. Телевизоры.

Всю корабельную библиотеку. Все книги. Все диски и записи. Сокровища истории, литературы и науки. Все знания мира. Дублирующие компьютеры. Люди избавлялись от своих личных вещей. Я тоже вынул запасную память из записной книжки и выбросил прибор в окно. Еще за один килограмм можно больше не беспокоиться.

- Проклятый корабль, - ругался Шон. - Все здесь такое легкое, что придется выбросить две трети, чтобы остаться в воздухе.

Судовой винный погреб. Нам пришлось запереть Фейста и дать ему снотворного. Он хотел выпрыгнуть следом за своими "Монтраше" и "Мутон Кадет". У нас появился соблазн не удерживать его - он весил добрых девяносто килограммов, - но капитан Харбо никогда не простила бы нам этого, и его отправили на ближайшей вертушке.

Земля все приближалась. Нейтральной плавучести в воздухе не бывает. Чем дальше мы плыли к северу, тем выше поднимались холмы. Скоро наш воздушный корабль превратится в огромное розовое покрывало, ползущее по бразильским горам.

Под нами все еще были черви. Мы замечали их то здесь, то там - проламывающихся сквозь зелень, щебечущих и поющих, зовущих нас и пытающихся слиться с нами. Когда мы врежемся в землю, они навалятся скопом.

Запищал мой телефон. Звонила Лиз. Капитан Харбо приказала нам покинуть корабль со следующей вертушкой.

- Встречаемся в главном салоне; я беру с собой последние бортовые журналы экспедиции, включая то, чего мы не передавали. Поможешь мне отнести их на верхнюю палубу.

- Уже бегу…

И тут вся эта штука начала падать.

Большую часть питательных веществ медузосвиньи извлекают из почвы, когда она проходит сквозь их тело; стадо медузосвиней может пробивать несколько метров туннеля в сутки. В то время как отдельные особи в слизневом комке могут перемещаться назад, чтобы отдохнуть, поспать, переварить пищу, все стадо остается активным. Секрет, выделяемый медузосвиньями, склеивает почву в плотное внутреннее покрытие туннеля. Это покрытие богато питательными веществами для хторранских растительных форм, которые неизбежно появляются следом за строителями туннеля.

36. Падение

В тираже обязательно найдется очепятка, которую пропустили в корректуре.

Соломон Краткий

Все началось со скольжения, словно "Иеронима Босха" потянули вбок.

Кто-то выкрикивал бесполезные уже приказы, кто-то просто кричал: "Нет, нет, нет", - отрицая реальность происходящего, как будто одного желания и силы легких было достаточно, чтобы удержать судно в воздухе.

Пол накренился - сначала совсем немного, но все-таки заметно, потом крен продолжал нарастать - все и вся поехало по полу трюма; судно переворачивалось под нашей тяжестью. Мы слышали, как хрустит и ломается что-то твердое, а потом откуда-то с кормы донесся грохот. Звук был не очень громкий и даже не резкий, но прозвучал на страшной, низкой ноте, которую слышишь скорее костями, а не ушами, - как будто кто-то извлек из мирового гонга одну-единственную глубинную ноту и ее вибрирующее эхо распухло в наших душах комом страха. Однако звук не затих - напротив, он разрастался все шире и шире, становился все громче и громче, и наконец первоначальный парализующий удар окончательно растворился во все затопляющей какофонии других звуков и хруста, доносящегося снизу;

Грохот все продолжался и продолжался, он длился целую вечность. Мое сердце падало вместе с кораблем. Я карабкался, стараясь за что-нибудь ухватиться…

Звуки - о, какие страшные звуки! Сначала тихий хруст где-то вдалеке, но, как и обманчиво мягкий первый удар, хруст не прекращался. Он становился все сильнее и сильнее, все ближе и ближе. Мы почти ощущали, как он продирается вперед по телу дирижабля и накатывается на нас огромной дребезжащей волной разрушения.

Звук состоял из множества оттенков, и каждый был страшен: звон бьющегося стекла, скрип и скрежет металла - огромные фермы опор гнулись и перекручивались, когда воздушное судно, словно покалеченное облако, обрушилось на верхушки деревьев. Оболочка огромных газовых баллонов лопалась и разъезжалась, пластиковое полотно с треском рвалось на куски и стелилось простынями на ветвях; все внутри корабля подернулось рябью и покорежилось.

Снизу доносились протестующие вскрики джунглей - треск ломающихся веток и рев огромного леса - его медленно пригибали к земле, а он, сопротивляясь, хрустел, трещал, ломался, валился наземь под невероятной и безжалостной тяжестью гигантского корабля, входящего в последнюю страшную гавань на вечный покой.

Мы по-прежнему продолжали спускаться. Пронзительно скрежетал гнущийся металл. Взвизгивали перед смертью деревья. Все вокруг трещало. Полы заскрипели, пошли волнами, вспучились и начали лопаться с неожиданно громкими хлопками, когда панели вылетали из рам. Они кувырком катились по межпалубному пространству - одна настигла Клейтона Джонса, разрезав его чуть ли не пополам. Кровь хлынула потоком.

А затем корабль действительно накренился. Он лениво повалился на бок, и все быстро поехало к ставшему теперь левым борту: оставшиеся несколько кресел, столов и ящики с оборудованием, продовольствием и приборами, которые нам были еще нужны. Растерзанный тигр, царапаясь и раскорячившись между крышками двух ящиков, перевернулся на ноги и начал отчаянно карабкаться наверх, все время испуская механические стоны - точь-в-точь крики раненой лошади. Мертвой хваткой я вцепился в стойку и, повиснув на ней, протянул руку Зигелю - он рванулся ко мне, промахнулся и с безумным видом заскользил вниз. За ним поехал ящик. Больше я Зигеля не видел.

А корабль продолжал разрушаться!

Рев стоял оглушительный. Неразбериха чувств перемежалась вспышками красного, черного и пурпурного. Что-то с грохотом взорвалось под нами, и кол расщепленной верхушки дерева проломил открытый люк, отбросив в стороны, как мусор, людей и машины, рывками вырос до потолка и, пробив его, обнажил кусочек неба и кажущийся неуместным газовый баллон, улетавший в безмятежную голубизну.

Пол трюма прогнулся, вспучился и лопнул, выбросив мощный фонтан щепок, мусора, мебели, приборов. Я хотел было укрыться за стойкой от сметающей все волны…

Что-то ударило меня, выбив стойку из рук, - я упал, врезавшись в стену, которая стала полом, и, скользя и кувыркаясь, поехал прямиком к зияющей ране на месте бывшего грузового люка. Я пытался встать на четвереньки, но стена становилась все круче, я упал на бок и вывалился наружу. Ударился о дерево, отлетел от него, схватился было за торчащий сук, но промахнулся, врезавшись в него лицом, запутался в лианах и паутине; моя нога зацепилась, вывернулась, что-то дернуло ее, а затем я снова полетел вниз и с невероятной силой врезался в бесконечность…

Надо мной ярко поблескивало и переливалось розовое сияние "Иеронима Босха", по-прежнему плывущего в небе. На самом деле он неумолимо падал, обрушивался на меня сверху, только я летел вниз еще быстрее.

Только я больше не падал…

Я уже был на земле, лежал на спине, глядя на трепещущие шелковые клочья "Иеронима Босха" и удивляясь, почему все еще стоит шум. Сколько же это будет продолжаться? Грохот, треск, падение, крики! Но теперь я начинал различать и другие звуки, новые: пурпурные и красные, они становились все громче, и еще голоса, кричащие, ругающиеся, визжащие, зовущие на помощь. Если кто-нибудь и отдавал команды, то я их пока не слышал. Раздавался рев, слышались взрывы.

Бежали люди. Над головой грохотали вертушки. Земля вздрогнула с глухим рокотом - это сбросили скользящую бомбу, расчищавшую в джунглях посадочную площадку для вертолетов. С неба все сыпались и сыпались мне на лицо осколки сверкающего зеленого купола джунглей. Они трепетали в воздухе, как вымпелы.

Я не мог пошевелиться. Ничего не чувствовал. Я просто смотрел в прекрасное розовое небо и удивлялся: почему, мать его, оно так блестит?

Вынос значительных масс почвы из-под земли составляет большую проблему для гнезда, и за это отвечает странное симбиотическое/хищническое партнерство с тысяченожками, которые обязательно присутствуют в любом хторранском поселении. Тысяченожки кормятся всеми выделениями медузосвиней, какие только находят в тоннелях, зачастую пожирая самих медузосвиней, отделившихся от основного комка. А иногда и сами гастроподы разыскивают в гнезде выделения медузосвиней и начинают их пожирать и часто, добравшись по следу до колонии, целиком съедают и ее.

Так как основная масса медузосвиньи всегда состоит из почвы в ее кишечном тракте, земля попадает в тысяченожку или гастроподу, поедающих медузосвиней. Таким путем большая часть почвы, проглоченной медузосвиньями, и попадает на поверхность мандолы.

Перед дефекацией гастроподы обычно выходят наружу. Свой фецес, имеющий консистенцию смолы, они часто используют при строительстве куполов и загонов.

37. Чтобы позвонить Маккарти, наберите "М"

Телефон вроде чесотки: и то и другое постоянно отвлекают внимание.

Соломон Краткий

Запищал телефон.

Я машинально ощупал себя. Удивительно, но он по-прежнему висел на поясе. Отстегнув, я с любопытством поднес его к уху и включил.

- Алло?

- Джим! - Это была Лиз. - С тобой все в порядке?

- О'кей, - ответил я и удивился собственному вранью. Я не мог пошевелиться. Даже языком ворочал еле-еле.

- Ты уверен? У тебя какой-то странный голос.

- О, я лежу тут. Думаю.

- Где тут? Где ты находишься?

- М-м, я… - Я повернул голову. - Под деревом. А ты где? Я иду к тебе.

- Оставайся на месте. Не двигайся.

- Ладно, - прошептал я. - Нет проблем. - Мой голос начал пропадать. - Только немного отдохну.

- Хорошо. Лежи где лежишь. Не отключайся. Продолжай говорить. Сможешь?

- Угу. Где ты?

- Все еще на корабле. Салон перекорежился и развалился. Я в коридоре.

Наверное, я смогу… да, смогу выбраться на крышу. Придется двигаться ползком, но я сумею. - Ее голос был очень сдержанным. - Ты поранился?

- Не… думаю.

- Можешь двигаться?

- Я же ответил на твой вызов, разве нет?

- Джим!

- А?

- Слушай меня. Потерпи еще минуту, чтобы я могла определить направление. Никуда не уходи, ладно?

- Ладно.

- Обещаешь?

- Обещаю. Ты можешь побыстрее?

- Что случилось?

- Ничего. Просто… кажется, я все-таки немного поранился.

- Где?

- Везде. Больно дышать. Глотать больно. Можешь принести немного воды?

- Держись. Я люблю тебя.

Послышался щелчок, и голос Лиз исчез, казалось, навсегда, а я остался лежать на испещренной светлыми пятнышками подстилке джунглей и слушать, как что-то с хрустом продирается сквозь кроны деревьев и мягко ударяется о влажную землю. Откуда-то из глубины изумрудного сумрака доносились крики о помощи.

Эй, кто-нибудь! Есть здесь кто-нибудь?

Я здесь есть, - отозвался я, но у меня не хватило воздуха, чтобы сказать это громко. - Здесь.

…Незваное пестрое насекомое зажужжало перед моим лицом - яркий шепот, от которого нельзя отмахнуться. И далекий хор, мягкая стена голосов. Слова я не разбирал, понимая только их смысл: "Джимбо, не спи, мы идем". А потом пришло ощущение, что меня поднимает на свои сильные и уютные руки что-то защищающее от опасностей, что-то золотисто-розовое, ангельское, мужественное, с восхитительным запахом пота и сосны; отдаленные голоса бормочут что-то невнятное об уровне сахара в крови, болевом пороге, заторможенности, что-то о коленной чашечке…

- Здесь! Здесь кто-то есть!

В мои глаза бьет свет. Фонарик. Я открываю глаза, зажмуриваюсь, снова открываю. Вокруг царит какой-то кошмар. Повсюду огни. А поверх всего по-прежнему полощется и сверкает розовый саван корабля. Огромный потолок, мерцающий золотыми огнями.

- Это Маккарти. Бог мой!

- Что вы, зовите меня просто Джим.

- Он жив?

- Кажется. Да. Мертвец не может так плохо выглядеть. Капитан Маккарти?

Вы меня слышите?

Это Зигель.

- Он жив! Давайте сюда носилки!

Мне как-то удалось прохрипеть: - Где… Лиз?

- Кто?

- Генерал… Тирелли?

- Простите, я не знаю. Ее пока не нашли.

- Она же говорила по телефону…

Я помахал своим аппаратом перед Зигелем. Он взял его и нахмурился:

- Прости, но он не работает, Джим.

- Не может быть! Я только что говорил с ней. Она просила меня продержаться.

- Джим, какое сейчас время суток?

- О чем ты говоришь? Как какое? День. Мы только что свалились на деревья и…

- Джим, уже почти полночь. Ты был без сознания. Теперь все хорошо.

Помощь уже идет. Просто не двигайся.

- Но это Лиз послала тебя, разве нет?

- Никто не видел ее, Джим. И не слышал.

- Она по-прежнему на дирижабле. В коридоре возле конференц-зала.

Пытается выбраться на крышу. Она позвонила по телефону.

Я говорил с трудом, но это необходимо было сказать. Зигель заколебался.

- Вы слышали? - сказал он кому-то по телефону. - Проверьте конференц-зал.

- Он раздавлен всмятку…

Я не узнал голос. Кто-то из экипажа?

- Проверьте коридоры, - приказал Зигель. - Быстро!

- Зигель!

- Да, капитан?

- Я больше… не капитан. Я… индейский проводник. Что ты здесь делаешь? Я видел, как тебя раздавило.

- Не до конца, сэр. Держитесь, сейчас будут носилки. Грузовой трюм превратился в месиво, но команда осталась в живых. Вы тренировали нас лучше, чем думаете. Теперь мы лазаем туда и сюда по веревке. Доктор Майер снова открыла медпункт. Так что полезем обратно на деревья.

- Такой большой пробки не существует - этот корабль больше не взлетит.

- Не волнуйтесь. С нами все в порядке. У Лопец работает передатчик.

Есть связь с сетью. Где мы - известно. Вертушки уже в пути. К завтрашнему вечеру отсюда заберут всех. Что-нибудь чувствуете, когда я нажимаю?

-Нет.

- А вот так?

- Нет.

- А вот…

- У-у! Да, черт возьми! Перестань. - А когда самая сильная боль прошла, я спросил: - Я не могу двинуться, чтобы посмотреть. Что это?

- Ваша нога. Точнее, колено. Просто лежите спокойно, сейчас придут санитары.

Он пожал мне руку. Потом его рука скользнула немного вверх, на мое запястье. Проверить пульс.

- Как обстоят дела?

- Мы разбились.

- Кроме этого, известны какие-нибудь подробности?

- Мы находимся примерно в двадцати, может быть, двадцати пяти километрах к северо-востоку от мандалы. Сейчас нас пятьдесят человек.

Остальных мы ищем. Все время обнаруживаются еще люди. Большая часть корабля в очень плохом состоянии. Его киль переломился в трех местах, но основная часть главной палубы более-менее сохранилась. Есть опасение, что он завалится, но инженеры проверяют системы безопасности и смотрят, нельзя ли его немного выпрямить. Мы восстановили медчасть, а сейчас занимаемся кухней.

У нас есть пайки "НЗ" и консервированная вода, так что на ночь едой мы обеспечены. Собственно, если порыться, мы обеспечены на месяц, но это не важно. Из Панамы уже идет спасательная экспедиция. А тем временем мы постараемся продержаться на верхушках деревьев. Кто его знает, сколько времени понадобится червям, чтобы добраться до нас, но точно известно, что они идут по следу вещей, которые мы выбрасывали. Сейчас мы высаживаем дистанционные датчики и тигров. И закладываем минные поля. Пара птиц-шпионов уже запушена, как только найдем остальных, тоже запустим. Возможно, придется подождать до утра. Держитесь, санитары уже здесь…

Я услышал шелест шагов. Сумел повернуть голову. Чья-то фигура в запачканном кровью комбинезоне. Она показалась мне знакомой.

Фигура осторожно убрала что-то с моих глаз. Безлико осмотрела меня и опрыскала лицо чем-то влажным и туманным. Запахло антисептиком и мятой. В следующее мгновение она начала нежно смазывать чем-то мои глаза, лоб, потом губы и нос.

- Боже, ну и вид. - Последнее прикосновение ватного тампона. - Готово, сэр. - Фигура улыбнулась. - Так лучше?

- Привет, Шон. Из тебя выйдет отличная сиделка. - У меня запершило в горле. - Дайте воды.

- Только один глоток, сэр. - Шон вставил мне в рот трубочку и тут же вынул ее. Он обманул насчет глотка - воды едва хватило, чтобы смочить горло; глотать было уже нечего.

Не обращая внимания на мое недовольство, Шон принялся раскладывать носилки. Делал он это быстро и профессионально, работа была ему знакома.

Вынув откуда-то ножницы, он разрезал на мне куртку, рубашку и майку и начал наклеивать на кожу биомониторы - один на запястье, три на грудь, два на лоб и два на виски. Как только они запищали и зажглись зеленым, он завернул меня в серебристое одеяло. Сразу стало тепло.

Я почувствовал, как он просунул руки мне под голову, застегивая на шее фиксирующий воротник.

- Без этого нельзя обойтись? - спросил я.

- Просто на всякий случай. Если мы вас уроним.

- И многих ты ронял?

- Да нет. Вы будете вторым. Сегодня, конечно.

Он закончил с воротником и начал осторожно ощупывать мои ключицы, руки и, наконец, ноги.

- Посмотри колено, - подсказал Зигель.

- Вижу, - отозвался Шон.

- Только не вздумайте снова проверять, больно ли мне, - предупредил я.

- Эй, занимайтесь своей работой, а я буду делать свою.

- Этого я и боюсь.

- Все в порядке, - сказал Шон Зигелю. - Давай уложим его на носилки. Ты готов? Я поверну его на бок, ты подержишь, а я тем временем просуну носилки.

Потом вместе положим его. Понял?

Зигель кивнул.

- Я знаю это упражнение. Давай.

- А перерыв на обед вы предусмотрели?

- Помолчите. - Голос Шона предупреждал, что возражения больше не принимаются. - О'кей? Раз, два - взяли.

- У-у! Черт! Мать, мать, мать! Сукины дети! Дерьмо! Сволочи! Мать, мать, мать!

- Держи его крепче. Отлично, есть. Теперь опускай потихоньку. Все в порядке, осталось только застегнуть ремни. - Шон нежно погладил меня по груди.

Он защелкнул пряжки, а еще через секунду они с Зигелем подняли меня.

- Сюда, - сказал Зигель. - Здесь что-то вроде тропинки…

- Нет, - вмешался я. - Это след червя. Держитесь от него подальше.

- …которую нам надо избегать, - закончил Зигель, полностью игнорируя меня. - Помолчите, сэр, - добавил он.

- Правильно, - согласился Шон. Он прислушался к своему наушнику. - Они опускают люльку.

- Не унывай, Джимбо, мы почти дома.

- До дома вам еще топать и топать… Как ты меня назвал?

- Никак, разве что инородным телом в заднице.

- Размечтался. Забудь об этом. Я человек женатый.

Шон тяжело вздохнул:

- Почему все хорошие люди всегда либо женаты, либо гетеросексуалы?

Потом на какое-то время они оба замолчали, выбирая дорогу на неровной скользкой почве джунглей.

Наконец мы подошли к месту, где небо над нами было светло-розовое и яркое. Я видел желтое окно открытого люка наверху, и он заставил меня вспомнить о другом времени и другом дирижабле. Только на этот раз к носилкам была привязана моя задница.

Шон и Зигель закончили крепить тросы, Шон дал сигнал поднятым большим пальцем, и меня втянули на то, что осталось от "Иеронима Босха".

Путь наверх был гораздо медленнее, чем вниз. И намного беднее событиями.

Тысяченожки тоже участвуют в процессе выноса грунта из гнезд; пока неизвестно, что заставляет их подниматься на поверхность — ощущение переполненности или другой биологический механизм, но для дефекации они выходят наружу. Это может быть защитной реакцией, так как гастроподы съедают в гнезде любую большую, медленно двигающуюся тысяченожку, как только видят ее ползущей по туннелю.

Слизью медузосвиней питаются также толстые, черные, похожие на удавов существа. Их функция в гнезде пока точно не установлена.

38. "Никто не спасся"

Гораздо больнее, когда плохие новости узнаешь не до того, как это случилось, а после.

Соломон Краткий

Лиз меня не встретила.

Меня бегом отнесли по наклонному коридору в самодельный медпункт. Там с перекладин под потолком свисали койки и стояла доктор Майер с лубком на одной руке. Она взглянула на меня и выругалась:

- О, дерьмо!…

- Где Лиз? - слабым голосом спросил я. - Где генерал Тирелли?

Доктор не ответила. Она разрезала мои брюки.

- Проклятье, ты только посмотри на эту коленку. Помолчи, Джим. Дай мне подумать.

Что-то укололо мою руку. Один из ассистентов начал внутривенное вливание. Другая считывала показания биомониторов.

- Сильный шок, - сообщила она. - И он долго пролежал на открытом воздухе. Странно, что он в сознании.

Доктор Майер обернулась и посмотрела на экран.

- Нашли наконец портативный сканер?

- Да нет. Он разбился.

- Дерьмо. - Доктор повернулась ко мне. - Сейчас будет больно, Джим.

Потерпи. - Она засунула тряпку мне в рот. - Закуси ее.

И оказалась права, Было больно. Даже очень.

Когда я пришел в сознание, она промокала мое лицо влажной салфеткой.

- Прости, - сказала она. - Мне было необходимо посмотреть, насколько серьезна рана. Пить хочешь?

Я издал хрип, и она просунула трубочку между моими сухими потрескавшимися губами. Вода была теплой, стерильной и безвкусной — лучшего напитка я в жизни не пробовал.

- Не торопись, - предупредила доктор. Тем не менее вода потекла по моему подбородку. Убрав бутылку, она добавила: - Можешь радоваться, ногу ты сохранишь.

Она внимательно смотрела, как до меня доходил смысл ее слов. Наверное, шок еще не прошел, или, возможно, они накачали меня транквилизаторами. Ее слова ничего мне не объяснили.

- А почему я должен огорчаться? - спросил я.

- Я попытаюсь спасти коленную чашечку. Местная анестезия немного снимет боль. Мне бы хотелось прооперировать тебя прямо сейчас, но пока это рискованно, я все жду, когда они выровняют корабль, чтобы у меня была нормальная операционная. А если вертушки прилетят быстро, подожду с тобой до Панамы, хотя гораздо лучше попасть прямо в Майами.

- Я буду ходить?

- Про баскетбол можешь забыть, но я не думаю, что тебе понадобится палочка. По крайней мере, надеюсь.

- А остальное?

- Ты довольно сильно ударился, но ничего опасного. Возможно, снова треснула ключица - по старому перелому, - но я не уверена. Пара сломанных ребер, но плевра не повреждена. Здесь тебе повезло. Ссадины в тех местах, где у нормальных людей и мест-то нет, но насколько я могу судить, ты ухитрился шлепнуться на что-то более мягкое, чем джунгли.

Я огляделся вокруг.

- Где Лиз?

Лицо доктора Майер помрачнело. -М-м…

- Что? - потребовал я ответа.

- Джим, конференц-зал разбит. Никто не спасся.

- Лиз спаслась. Она говорила со мной. Она позвонила и просила меня продержаться. Ее не было в конфенц-зале. Она оказалась в коридоре. Это последнее, что я от нее слышал. Проклятье! Кто-нибудь слышит меня? Пустите, я сам пойду ее искать.

- Ты никуда не пойдешь.

- Если никто больше…

Я попытался сесть. Доктор Майер одной рукой без всяких усилий уложила меня назад.

- Еще раз это сделаешь, - предупредила она, - и я прибью тебя гвоздями.

Лежи здесь. Я разыщу кого-нибудь. И перестань волноваться. Если она жива, мы найдем ее. Я обещаю.

Я вцепился в ее руку.

Она единственное, что у меня есть в этом мире…

- Джим, отпусти. Мне больно. Я обещаю. - Она с трудом разогнула мои пальцы.

- Позовите Зигеля! Пожалуйста…

- Он проверяет оборонительные рубежи.

- Когда он вернется?

- Не знаю. У него нет времени, Джим.

- Я должен поговорить с ним.

Доктор Майер вздохнула:

- Я оставлю ему записку.

По земным представлениям, репродуктивное поведение медузосвиней просто поразительно, по хторранским - кто знает? Эталона для сравнения нет. Хотя поведение медузосвиней, возможно, и даст нам ключ к разгадке воспроизводства других хторранских видов (в особенности репродуктивного поведения гастропод, которое до сих пор остается тайной), однако более вероятно, что это странное поведение - лишь побочный феномен хторранской экологии, а по-настоящему поразительные открытия ждут нас впереди.

Медузосвиньи - гермафродиты, выполняющие роль самок и самцов одновременно и автоматически, причем явно бессознательно и вне зависимости от своего желания. Их трение друг о друга в слизевом комке стимулирует постоянное выделение спермиев.

Спермии медузосвиней представляют собой паразитические амебоиды; они выделяются постоянно маленькими слизистыми струйками - слизь та же самая, что окружает всех членов колонии и которую выделяют они все. В результате колония как бы плавает в собственной сперме. Спермии активно внедряются в тело любой готовой к оплодотворению медузосвиньи. А готовы они всегда, за исключением тех моментов, когда сами выделяют спермии - это несколько снижает, но не прекращает процесса постоянного самооплодотворения.

В теле медузосвиньи содержится множество опухолевидных узелков с зародышевыми клетками, которые постоянно продуцируют яйца. Оплодотворение происходит внутри тела родителя в любой момент, когда спермии встречается с яйцом. Здоровая медузосвинья, как правило, несет в своем теле множество эмбрионов всех размеров и на разных стадиях развития. К тому же сами эмбрионы тоже, как правило, беременны и несут в себе свои собственные эмбрионы. Другими словами, медузосвинья рождается не только беременной, часто она рождается уже бабушкой и прабабушкой.

У медузосвиней нет ни яйцеводов, ни родовых каналов. Эмбрионы питаются мясом родителя и в конце концов проедают себе путь наружу из материнского тела. Если медузосвинья достаточно крупная или если раны от выходящих эмбрионов затягиваются раньше, чем образуются новые, животное обычно выживает. В противном случае оно становится пищей не только для собственных детей, но и для остальных членов слизневого комка.

В то время как для отдельной особи беременность является серьезным испытанием, всей колонии медузосвиней это, похоже, идет на пользу.

39. Галлюцинации

Единственная вещь на свете, которой нельзя поделиться, это одиночество.

Соломон Краткий

Это была длинная ночь. Я то терял сознание, то приходил в себя.

Где-то около двух часов корпус корабля угрожающе заскрипел и затрещал, а потом начал заваливаться на бок. Когда он остановился, жестокий крен полов стал еще сильнее. К счастью, большинство пациентов лежало в гамаках или подвесных койках, так что, если не считать небольших ушибов, мы отделались хорошим испугом. Но доктор Майер, только раз взглянув на свой лазарет, тут же объявила:

- Будь все проклято! Здесь оставаться опасно.

Нас спешно эвакуировали на землю. Настелили импровизированный пол из панелей, а из пластиковой оболочки разорванных газовых баллонов соорудили палатки. Я видел огни, в какой-то момент услышал стук дождевых капель, но там, куда меня запрятали, было относительно сухо. Над нами висело что-то вроде тента. Я был привязан к доске и не видел, кто лежит на соседней раскладушке. Позже я выяснил, что это Бенсон. Ему раздавило ящиком грудь, он едва мог дышать. Он был подключен к аппарату искусственного жизнеобеспечения, и его хрипящие вдохи и выдохи напоминали звук глохнущего мотора.

Протянули аварийное освещение, и время от времени доктор Майер или кто-нибудь из ее ассистентов проходили мимо и кудахтали: одобрительно надо мной и расстроенно над Бенсоном. Самое большее, что они могли сделать в данной ситуации, это держать нас в тепле и ждать утра. Никто не мог ответить, где Лиз и спасательные вертушки, и я чувствовал, что допущена какая-то чудовищная ошибка.

Позже рядом со мной остановился Шон. Он дал мне флягу и несколько брикетов "НЗ".

- Что происходит? - спросил я. Сначала он не хотел отвечать, но я схватил его за руку. - Черт бы тебя побрал, я не ребенок! От меня у вас не должно быть секретов. Где генерал Тирелли? Где вертушки?

- Уцелевших еще ищут. Вертушки будут здесь утром.

- Кто ищет? И что насчет вертушек из Юана Молоко? Тех, что доставляли гелий?

Шон скривился, как от боли.

- Все ищут. Но к нам движется колонна червей. Они идут по следу, который мы оставили от самой мандалы. Вертушки ставят дымзавесу и распыляют аэрозоль. Если это не поможет - сбросят объемные бомбы.

- Как далеко они?

- Они могут прийти к утру. Нам предстоит драка.

- Достань огнемет и отнеси меня в цепь…

- Я скажу лейтенанту Зигелю.

- Мне надо повидать его, Шон.

- Я передам ему. Он страшно занят.

- Он не будет против. Ему нужна моя помощь.

- Капитан. - Шон был чрезвычайно вежлив. - Послушайте меня. У вас повышенная чувствительность к депрессантам центральной нервной системы, поэтому вам ввели препараты серии ПКД. Вас накачали наркотиками по самые жабры, у вас галлюцинации, как на видеодисплее, и дать вам в руки огнемет - полнейший идиотизм.

- Спасибо за откровенность, но я в порядке.

- Это и есть самая большая галлюцинация.

- Шон, мне надо найти Лиз.

- Капитан, почему вы не хотите довериться кому-нибудь хоть на минуту?

Вы же не можете все делать сами.

- Потому что они все испортят! Шон, я единственный, кто знает…

Он уложил меня обратно на подушку.

- Если вы встанете с кровати, то лишитесь ноги. Если потребуется, я привяжу вас сам. А потом, когда вы будете крепко привязаны… - Он плотоядно покосился на меня. - Ну, этого достаточно, чтобы вы вели себя хорошо?

- Шон, пожалуйста!

- Нет. - Он разозлился. - Послушайте меня. Все под контролем…

- Я тебе не верю.

- Ну и катитесь к такой-то матери! - заявил он. - Я стараюсь помочь вам, черт возьми!

- Это не помощь! Хочешь действительно помочь мне? Достань костыль, палку, что-нибудь!

- Черт с вами.

Шон закинул ружье за плечо и вынырнул из-под тента. У него ружье? Что за?…

Позже я услышал сигналы тревоги и сирены. Потом взрывы, шипение огнеметов и ракетных установок. Мне показалось, что я чувствую запах гари.

Кто-то пробежал мимо тента, но на мои крики не откликнулся. Я остался наедине со своим страхом, самыми худшими опасениями и смертельными хрипами Бенсона. Когда половозрелая медузосвинья получает увечье или погибает, ее тело насыщается сигнальными гормонами, и еще не родившиеся медузопоросята приходят в чрезвычайное возбуждение и начинают отчаянно прогрызать себе путь наружу из тела родителя.

Медузопоросята не способны различать плоть своего родителя и слизистую желудка хищника, который проглотил его. Хотя это предполагает, что тысяченожки и гастроподы должны страдать от серьезных внутренних повреждений, надежных данных, подтверждающих это, пока нет. Необходимы дальнейшие исследования.

Следует также отметить, что подобное поведение медузопоросят не всегда вызывается ранением или смертью их родителя. Если взрослая медузосвинья замедляет движения или впадает в оцепенение, также происходит массовый выход потомства. Другими словами, когда медузо-1 свинья достигает таких размеров, что становится чересчур жирной и сонливой или неспособной двигаться достаточно быстро, собственные дети заживо пожирают ее изнутри.

40. Лопец

Инструкция становится понятной только после того, как научишься пользоваться прибором.

Соломон Краткий

Я озирался в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне встать на ноги, когда под тент заглянула Лопец.

- Вы в порядке?

- Нет, черт возьми! Никто мне ничего не говорит!

- Что вы хотите знать?

- Что происходит? Где Лиз? Что за стрельба? Где вертушки?

Лопец протянула мне флягу:

- Хотите немного воды?

- Нет, я хочу немного ответов.

Но флягу я все-таки взял.

- Понимаете, я знаю, что вы расстроены…

- Оставь это поглаживание по головке. Просто отрапортуй по форме.

Лопец вздохнула.

- Хорошо, - сказала она. - Мы не нашли генерала Тирелли. Пока. Но продолжаем искать. Туда, где был салон, очень трудно добраться. Он смят и висит на верхушке очень высокого дерева. Но мы не сдаемся. Она не единственная, кто пропал, и мы по-прежнему находим людей…

- И тела?

Лопец, смутившись, кивнула.

- Да, у нас есть морг. Но все тела опознаны. Поверьте мне, мы найдем всех еще до прибытия вертушек. Но дирижабль висит на деревьях - и его площадь огромна. Вы сами знаете. Мы починили несколько трапов и лестниц и спустили вниз все, что требуется - медицинское оборудование, оружие, пищу, воду, одеяла, раскладушки и все остальное, но ситуация просто безумная.

Большая часть корабля имеет крен в тридцать градусов, а местами доходит до шестидесяти. Предстоит еще масса работы, а нас осталось не так уж много.

Мне показалось, что она собирается добавить: "Так что наберитесь терпения", - но Лопец промолчала.

- Что это была за стрельба?

- Черви. Всего несколько штук. Наверное, местные. Между нами и мандалой джунгли довольно густые, а местность пересеченная. И еще две большие реки.

Все это задерживает основную колонну. Вы слышали о ней? За ними следят две наши птицы - черви двигаются не так быстро, как мы думали, но направляются прямо к нам.

- Информация надежная?

- Мы подняли в воздух буи связи.

Буи были заякоренными воздушными шарами, облицованными серебристым металлическим покрытием с вмятинками, чтобы создавать максимальное отражение для радаров. Эти штуки напоминали огромные мячики для гольфа, только вмятинки на них были треугольные, как бы вдавленные углом кубика. Любой попадающий на них луч, отражаясь, возвращается прямо к своему источнику и генерирует яркое и плотное изображение на экране радара. Попутно покрытие работает Как передающая антенна. Источника питания в наземном якоре хватало на шесть недель. Буи всегда мог видеть любой спутник связи, находящийся над горизонтом.

- Что с обороной? - спросил я.

Лопец кивнула:

- Все идет в основном по вашим планам развертывания на случай чрезвычайного положения. Вы здорово все расписали. Мы распыляем аэрозоль.

Подготовили тигров и мины. У нас имеется двенадцать огнеметов и пятнадцать реактивных установок. Все в порядке…

- Угу. А сколько червей в колонне?

По меньшей мере шестьдесят или семьдесят тысяч. - Она погладила меня по плечу. - Не все так плохо, как кажется. Вертушки бомбят их всю ночь. Это задерживает движение. Они появятся не раньше завтрашнего полудня, а к тому времени нас уже здесь не будет.

- Вы должны найти Лиз.

- Найдем, я вам обещаю. - Лопец отвела глаза. - Послушайте, мне надо идти. Вокруг по-прежнему шныряют черви…

- Лопец! - требовательно сказал я.

Она остановилась, держась одной рукой за полог.

- Чего ты не сообщила мне?

Она опять отвела глаза, потом посмотрела на меня. Жалобно.

- Простите, я больше ничего не собиралась сообщать…

-Что?

Она опустила глаза. Ей было трудно.

- Зигель вышел в отставку.

Я был накачан ПКД. Я ничего не чувствовал. Но ее слова врезались в меня и потрясли до самого основания.

- Как? - едва выговорил я.

- Червь. Не спрашивайте.

- Он опять затеял авантюру, верно?

Она пожала плечами:

- Червь еще здесь. Мы пометили его гарпуном и следим за ним. Я его убью.

- Не глупи, Лопец. Пусть себе живет…

Она покачала головой:

- Сейчас не ваш выход, amigo.

И, пригнувшись, вышла из палатки, оставив меня одного. Еще более одинокого, чем когда-либо.

Перед самым рассветом я проснулся в холодном поту от ужаса. Было слишком тихо. А потом я понял почему. Шумное дыхание Бенсона больше не слышалось. Я позвал на помощь, но никто не пришел.

Продолжающиеся исследования гнезд-мандал обнаружили невероятное богатство жизни в полностью развитой хторранской колонии. Становится все более и более очевидным, что сложность и размах жизни в гнезде, по-видимому, и есть самое удивительное во всем хторранском заражении.

Некоторые отождествляют мандолу с муравейником или термитником или описывают такие поселения как подземные города. Подобные сравнения, возможно, и полезны, но в целом дают совершенно неверное представление о мандоле.

В действительности хторранское гнездо - это грандиозная живая система, которая перерастает отдельные составляющие ее виды. Все растения и животные, живущие и процветающие в пределах мандолы, - слуги гнезда. Даже гастроподы, неоспоримые хозяева, являются, по сути, слугами этого биологического процесса.

41. Шрайбер

Надежная информация позволяет с полной уверенностью сказать: "Я не знаю".

Соломон Краткий

Боль не отпускала ни на мгновение, однако утратила способность причинять страдания. ПКД были мощным средством, но они заглушали физическую боль, а не душевную. Они не могли остановить поток переживаний, и от них мне все равно было больно.

Я мог только лежать на койке и думать. Чувства так сильно сжимали грудь, что я едва мог дышать. Что, если она мертва? Одно это давило на меня, словно целая Вселенная. Как я смогу жить без нее дальше? Что буду делать? Куда пойду? Я подумал о смерти. Но я дал слово Лиз, что не убью себя…

Меня ужасала мысль, что придется идти по жизни в одиночку, не имея никого, чтобы поделиться, посмеяться или просто обнять в самый глухой час темной холодной ночи, когда все демоны, что живут в моем мозгу, крадучись заползают в кровать. Что я больше никогда не почувствую вкуса ее губ, ее содрогающегося в экстазе тела, прижатого к моему. Я лежал, желая ее сильнее, чем когда-либо, - но единственная живая душа на этом свете, в которой я нуждался, была мне недоступна. "Просто скажите, что она жива", - молил я. Но никто не отвечал. Я вспоминал запах ее волос, тихие горловые звуки, которыми она привыкла успокаивать меня. Я думал о чувстве, которое она у меня вызывала, и тупая боль во мне нарастала все сильнее и сильнее. Я с головой погружался в свой самый страшный ночной кошмар. Будущая жизнь лежала передо мной как на ладони. Пустая. Я стал пустой умершей ракушкой. Солнце тускнело по мере того, как я становился старше - нелюбимый, всеми забытый, пока наконец не сморщился, усох и, рассыпавшись прахом, развеялся по ветру - пустая шелуха памяти.

Если бы я только мог вернуться назад, ненадолго, хоть на мгновение, как-то остановить время, как-то изменить все - но воспоминания закрывались, словно окна, и быстро исчезали вдали. Настоящее и скрывающееся за ним будущее врывались в меня дикими галлюцинациями.

Я плакал, лежа на раскладушке. Лежал на спине, и слезы заливали глаза.

Я давился рыданиями. Но никто не подходил ко мне. Никто не заботился обо мне. Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным, таким обманутым, потому что наконец окончательно запутался в своей жизни и на сей раз выпутаться мне не удастся. На сей раз все было по-настоящему. Пылью занесет кости мира. Я буду бродить в лохмотьях. Все подписано и скреплено печатью.

Лиз мертва, и я остался один.

Мне было очень больно. И никто и ничто не могло мне помочь.

Но больнее всего становилось от невозможности встать и что-нибудь сделать. Что угодно. Дайте мне хотя бы стать частичкой всего этого! Что-то происходило, но никто не говорил мне об этом. Я сам слышал вдалеке крики, пурпурные звуки, шум тигров, редкие взрывы и только однажды рокот вертушки, а затем приглушенный рев огнемета.

Чем дольше я лежал на своей распухшей спине, тем большую безысходность испытывал; чем большую безысходность я испытывал, тем меньше мне хотелось оставаться неподвижным. Когда пришли за телом Бенсона, я уже сошел с ума. Я хватал их за руки.

- Что происходит? Где Лопец? Нашли Лиз? Когда прилетят вертушки?

Позвольте мне помочь. Принесите телефон. Дайте дистанционное управление. Я могу управлять тигром прямо отсюда. Дайте мне сделать хоть что-нибудь…

В конце концов я пришел в такое неистовство, что кто-то позвал доктора Шрайбер. Она пришла с аэрозольным инжектором.

- Где доктор Майер? - требовательно спросил я, пытаясь сесть.

Шрайбер толкнула меня на подушку.

- Ее нет.

- Что вы имеете в виду? Что происходит?

Она шумно выдохнула:

- Понимаете, мне жаль. Все катится к чертям. Где-то поблизости обнаружилась большая роща волочащихся деревьев. Кругом роятся квартиранты.

Вертушки не могут приблизиться. Две уже потерпели аварию. Они не приземлятся, пока не найдут рощу и не сожгут ее. Мы послали на поиски тигров. А если вам этого мало, то мы привлекаем к себе червей.

- Где Лопец?

- Не знаю. Черви смели часть лагеря. Мы недосчитываемся многих.

- Кто командует боевым подразделением?

- Каким подразделением? Все мертвы. Или пропали без вести.

- Боже мой! - На этот раз я, крепко опершись на локти, не дал ей уложить себя. - Кто командует? Что делается для обороны?

- Дуайн Гродин на связи с генералом Уэйнрайтом. Оставшиеся в живых члены экипажа "Босха" занимают оборону. Данненфелзер управляет тиграми по связи.

- О боже, какой кошмар! Помогите мне подняться. Найдите что-нибудь, чтобы я мог двигаться. Я могу помочь!

- Вам больше никто не подчиняется. Вы ранены, так что замолчите и наберитесь терпения.

- Послушайте, Мариэтта, - начал я, стараясь говорить спокойно. - Я знаю, у нас с вами есть разногласия, но вы же должны понимать, что Уэйнрайт идиот, а Дуайн - ну, вы сами видели, сами понимаете. Я хочу сказать, что она милое дитя, но со стрессами не справляется. Здесь нужен человек, имеющий боевой опыт. Я как раз такой человек…

Доктор Мариэтта Шрайбер красноречиво подняла аэрозольный инжектор. Она держала его перед моими глазами, пока я не замолчал.

- Заткнитесь, - распорядилась она. - У меня нет на вас времени. Ни у кого нет. Я предлагаю выбор: либо вы замолчите и будете молчать дальше, либо я вколю вам снотворное, и вы будете спать, пока вас отсюда не заберут. - Она опустила инжектор. - Я бы предпочла сэкономить лекарство, не вы один ранены.

- Нет, - сказал я чуть быстрее, чем следовало. - Я не люблю снотворное.

От него в голове начинают бормотать разные голоса. Если уж я схожу с ума, то, по крайней мере, хочу знать, до какой степени.

Доктор Шрайбер не улыбнулась.

- Не смешно, Маккарти. Вы невыносимый человек. - Сейчас она была сильнее меня и пользовалась этим. Я не мог дать ей сдачи. - Вы самый невежественный человек, какого я когда-либо встречала. Вы испорченный мальчишка. Вы пользуетесь своими связями, чтобы давить людей всмятку. Вы их позорите, доводите до отчаяния, до суда, губите их репутацию, а иногда убиваете. Я ненавижу вас. Ненавижу все, что вы делаете. Ненавижу, как вы это делаете. И я бы пальцем не пошевелила, чтобы помочь вам, если бы мне не приказала лично президент Соединенных Штатов.

Я бы мог многое сказать ей в ответ, но вместо этого промолчал. Шрайбер все еще держала наготове шприц.

- Я буду хорошим, - пообещал я. - Пожалуйста, не усыпляйте меня.

Она мне не поверила, но шприц все-таки убрала.

- Я не собираюсь нянчиться с вами. И никому не позволю тратить на вас время. Предупреждений не будет. В следующий раз кто-нибудь подойдет и уколет вас. И мы будем колоть вас до тех пор, пока не сможем сбагрить куда-нибудь подальше. Понятно?

- Я не причиню больше беспокойства, обещаю.

Она по-прежнему не доверяла мне. И правильно делала.

- Можно мне получить телефон? - спросил я.

Шрайбер колебалась. Она явно прикидывала, какие неприятности я могу ей доставить, если дозвонюсь в Хьюстон. Или куда-нибудь еще.

- Клянусь, я не буду создавать помех никому.

- Я не хочу, чтобы вы обращались к кому-либо через мою голову.

- Это не в моем стиле, - успокоил я. - Я играю по правилам.

Доктор Шрайбер фыркнула:

- Простите, но я не настолько вам доверяю.

Она нагнулась и вышла из палатки, оставив меня гадать, сколько нам еще осталось жить. Я сомневался, что мы протянем до вечера.

Туннели мандолы - не просто облицованные утрамбованной глиной ходы, ведущие вниз к различным камерам-хранилищам, резервуарам и выводковым зонам; на самом деле это кости, позвоночник и остальной скелет целого живого организма.

Вся поверхность туннелей целиком выстелена организмами, имеющими растительную основу, - мясистыми структурами, которые поддерживают в гнезде температуру, влажность, а в некоторых случаях - даже атмосферное давление.

Другие структуры - толстые полые лианы, тянущиеся по стенам и потолку, - по своим функциям аналогичны нервам, кровеносным сосудам и кишечному тракту.

Эти живые трубопроводы снабжены сложно устроенными органическими насосами для перекачки жидкостей, питательных веществ, а также для передачи информации по всей колонии. Другие трубы служат для выведения отходов, фильтрации и очистки жидкостей, возвращая их в гнездо для повторного использования.

42. Шон

Если это не ваша спальня, то и не ваше дело.

Соломон Краткий

Времени у меня было в избытке, чтобы оценить юмор сложившейся ситуации.

У меня отобрали мою работу, моих солдат, мою жену, связь с внешним миром и, наконец, возможность двигаться. В один момент я деградировал до полностью зависимой вещи.

Осознавать это было невыносимо.

Хуже того - я пообещал самому презираемому мною человеку, что смирюсь с такой судьбой. Я гадал, как бы поступил Форман на моем месте, и мне страстно захотелось получить пистолет. Я сделал глоток из фляги, пожевал брикет "НЗ" и стал прислушиваться к звукам окружавших нас горячих и влажных джунглей.

День был пасмурный, становилось все темнее.

Я подумал, не помолиться ли мне, но… это безнадежное дело. Один раз это сработало - когда я заблудился в розовой метели с Дьюком, но теперь кошмарный образ Дикого Билла Айкока стоял между мною и Богом. А кроме того, Бог в аду, так зачем же нужна молитва? Что мне очень было нужно - так это телефон, но он был той вещью, которую я мог получить в последнюю очередь.

Я как раз задумался, что буду испытывать, если сдамся, когда из-под полога палатки показалась голова Шона.

- Как вы себя чувствуете? Хорошо?

- По-разному - только не хорошо.

- Я принес вам подарок, - сообщил он и, оглянувшись, быстро проскользнул в палатку, держа одну руку за спиной. - Но это дорого стоит.

- Сколько?

- Один поцелуй.

- Шон… - устало прошептал я.

- Вам очень понравится подарок, - ухмыльнулся он.

- Ты ни за что не уступишь, не так ли?

Он радостно ухмыльнулся.

- Нет, думаю, что не уступлю. - Он показал мне свой подарок. Телефон. - Это мой собственный, но он напрямую подключен к всемирной сети, так что, возможно…

- Откуда ты узнал, что мне нужен телефон?

- Доктор Шрайбер приказала даже близко не подпускать вас к любому средству связи.

- Значит, ты нарушаешь приказ? У тебя будут неприятности.

- Я не работаю на доктора Шрайбер. Меня наняла экспедиция. Если вам нужен телефон, то, наверное, для чего-то важного.

- Ты прав. Я попытаюсь спасти жизнь Лиз.

Шон вдруг помрачнел и опустил голову.

- Что ты скрываешь от меня? - спросил я.

Его слова тянулись болезненно медленно.

- Нашли ящик с последними записями бортового журнала, который она хотела забрать с собой. Он лежал в самой исковерканной части салона. И ее телефон тоже нашли.

- Но?… - Я еще был не готов расстаться с надеждой.

- Ее не нашли. Дальше они пройти не смогли. Мне жаль, Джим, - неохотно сказал он, - но ее перестали искать. Людей не хватает. Каждый на счету.

- По чьему приказу?

Он замялся.

- Доктора Шрайбер.

- Так я и знал. - Потом я вспомнил: - Где капитан Харбо?

- Она получила травму при крушении. Кома. - Нижняя губа Шона дрогнула.

Казалось, он вот-вот заплачет. - Неизвестно, выживет ли.

- Она выживет, - пообещал я. - Она сильная леди.

Шон с надеждой кивнул.

Он вложил телефон в мою руку. Потом, наклонившись еще ближе, понизил голос до шепота:

- Можете не целовать меня, если не хочется. Я пошутил.

- Неправда. Ты надеялся.

Он смутился.

- Иди сюда.

-А?

Ты слышал.

Он опустился на колени перед моей койкой. Приподнявшись на локте, я вплотную придвинулся к его лицу. Погладил его волосы. И в самом деле, красивый мальчик. Я облизнул губы и закрыл глаза.

Ничего не последовало.

Я открыл глаза. Шон смотрел на меня со странным выражением. Его глаза блестели от слез.

- Что с тобой? - спросил я.

- Вы ее действительно любите?

- Больше всего на свете.

Он вздохнул:

- Если бы меня тоже кто-нибудь так любил…

Грусть и страстное желание в его голосе потрясали.

Шон поднялся с колен.

- Подожди, - сказал я. - А как же поцелуй?

- Вы не хотите…

- Уговор есть уговор.

Я взял его за руку и потянул обратно.

Сначала Шон колебался, но я не отпускал его. Наконец он понял, что не выйдет из палатки, пока сделка не состоится, и с растерянным видом наклонился надо мной. Я потянулся, нежно поцеловал его в губы и почувствовал, что не могу оторваться. На вкус он был таким же приятным, как и на вид. Наконец мальчик отстранился и посмотрел на меня удивленно, восхищенно и вопросительно.

- Удивлен? А я думал, ты специалист.

Он покачал головой:

- Я тоже так думал.

- Секрета здесь нет, - объяснил я. - Просто я поцеловал тебя как самого дорогого мне человека в этом мире, потому что в этот момент ты и был таким человеком.

- О-о, - снова удивился он. - Это что-то новое. Надо запомнить. - Он снова опустился на колени и еще раз поцеловал меня в губы, на сей раз быстро и дружески, но я видел, что он уже вошел во вкус. - Спрячьте телефон. Я вернусь попозже.

И Шон исчез.

Самое поразительное заключается в том, что живое гнездо — это непрекращающаяся симфония органических звуков, шумная, восторженная, сложная и не поддающаяся описанию. Гнездо пульсирует звонкой и громкой жизнью, как будто каждое живое существо в нем имеет собственный голос и использует его для выражения полного диапазона своих эмоций.

Стены туннелей сокращаются в замедленном ритме сердечных биений. Сквозь толщу земли можно почувствовать постоянную глухую вибрацию. В туннелях эхом отдаются исходящие из глубины колонии бульканье и бормотание, напоминающие бурчание переполненного желудка. Другие существа всех размеров добавляют к этому свои собственные звуки - они крякают, взвизгивают, щелкают и жужжат, издают постоянный шелестящий шум насекомых; вверх и вниз по туннелям прокатываются волны тихого щебета. Из ближайших камер доносится топот кроликособак и сопение гнусавчиков, а время от времени - даже пурпурный вой потревоженной гастроподы. Высокочастотные звуки скорее чувствуются, чем слышатся - ультразвуковой писк пузырей и слепых крысоподобных существ, живущих на потолках и в складках мясистых стен туннелей и камер.

А поверх всего этого и под всем этим, пронизывая все, проникая в любой уголок гнезда, отдаваясь эхом, вибрируя, резонируя, слышится неумолчный гул гастропод. Черви всех размеров - от самых маленьких до необъятных - участвуют в этом хоре. Постоянно рокоча, каждое животное присоединяет свою собственную, отчетливую ноту к песне. Ее звук не похож ни на один из известных ранее. Он опьяняет, возбуждает, вызывает тревогу -ив конечном итоге захватывает целиком. Человек при этом приходит в ужасное состояние.

43. Данненфелзер

Карма курицы - нестись.

Соломон Краткий

Я моментально набрал хьюстонский номер. Существовал только один человек, который мог дать мне то, что было мне нужно позарез. Но для этого мне предстояло сделать самую тяжелую в жизни вещь. Он ответил после третьего гудка.

- Данненфелзер слушает.

- Рэнди, - сказал я.

Даже по телефону я почувствовал, как он напрягся.

- Чего вы хотите? - спросил он замороженным тоном.

- Я хочу дать тебе возможность поквитаться со мной. Можно мне попросить тебя кое о чем? Если ты откажешь, это будет самое худшее, что случалось со мной. Если ты скажешь "нет", этим ты уничтожишь меня.

- Довольно заговаривать мне зубы. Задавайте свой вопрос.

- Лиз Тирелли пропала.

- Знаю. Генерал Уэйнрайт весьма озабочен этим.

- Трудно поверить…

- Все их разногласия - хотя они и были довольно серьезными - сейчас не играют никакой роли. Генерал Тирелли - блестящий офицер. У нее есть свои слабости, - многозначительно добавил он, - но ее воля перевешивала все остальное.

- Она жива, - сказал я. - Я говорил с ней по телефону и знаю, где она находится. Где должна находиться. Но у меня сломано колено. Я не могу ничего сделать.

- Ну и что же вам от меня нужно?

- Ты координируешь спасательную операцию, не так ли?

- Мое дело - только информация.

- Но тиграми управляет твой отдел, верно?

- У нас тут две смены по двенадцать операторов, управляющих тиграми. Мы патрулируем границу по периметру всего лагеря.

- Мне нужен один тигр.

Надо отдать ему должное, он не выказал удивления.

- Для чего? - лишь спросил.

- С его помощью я хочу найти Лиз. Тигр пройдет там, где не сможет пройти никто.

- Тигры Нужны для обеспечения безопасности, - сказал он. - Если я сниму хоть одного, пострадают все.

- Не бросай трубку, пожалуйста…

- До сих пор я ее не бросил.

- Я бы не обвинил тебя, если б ты это сделал. Возможно, я это заслужил.

Но Лиз Тирелли не должна страдать из-за моего самомнения.

Это его остановило. Но только на мгновение.

- Что еще под этим кроется, Маккарти?

- Я люблю ее больше самой жизни.

Никогда бы не поверил, что могу сказать об этом Рэнди Данненфелзеру, но мне пришлось. А что еще более удивительно, я сказал это спокойно.

Он не отвечал.

- Пожалуйста, дай мне тигра - всего на несколько часов. Позволь мне найти ее.

Он по-прежнему молчал. Интересно, о чем он думает? Я терялся в догадках.

- Жизнью буду тебе обязан… - быстро заверил я, - Обещаю, что больше никогда не побеспокою тебя…

- Никаких сделок, - наконец ответил он. - Я не могу пойти на это, а вы не сможете сдержать свое слово. Мы слишком мало уважаем друг друга, чтобы заключать подобные соглашения.

- Рэнди…

- Подождите минуту, идиот. Я еще не закончил. Вы получите своего тигра.

- Да?

- Но это не имеет ничего общего ни с вами, ни со мной. Это никак не связано даже с тем, что вы ее любите. Просто это разумно.

- О господи! Спасибо, Рэнди.

- Не благодарите меня. Не смейте. И даже не думайте, что я делаю это из какого-то чувства к вам или вашему генералу. А самое главное, не вздумайте когда-нибудь напомнить мне об этом. Скоро у одного из тигров выйдет из строя летический интеллект. Чтобы найти причину поломки, понадобится примерно шесть часов. Это самый большой срок, на который я могу, не нарушая безопасности, вывести его из цепи, хотя у нас все равно образуется блуждающая дыра. А теперь давайте код вашего терминала.

- Ох, ну и дерьмо, - выругался я.

- У вас нет терминала?

- Точно.

Наступило молчание.

- Рэнди, подожди минуту.

Мой мозг работал на полных оборотах,

- И вы не можете достать его, я правильно вас понял?

- Мне даже этот телефон пришлось украсть, Рэнди…

Он вздохнул. Громко.

- Маккарти, вы просто невыносимый человек.

Снова наступила пауза. Я не представлял, что может взбрести ему в голову. Насколько я знал Рэнди, он запросто способен похерить всю идею.

Наконец он сказал:

- У меня появилась одна мысль. Только не знаю, получится ли. Вы останетесь на этом номере?

- Я никуда не двинусь.

- Я перезвоню вам.

- Рэнди, спасибо.

- Я пока еще ничего не сделал. А если бы и сделал, то в ваших благодарностях не нуждаюсь.

- Ты действительно так сердит на меня?

- У вас есть возражения?

- Ты выше мелкой мести? - с надеждой предположил я.

Он немного подумал.

- Не в этом дело. У меня как раз подходящий рост для мелкой мести. На самом деле то, что я сейчас делаю, ничего не меняет в наших отношениях.

Когда ее найдут, все останется по-прежнему.

И Данненфелзер отключился.

Спустя двадцать минут в палатку бурей ворвалась доктор Шрайбер и, протянув руку, щелкнула пальцами.

- Отлично, где он?

- Что - где? - переспросил я.

- Проклятый телефон.

Я попытался прикинуться идиотом.

- Проклятый телефон? Вы же не дали мне его.

Но это не помогло.

- Я знаю, что у вас есть телефон. Мне известно, что вы получили его от этого маленького педика Шона. Мне также известно, что вы звонили Данненфелзеру. Вы, голубые, думаете, что вам все позволено, да?

Неужели я выглядел так же, когда говорил подобные вещи? Неожиданно меня охватила острая ненависть к Шрайбер. Неожиданно стало стыдно за себя.

Неожиданно захотелось убить ее.

- Телефон! - повторила она.

- Катись к дьяволу.

-Только после тебя, альфонс, - заявила она, воткнув мне в руку инжектор. Я потерял сознание так быстро, что даже не успел сказать, что я о ней думаю.

В самой большой и наиболее населенной центральной зоне мандолы наши датчики обнаружили, что почти все главные спиральные туннели ведут вниз к очень большим камерам, заполненным густой органической жидкостью.

Чем старше камера, тем она больше и тем гуще содержащаяся в ней жидкость. Темная и вязкая, по внешнему виду и консистенции она, как правило, похожа на машинное масло, хотя в отдельных случаях обнаруживалась жидкость, напоминающая патоку, или даже смолу. Несомненно, что эти камеры и их сиропообразное содержимое предназначены, для отдыха гастропод, вырастающих до таких размеров, что они утрачивают способность передвигаться[6].

Эти камеры-резервуары явно служат "усыпальницами" для старейших членов хторранской семьи. Когда масса червя достигает трех-четырех тонн, животное перестает двигаться и превращается в неподвижную глыбу голодного пудинга. Когда гастропода приближается к этому порогу, то обычное передвижение требует от нее таких энергетических затрат, что потребляемая пища их не покрывает.

Поэтому животное уходит "на отдых" в свободную камеру-резервуар. Жидкость создает плавучесть и обеспечивает питательными веществами, позволяя гастроподе прожить еще некоторое время.

Во время периода "отдыха" за старой гастроподой ухаживают более мелкие и молодые члены семьи. Старики издают неумолкаемую рокочущую мелодию, которая служит камертоном для всей семьи и, возможно, для всех остальных существ, живущих в гнезде.

Хотя данные наших наблюдений ограничены, мы считаем, что, когда гастропода умирает, сироп в камере трансформируется, равно как и многие живущие в нем микроорганизмы. Различные мелкие существа, обитающие в нем, даже начинают роиться. А в результате происходит разложение тела мертвой гастроподы до соединений, которые могут быть снова использованы организмами, для которых мандола является организмом-хозяином.

Вход в камеру на время закрывается, так как процесс разложения трупа, по всей видимости, довольно вреден и может заразить другие части гнезда.

44. Дуайн

Почтальон может потерять что угодно, кроме работы.

Соломон Краткий

Я провалялся без чувств, должно быть, весь день. К тому времени, когда я приплыл к состоянию, напоминающему сознание, заходящее солнце уже превратилось в горизонтальную решетку красных лучей, косо пробивающихся сквозь деревья. Вид был зловещий. Клубы пыли, стоявшие в воздухе, не давали дышать. Проносившиеся над головой вертушки ревели, как ураган. Я уже был не в своей палатке, а лежал на земле. Вокруг бегали незнакомые люди. В незнакомой форме. Я приподнялся на локтях. Мы находились на абсолютно круглой выжженной поляне, над которой стоял запах кордита, - импровизированном аэродроме, который выжгла скользящая бомба, сброшенная с вертушки. Поляна была забита всевозможным военным снаряжением, солдатами, пауками, машинами, тиграми, ящиками с оборудованием, тюками с боеприпасами.

- Что происходит? - попытался узнать я, но никто не остановился. Я схватил пробегавшую мимо фигуру.

- Помогите мне! - закричал я. - Кто-нибудь, помогите.

Но на меня не обращали внимания. Я начал визжать…

- Мы эвакуируемся, - сказал кто-то. - Вы улетите на следующей вертушке, не беспокойтесь.

Издали доносились выстрелы и приглушенный рев огнеметов. Над деревьями стелился едкий дым. А потом я услышал другой звук - многоголосый, пурпурный и красный, рокочущий от гнева. Сражение приближалось.

- Нас атакуют! - крикнул я.

- Все в порядке, - ответил кто-то. - Мы удерживаем линию обороны. Вы в абсолютной безопасности. Вас заберет следующая вертушка. Мы просто ждем, когда сбросят еще одну скользящую бомбу. Нужна вторая посадочная площадка.

А затем я снова остался один, снова в ожидании. Каким-то образом я ухитрился сесть и огляделся. Я был привязан к носилкам. По обе стороны от меня выстроились другие носилки. Кое-кого из лежащих на них я не мог опознать - они уже были упакованы в мешки. Тем не менее недалеко от себя я увидел Шона - то ли мертвого, то ли без сознания. Выглядел он плохо. Что-то сильно его помяло.

- Л-лягте назад, - раздался шепелявый голос за моей спиной.

Я обернулся:

- Дуайн!

Она по-прежнему была обиженной и злобной.

- 3-замолчите, м-мистер Шим Макхарти. 3-закройте рот и л-ложитесь. - От гнева ее заикание почти прошло.

- Дуайн, послушай. Прости меня. Я идиот и негодяй. Я не знал, что говорил. Был зол на тебя, на себя и поэтому говорил разные жестокие и злые веши. Ты понимаешь, да? Ты же знаешь, что иногда люди делают совсем не то, потому… ну, потому, что они растерялись. Можешь ты это понять?

Она моргнула, смутившись. Покачала головой.

- Вы н-не очень п-приятный человек.

- Как ты об этом догадалась? - спросил я.

Она озадаченно посмотрела на меня. Эта шутка находилась за пределами ее понимания.

- Послушай, - сказал я. - Мне необходима твоя помощь. Твоя помощь необходима Лиз. Генералу Тирелли.

- Я н-не хочу вам п-помогать, - заявила Дуайн. - Я в-вас не люблю.

- Мне жаль, что ты меня не любишь. Думаю, через минуту ты будешь любить меня еще меньше, но я ничем не могу тебе помочь.

- Я н-не п-понимаю вас.

- Сейчас я разговариваю с объединенным разумом. - Я поглядел ей прямо в глаза. - Я знаю, что вы используете ее. Знаю, что вы подсматриваете через нее с самого первого дня. Вы ни за что не нарастили бы ей мозг, не всадив туда заодно жучков. Она об этом не знает, не так ли? Но я знаю.

- Вы с-сумасшедший.

Голос Дуайн резко изменился, и я понял: это говорит не она.

- Дуайн назвала меня Джимбо. Только один человек на всей планете называл меня Джимбо. Теперь он - часть объединенного разума, и разум называет меня Джимбо. Тед, я знаю, что ты здесь. Перестань попусту терять время и помоги мне.

Дуайн открыла рот, чтобы что-то сказать, но не произнесла ни слова. В течение какого-то мгновения она просто бессмысленно улыбалась. С ее толстых губ сбежала струйка слюны. Это была настоящая Дуайн - Дуайн без ниточек. А может быть, вовсе и не было никакой Дуайн - только безмозглая кукла из мяса, неспособная даже жить без посторонней помощи. О боже, какая мерзкая мысль!

Надеюсь, что это неправда. Хотя не знаю, что лучше: быть достаточно умным, чтобы понимать свою неполноценность, или быть бесчувственным до такой степени, чтобы не знать об этом. Мне хотелось, чтобы Дуайн имела собственное сознание, тогда я мог бы вымолить у нее прошение. Это сняло бы с меня хоть чуточку кошмарного груза. Но я по-прежнему оставался эгоистом. О, черт - даже пытаясь спасти Лиз, я оставался эгоистом. Ну и что? Есть ли в этом мире хоть что-нибудь неэгоистичное? По крайней мере, я заставил свой эгоизм служить человечеству, разве нет?

Неожиданно Дуайн сказала:

- Хорошо, Джимбо. Что тебе нужно?

- Телефон. Свяжите меня снова с Рэнди Данненфелзером.

- Это невозможно, - прогнусавила Дуайн.

- Чушь. Мы оба знаем, что возможно. Объединенный разум - самый крупный абонент мировых сетей. Соединись через синтезатор, если ты так печешься о своей проклятой секретности. Я хочу попытаться спасти Лиз.

- Джим, она мертва.

- У тебя есть доказательства?

Я боялся задавать этот вопрос, но еще больше боялся ответа.

- Нет, но…

- Тогда соединяй, черт тебя возьми, и перестань тратить время, Дуайн. У нее не те силенки, ты сама знаешь.

Лицо Дуайн снова стало пустым. Должно быть, там спорили. Хотел бы я знать, кто и с кем. С кем я вообще разговариваю?

Внезапно на лице Дуайн появилось новое выражение. Удивительное дело, но я узнал его.

- Данненфелзер слушает…

- О мой бог! Я вздрогнул от ужасного прозрения. Из тела Дуайн Гродин выглядывал сам Рэнди Данненфелзер. Видеть это было жутко.

Я проглотил ком в горле и сказал:

- Это Маккарти. Я достал терминал.

- Поздно, - сказала Дуайн. - Мы потеряли слишком много тигров, одну треть. Я не могу снять ни одного.

- Ты обещал… - начал было я, но тут же сообразил, насколько глупо это звучит. - Послушай, Рэнди. У меня нет времени спорить. Просто соедини одного тигра с сетью, прямо сейчас, и дай мне его шифр - я подключусь. Обещаю, я сделаю тебя героем. Соедини его через одного из своих операторов и предупреди, чтобы он убрал руки, - тебе поверят. Вот и все, что требуется.

Дуайн покачала головой:

- Нет, забудьте об этом. Я отключаюсь.

- Рэнди, погоди! Если ты сделаешь это, я скажу одну вещь, о которой тебе просто жизненно необходимо знать.

- Мне не надо ничего знать. И уж, во всяком случае, не от вас. Не льстите себе.

- Ты имплантирован, - быстро сказал я. - Если ты мне не веришь, выключи телефон. Ну давай - ты по прежнему слышишь мой голос в ушах, верно? Хотя связь прервана, не так ли? Это потому, что объединенный разум передает мои слова напрямую в твое сознание.

Это была рискованная игра. Позволит ли ему Телепатический корпус услышать мои слова? Согласится ли помочь мне? Ведь у Т-корпуса свои планы…

Дуайн страшно растерялась. Она почесала нос, потом начала ощупывать голову.

Боже мой! Сработало! Интересно, что сейчас делает Т-корпус?

- Ты чувствуешь, Рэнди? Сейчас ты трогаешь свой нос, щупаешь голову, я тебя вижу…

- Ты шпионишь в моей голове!

- Нет, я связан с тобой через Дуайн Гродин, говорящую картофелину.

Прости, Дуайн. Связь осуществляет, объединенный разум. Она воспроизводит твои эмоции, движения, все остальное. Мы можем пользоваться Дуайн как терминалом для тигра. А теперь дай мне его, пожалуйста…

- Я не верю вам. - Дуайн заткнула уши руками. - Это удивительно. Это чертовщина. Я… я не знаю, что я сделаю.

- Верь мне, Рэнди. И не отвлекайся. Мне немедленно нужен тигр. - Нет, уже слишком поздно, - сказала Дуайн/Рэнди. - Раньше я мог что-то сделать, но вы исчезли.

- Меня накачали наркотиком, Рэнди. Доктор Шрайбер ответит за это, я тебе обещаю.

Дуайн почесала левую грудь. В течение какого-то мгновения она выглядела озадаченной.

- Какое странное чувство. - Я не разобрался, кто говорит - Дуайн или Рэнди. Она икнула. Потом сказала: - Похоже, у одного из тигров возникли проблемы - у номера четырнадцать. Я снимаю его с маршрута для диагностической проверки. Но если начнется атака, я немедленно верну его на передовую.

- Спасибо, Рэнди. Я тебя крепко обниму и поцелую, когда вернусь…

- Если вы это сделаете, я отдам вас под трибунал. Я не желаю даже прикасаться к вам.

В устах Дуайн это звучало жутко.

- Даю слово, - ответил я. - Все, что захочешь. Дуайн коротко кивнула - и Рэнди Данненфелзер исчез.

Наши возможности для непосредственного наблюдения за жизнью мандолы крайне ограничены. Большинство данных было получено после вынужденных ударов по гнездам, поэтому велика вероятность ошибочных выводов из-за недостаточной и неверной информации. Тем не менее имеющиеся на сегодня данные позволяют предполагать, что старые неподвижные гастроподы продолжают чувствовать себя хорошо и еще некоторое время растут.

Это, в свою очередь, предполагает, что камеры-резервуары - не просто усыпальницы. Они могут выполнять какую-то дополнительную функцию в интересах выживания особи и/или мандолы в целом. Что это за функция, пока неясно.

Хотя строгих доказательств этого нет, но согласно одной из гипотез ушедшие на отдых гастроподы не умирают, а претерпевают метаморфозу и превращаются в аналог муравьиной "царицы", единственное предназначение которой - производить яйца.

Из этой теории вытекает естественное следствие: молодые гастроподы функционируют в основном как самцы, с готовностью спаривающиеся с любой изъявившей желание самкой, но, достигнув определенного критического размера, гастроподы становятся самками, командующими семьями, а позже — племенами подчиненных им самцов. Возможно, что, ведя активную жизнь - выжив, питаясь, вырастая, строя, общаясь и, конечно, спариваясь с другими гастроподами, - "царицы" накапливают и несут в себе достаточно спермиев, чтобы оплодотворить сотни и тысячи яиц.

Такая стратегия воспроизводства гарантирует, что ни одна особь не может размножаться до тех пор, пока не заработает право на это. Успешно создав процветающую мандолу, данная конкретная особь демонстрирует не только свой личный успех, но и свое лидерство среди других особей. И наградой ей служит не только заслуженный отдых, но и право размножить себя в сотнях и тысячах копий, гарантируя преобладание своей генетической линии.

Если это так и хторранские гастроподы размножаются, лишь превратившись в огромных яйцекладущих "цариц", то возникает вопрос: как они размножаются до появления "цариц" в гнезде-мандале?

И если гастроподы способны размножаться, не превращаясь в "цариц", почему они все же в них превращаются?

Сторонники этой теории считают, что до появления "царицы" черви не размножаются и в начале хторранского заражения должен был иметься большой запас яиц, который гарантировал достаточное число отдельных особей, а среди них в конечном итоге появились "царицы".

Оппоненты этой теории остаются при своем мнении и приводят пример непосредственного наблюдения живой новорожденной гастроподы в лагере ренегатов как доказательство того, что яйца можно получать и из другого источника. Сторонники теории не считают один пример доказательством. Вопрос остается открытым.

45. Сирано на Земле

Жизнь - это не пакости, следующие одна за другой. Это одна и та же пакость, которая повторяется снова и снова.

Соломон Краткий

Электронная картофелина снова стала самой собой — моргающей, почесывающейся. Выглядела она очень растерянной.

- Дуайн, слушай меня. - Я с трудом сел. - Подойди ко мне. - Я взял обе ее руки в свои. - Мне необходимо, чтобы ты вместе со мной притворилась одной штукой. Идет?

- Вы д-делаете м-мне больно.

- Это просто игра, - сказал я. - Очень интересная игра. Я хочу, чтобы ты представила себя тигром. Тигром номер четырнадцать. Представь, что едешь внутри него, видишь то, что видит он, слушаешь его ушами, чувствуешь то, что чувствует он. Я хочу, чтобы ты представила себе, будто можешь послать его туда, куда тебе хочется. Можешь это сделать? Закрой свои глазки, моя сладкая, вот так, и просто позволь себе оказаться внутри тигра номер четырнадцать. Вот так, моя девочка.

На ее лице опять появилось растерянное выражение. Глаза Дуайн открылись и удивленно расширились. Она огляделась вокруг себя, ее голова повернулась в одну сторону, потом в другую - движения были одновременно и грациозными и механическими.

- Где ты находишься? - спросил я.

- Я д-вигаюсь среди д-деревьев. Под т-тентом. Эт-то оболочка д-дирижабля. Мне в-видно… - она взглянула вверх, - что его рама в-вся поломана и п-перекорежена. Ее к-куски висят на д-деревьях.

- Где ты находишься?

- П-под килем. Все д-днише разорвано.

- Можешь залезть туда?

- Н-не думаю…

- Помни, Дуайн, что теперь ты тигр. - Я сжал ее руки. - Помни, что у тебя на ногах есть когти. Ты можешь залезть на дерево - так, как не могут люди. А теперь посмотри - где можно подняться?

Голова Дуайн завертелась. Она посмотрела поверх меня оценивающим взглядом, нахмурилась, поморщилась, по ее лицу пробежали какие-то странные волны. Наконец она указала пальцем.

- Вон т-там м-можно.

- Давай лезь, - скомандовал я.

- Я б-боюсь.

- Не бойся, тебе ничто не грозит. Это только игра. И к тому же я все время рядом.

- Я н-не хочу б-больше играть. Мне б-больно.

- Это очень важно, Дуайн. Ты любишь Лиз?

- Г-генерал Т-тирелли очень хорошая. Я л-люблю ее.

- Ты должна сделать это для нее.

- Мне б-больно.

- Лиз попала в беду. Ты единственная, кто может ее спасти.

- Она б-больна?

- Возможно. Я знаю, ты испытываешь дискомфорт, но ты должна сделать это для нее.

Дуайн сменила позу. Она как бы сжалась внутри своего тела. Я не мог понять, что она делает, как вдруг она объявила:

- Я л-лезу сейчас по д-дереву. Я п-почти на самой в-верхушке. Здесь очень в-высоко.

- Не смотри вниз.

- Что я д-должна д-делать?

- Ты должна залезть внутрь разбитого корабля. Сможешь?

- Да. Я з-залезла, - сообщила она. - Здесь очень т-темно. К-кругом одни обломки. В-все накрыто об-бо-лочкой. Я п-плохо вижу.

- Включи свет, Дуайн. У тебя есть прожектора. Включи их.

- Я н-не знаю - к-как.

- Подумай о них. Представь прожектора в своей голове. Почувствуй их.

Представь, где они находятся. Правильно. Хорошо. Теперь представь, что они горят. Ну как, горят они?

Лицо Дуайн просветлело.

- Я вижу л-лучше. Я н-настроила с-свои глаза. Т-теперь я м-могу видеть разные цвета. Т-так красивее.

- Хорошая девочка. - Я пожал ее руки. - Где ты сейчас?

- В к-коридоре, н-наверное. Он п-похож на беговую д-дорожку. Оч-чень д-линный, н-но весь р-разбит.

- По нему можно пройти?

- Нет. Его сплющило. Д-даже не проползти.

- Дуайн, помни, что сейчас ты тигр. Можешь проползти по нему, как тигр?

Лицо Дуайн напряглось и расслабилось. Она с готовностью кивнула.

- Да. М-могу. - Она согнула и разогнула пальцы, словно готовилась ползти. - М-могу я п-пользоваться руками?

- Да! - почти выкрикнул я ей прямо в лицо. - Да, хорошая девочка! Ты очень умная.

- Я ползу вперед.

- Хорошо, но попробуй двигаться побыстрее. Нам нужно попасть в главный салон, поняла?

- Хорошо, Шим.

- Поищи главную лестницу.

- К-коридор закончился, Шим. Можно, я вернусь назад?

- Нет! - Я поймал себя на том, что снова кричу, и понизил голос. - Нет, не возвращайся. Можешь перелезть через завал? Или в обход?

Дуайн нахмурилась, думая изо всех сил.

- Посмотри внимательно, Дуайн.

Она вспотела. Капельки заблестели на лбу. Ее лицо покраснело.

- Я н-не могу пройти дальше, Шим. Там все завалено.

На ее глаза навернулись слезы отчаяния.

- Я н-не вижу никакого п-пути.

Сейчас она не могла пользоваться наращенной памятью. Емкость ее искусственного мозга была нужна для создания виртуальной реальности. Ей требовалась помощь.

- Что ты видишь, Дуайн?

- В-ветку. Она п-проткнула все насквозь. Оч-чень б-большая ветка/изогнутая.

- Ты можешь перелезть через нее?

- Т-там слишком узко для м-меня.

- Ты же тигр. У тебя вместо пальцев цепкие когти, ты не забыла?

- О, да-да! - Ее лицо просветлело. Она немного поработала руками перед моим носом, делая хватательные движения. - Кажется, я смогу перелезть - д-да, Шим, смогу! Я п-перелезаю, Т-теперь я в другой части к-корабля. Я снова в к-коридоре. Здесь он не т-так разбит. Я м-могу даже бежать. Как п-приятно! Ведь м-мне не разрешают б-бегать.

- Ты все делаешь отлично, ты хорошая девочка. Но будь осторожна.

- Я осторожна.

- Хорошо. Теперь пойди в носовой салон, Дуайн. Найдешь его?

- В-все и вправду сильно разбито, оч-чень сильно - я не м-могу п-пройти дальше. Н-надо обойти к-кругом. О, я м-могу пролезть, да, п-получилось.

Здесь д-дырка. Все сплющено, но м-можно пролезть. Я м-могу идти дальше. Ой!.

-Что?

- Я нашла тело.

- Кто это?

- Солдат. Она т-тоже б-была красивой. - Дуайн захныкала. - Он-на вся избита.

- Дуайн, слушай меня. У нее есть медальон на шее?

- Д-да.

- Возьми его. Можешь его взять?

Дуайн на секунду нахмурилась.

- Я в-взяла.

- Хорошая девочка. Кто она? Прочти имя на медальоне.

- Л-лопец. Ее звали Л-лопец. М-маха Фернандес Л-лопец.

- Дерьмо!

Я потерял дар речи, поняв, что произошло. Лопец искала генерала Тирелли и…

- Ладно. - Я взял себя в руки. - Где ты сейчас?

- Н-на главной палубе. Коридоры сплющились. Я н-не могу п-пройти дальше, Шим.

- Нет, можешь. Ты очень сильная. Ты можешь раздвинуть стены, если нужно. Я хочу, чтобы ты раздвинула стены и шла дальше, о'кей?

- О'кей, Шим… - Через минуту она добавила: - К-как интересно!

- Будь внимательна, посмотри, может, кто-нибудь еще жив. Я хочу, чтобы ты осмотрела главный салон, хорошо?

- Хорошо. Здесь сплошные д-джунгли. Все завалилось н-набок, и очень м-много деревьев и в-веток торчит из п-пола. Кажется… ой, здесь, внизу, б-большая д-дыра.

- Глубокая?

- Д-до самой земли. Н-но я в-вижу, как отсюда можно слезть. Когда п-понадобится, я м-могу спуститься.

- Хорошо. Запомни эту дыру и пойдем дальше.

- Т-ты хочешь, чтобы я п-пошла домой?

- Нет, я хочу, чтобы ты продолжала искать Лиз. Надо найти главный салон.

- Ладно. Я опять лезу н-наверх. Тут н-немного круто, но я з-залезу. Я использую свои когти. Как интересно. П-подожди минуту…

- Что ты делаешь?

- Я вырезаю д-дырку, сквозь к-которую п-пролезу… - Примерно с минуту она молчала, ее лицевые мышцы яростно сокращались. - Отлично, я м-молодец…

- Она замолкла. Нахмурилась. - Что это за пурпурный запах?

- Осмотрись кругом, дорогая. Что ты видишь?

- М-м, здесь м-много воды. Н-наверное, что-то п-про-текло. Я слышу з-звуки. Чавканье. В воздухе н-насекомые. М-много насекомых. По-моему, их н-называют жигалками. И… Ох! - Она рассердилась и шлепнула рукой, словно придавив кого-то. - Это т-тысяченожка. Я задавила ее.

- Только не пользуйся… - Я оборвал себя на полуслове.

- Не пользоваться чем?

- Да так, ничем. Все прекрасно. Просто иди дальше.

- Я сомневался, стоит ли ей намекнуть на оружие, которое есть у тигра.

Нет, пока не стоит. Возможно, даже лучше, что она не знает о нем, по крайней мере, у нее не возникнет желания им воспользоваться.

- Ой, - отрывисто ойкнула Дуайн.

-Что?

- Я вижу то, что пахло пурпурным!

- Ну и что это такое?

- Ч-червь, - сказала она. - Тот, что съел лейтенанта Зигеля. Он смотрит на м-меня. Он очень б-большой. Я думаю, он голодный.

И Дуайн заплакала.

Родственная предыдущей гипотезе, теория воспроизводства гастропод утверждает также, что отдыхающие черви - матки, или "царицы", но, согласно этой теории, "царицы" не откладывают яйца, а хранят их в своем теле в виде опухолевидных наростов.

По этой теории, в определенный момент срабатывает неизвестный пока механизм, яйца проклевываются все сразу, и новорожденные гастроподы начинают питаться материнской плотью и своими собратьями, когда натыкаются на них.

Но, в отличие от медузосвиней, они не стремятся выбраться наружу как можно быстрее, а, наоборот, остаются под защитой материнского тела. По такому сценарию молодь гастропод лучше всего обеспечена пищей и условиями для роста именно внутри родителя и старается оставаться там как можно дольше, вырастая до максимально возможного размера и набираясь сил, пока родитель еще жив.

Таким образом, они сталкиваются с необходимостью выживать самостоятельно, лишь когда он умирает.

Главное преимущество такой стратегии воспроизводства заключается в том, что молодь в избытке обеспечена пищей и защищена в ранний, самый уязвимый, период своей жизни.

А главный недостаток ее в том, что он исключает стадию выкармливания новорожденной гастроподы ее родителем. Если предположить, что по интеллекту эти существа находятся, по крайней мере, на уровне приматов, то им, соответственно, необходим импринтинг родителей, других родичей и племенных взаимоотношений. Это предполагает существование у гастропод иного механизма, с помощью которого они цивилизуют молодь, обучая ее соответствующему поведению в мандале.

Критики этой теории считают ее неверной, поскольку она отрицает преимущества естественного материнского воспитания новорожденного.

Сторонники же ссылаются на то, что этот разрыв объясняет большое количество диких особей, встречающихся вокруг любой мандалы. Кое-кто считает, что постоянное ухаживание других червей за "царицей", по сути, и есть общение младенцев с родителями, так как сопутствующие ухаживанию действия и пение более молодых членов семьи запечатлеваются у новорожденных гастропод, пока они еще находятся внутри родительского тела. К тому же предполагается, что гастроподы и медузосвиньи - близкородственные формы, примерно как люди и шимпанзе, и поэтому у них должно быть сходное репродуктивное поведение.

Единственным фактическим свидетельством в пользу этой теории служат сильно изгрызенные останки отдыхавшей гастроподы, обнаруженные в разрушенном гнезде. Правда, надо заметить, что до сих пор исследуются и другие возможные причины смерти этой особи.

46. Пурпурное масло

Собака - друг человека. Одни заводят бульдога, другие - дога, третьи - догму.

Соломон Краткий

Неожиданно кто-то схватил меня за плечо и грубо оттолкнул от Дуайн.

Доктор Шрайбер кричала мне в ухо:

- Чем, черт возьми, вы тут занимаетесь? - Не мешайте мне, доктор…

Она уже рылась в карманах в поисках универсального шприца. Эта женщина знала только один метод лечения - общую анестезию пациента.

Я решил не терять время на объяснения. Схватил ее за ногу и дернул, а потом сильно ударил в висок… Но промахнулся. Лягнув меня, она откатилась в сторону. Дуайн в панике заверещала. У Шрайбер было преимущество - я не мог встать, зато на моей стороне была моя ярость. Я схватил ее за ногу и, рывком подтянув к себе, ударил ребром ладони по животу - и снова промахнулся. Эта женщина умела драться. Но пока она замахивалась, я все-таки сумел приподняться и подмял ее под себя.

Моя позиция оставляла желать лучшего, но выбора не было. Я упал коленом на ее солнечное сплетение, прежде чем она успела ударить меня в пах. Боль в ноге была невозможной, казалось, внутри взорвалась бомба. Не в силах приподняться, я заполз на Шрайбер. Она могла выдавить мне глаза, порвать барабанные перепонки или еще что-нибудь. У меня не было никакого преимущества - ни внезапности, ни силы, ни ловкости. Я пережал ей гортань.

Ее легко можно было вырвать вообще, но мне не хотелось убивать. Теперь я контролировал ее, но и сам не мог двинуться. Нельзя ни продолжить, ни остановиться. Вот дерьмо!

- Доктор Шрайбер, - проговорил я, задыхаясь от боли, - мы спасаем генерала Тирелли. Дуайн действует как терминал. Дайте мне вытащить Лиз, и я сделаю все, что вы захотите. Согласен даже на лоботомию. Но если вы попытаетесь остановить меня, я вас убью. Скормлю вашим собственным червям.

Вы меня поняли?

Я сжал ей горло посильнее. Она что-то пробулькала в ответ.

- Что? Я не понял.

Я немного ослабил хватку.

Она повторила то же самое. Я опять не понял, но чувства, стоявшие за этим, говорили сами за себя. Придется ее убить. Дерьмо!

Дуайн по-прежнему визжала:

- Черви! Ч-черви идут!

Я забыл про доктора Шрайбер. Схватил Дуайн за руки и рванул к себе.

Влепил ей пощечину.

- Они не тронут тебя! Ты - тигр.

Лицо Дуайн сморщилось, но она моргнула и поняла, что находится в безопасности рядом со мной.

- Он н-не м-может съесть меня, д-да?

Я снова схватил ее за руки.

- Перестань, Дуайн. Все идет просто отлично. Но ты должна подойти к нему. Ты теперь очень сильная. Просто делай, что я говорю. Сможешь?

Доктор Шрайбер хотела что-то сказать. Не глядя на нее, я одной рукой зажал ей рот.

Дуайн выглядела испуганной. Страх, казалось, парализовал ее. Я знал, в чем дело. Виртуальная реальность пугала ее. Дуайн не понимала, где она и кто она. Все слишком реально. Чересчур реально. Сейчас переживания захлестнут ей мозг…

Я сжал ее руки. Изо всех сил.

- Это я, Джим. Помнишь меня? Я здесь. Он не тронет тебя.

- Я б-боюсь, Шим.

- Он не тронет тебя!

- Я б-больше не могу.

- Нет, можешь.

- Нет, нет, н-не могу.

- Дуайн! Ты можешь! Заверяю тебя, ты можешь.

Лицо Дуайн исказилось. Она заплакала.

- Пожалуйста, не заставляйте м-меня!

Подо мной протестовала Шрайбер:

- Перестаньте ее мучить!

Моя рука помимо воли сжалась в кулак и обрушилась на голову Шрайбер.

Сильно. Я поднес кулак к глазам Дуайн.

Она неожиданно встрепенулась и напугалась.

- Ты должна это сделать, Дуайн! - приказал я. - Это очень важно. Ты делаешь это для Лиз.

Шмыгая носом, она покачала головой. Потом поперхнулась и стала хватать ртом воздух. Придуривается.

Я снова влепил ей пощечину - не сильную, но чувствительную.

- Если ты не пойдешь, Дуайн, то я сделаю тебе больно. Очень больно.

Больнее, чем червь. Червь не может причинить тебе вреда, Дуайн. А я могу. Я намного злее червя, помни это!

Неожиданно она перестала плакать и пристально посмотрела на меня.

- Т-ты сукин с-сын, - шепеляво проговорила она.

Я сделал вид, что не слышу, и требовательно спросил:

- Где ты сейчас?

- Я в к-коридоре. На меня смотрит ч-червь. Он рокочет. П-по-моему, он хочет встать на дыбы, но н-не м-может - нет м-места.

- Хорошо, отлично. А теперь слушай меня внимательно. Вот что ты должна сделать. Подумай о своих зубах. У тебя большие, острые и крепкие зубы, не так ли?

- Э… да, у меня ч-ч… ч-ч… ч-челюсти, - сильно заикаясь, сказала Дуайн.

- Отлично, хорошо. Я хочу, чтобы ты воспользовалась своими челюстями.

Хочу, чтобы ты укусила червя как можно сильнее.

- Укусить ч-червя?

- Ты сможешь. Лейтенант Зигель тоже хотел бы этого. Сделай это для Курта, хорошо? Это самый плохой червь в мире, и ты можешь грызть его, как печенье. Прыгни вперед и кусай. Он не может причинить тебе вреда, а ты можешь убить его. Ну давай, прямо сейчас. Готова? Раз, два, три…

Лицо Дуайн напряглось. Она яростно заработала челюстями. Казалось, она кусает нечто ужасное. Она сосала и плевалась. Из глубины ее горла доносилось влажное бульканье. Лицо исказилось страшной гримасой, глаза крепко зажмурились.

- Представь себе, что это банан, - подсказал я.

В течение какого-то времени я не мог понять, что она делает. Мне показалось: либо давится, либо плачет. Но тут я сообразил, что она смеется, хихикает.

- Он на вкус как м-масло, - заявила она. - Только п-пурпурное. Он внутри весь волосатый.

- Ты внутри его?

- О да. Он хотел с-съесть меня, а я п-пролезла ему в горло и проела п-путь до самого х-хвоста. П-по-моему, он мертвый. - Она рассмеялась. - Я вылезла с д-другого конца. Как здорово. Можно п-попробовать еще раз?

- Если мы встретим другого червя, то да, но сначала мы должны найти Лиз.

Она здесь.

- Что?! - взревел я.

- Ч-червь х-хотел вытащить ее отсюда.

- Вытащить? Где она?

- Она застряла в к-коридоре. Он весь с-сплющен и загибается вбок. Она застряла.

Мне не хотелось задавать следующий вопрос, но я должен был спросить.

- Она жива?

- Н-не знаю. Мне надо п-подойти ближе.

- Ладно. Теперь слушай. Я хочу, чтобы ты была очень-очень осторожна. Ты можешь раздвинуть стены в стороны?

- Да, н-но… я боюсь, что она упадет вниз.

- Делай это медленно, Дуайн. Не торопись.

- Хорошо. Я д-думаю, что смогу.

Доктор Шрайбер со стоном выпрямилась.

- Она теплая? - спросила она и тут же раздраженно напустилась на меня.

- Ладно, Маккарти, вы выиграли. А теперь отпустите меня. Дайте заняться моей работой.

Я был вынужден ей поверить и откатился в сторону.

- Д-думаю, что да. Она в-выглядит не очень хорошо.

- Она в сознании? - спросила Шрайбер.

- Да. Я с-слышу ее. По-моему, она п-плачет.

- Плачет? Это хороший признак.

- Ее здесь з-здорово зажало, - докладывала Дуайн. - Я п-пробую убрать п-панели. - Спустя бесконечно долгую секунду Дуайн сообщила: - Она видит м-меня.

Доктор Шрайбер очнулась и сказала Дуайн:

- Подумай внимательно, Дуайн, внутри тебя есть какие-нибудь медицинские средства?

- Э… нет. Хотя есть н-немного воды. П-поилка с трубочкой.

- Ты можешь дотянуться до генерала Тирелли?

- Сейчас. Да. Т-теперь я д-достаю до нее. Она говорит со м-мной.

- Что она говорит? - выкрикнул я. Мое сердце бешено колотилось.

Дуайн насупилась, прислушиваясь.

- Что-то такое о д-долбанном времени. Она говорит: "3-заберите м-меня отсюда к ч-чертовой матери!" И она хочет п-пить.

- Хорошо, - сказала Шрайбер. - Дай ей немного воды, только чуточку. - Она мягко отодвинула меня. - Ложитесь. Теперь моя очередь. - И взяла Дуайн за руки.

Я с облегчением вытянулся на носилках. Лиз найдена! Она жива. Ее спасут. Теперь все обязательно будет хорошо!

Я лежал на спине, и из моих глаз ручьем текли слезы облегчения.

Гастроподы были замечены выслеживающими и пожирающими стада оленей-карибу на Аляске, бизонов - в Вайоминге, крупного рогатого скота — в Техасе. По неподтвержденным данным, хторране способны собирать и пасти стада людей.

Все это приводит к самому трудному вопросу. Если гастроподы в своем естественном состоянии хищники, то кто их естественная жертва?

Некоторые предполагают, что естественная жертва этих существ - мы, что они специально предназначены для того, чтобы очистить жилище, прежде чем в него вселятся новые квартиранты. Разумеется, возможно и такое объяснение.

Но даже если принять этот тезис в качестве главного условия хторранского заражения, то он все равно не отвечает на исходный вопрос.

Гастроподы демонстрируют одновременно прожорливость и большую плодовитость.

Даже при самом жестком соотношении численности хищник/ жертва, чтобы прокормить хищников, требуется постоянная определенная численность жертв, а мы не наблюдаем ни одной хторранской жизненной формы, которая заполнила бы эту экологическую нишу.

Таким образом, вопрос остается открытым: что или кто является естественной жертвой гастропод?

47. Последний рейс

Жизнь ничего не значит, значат люди.

Соломон Краткий

Она была слаба, но она была жива. Выглядела она ужасно. Сплошной синяк.

Рыжие волосы свалялись, лицо было черным от грязи. На лбу запеклась кровь.

Она была голодна, ее мучила жажда, а голос так охрип, что она не могла говорить. Лиз напоминала человека, подорвавшегося на мине. Но она была жива.

И первыми ее словами, когда носилки спустили с разбитого корабля, были:

- Где Джим?

- С ним все в порядке.

Но этого ей было недостаточно. Она настояла, чтобы ее сразу же отнесли ко мне. Ее носилки поставили рядом с моими, и, пока доктор Шрайбер пыталась отмыть ее лицо и обработать раны, она повернула голову и протянула мне руку.

Кончики наших пальцев лишь слегка соприкоснулись, но тут я изо всех сил потянулся и схватил ее руку. Лиз сжала мою в ответ так сильно, как только могла. Я почувствовал, что она вся дрожит, но это не имело никакого значения. Она жива. Мы просто держались за руки, потрясенные и изумленные, тонули в глазах друг друга, и смеялись, и плакали, и пытались говорить — все сразу в немыслимом порыве радости, облегчения и печали.

- Я так испугался, - задыхаясь, сказал я. - Я боялся, что никогда больше не увижу тебя. Испугался, что у меня больше не будет возможности сказать тебе, как сильно… я люблю тебя.

- Мне сказали… - Ей было трудно говорить. - Мне сказали, что это ты спас меня.

- На самом деле это Дуайн, - ответил я. - И Рэнди Данненфелзер. И даже доктор Шрайбер. Дорогая, тебе нельзя говорить. Мы оба живы и сейчас улетим отсюда, а все остальное не важно. Мы летим домой!

Она согласно кивнула и просто лежала, отдыхая, глядя на меня, и устало, но счастливо улыбалась.

- Я люблю тебя, - прошептала она и была при этом так прекрасна, что мне стало больно.

Доктор Шрайбер плотно завернула Лиз в серебристое медицинское одеяло.

- Мы эвакуируемся отсюда. Держитесь, о'кей? Вы будете в полном порядке.

Но когда за ней пришли, Лиз отказалась лететь.

- Нет, нет, - неистово запротестовала она. - Я должна остаться с Джимом. - Она не допускала и мысли, что мы снова расстанемся. - Черт возьми, я все-таки генерал! - прохрипела она. - И это, мать вашу, приказ! - Она не успокоилась, пока доктор Шрайбер клятвенно не заверила, что нас обоих отправят одним рейсом.

Отдаленные звуки сражения постепенно приближались. Ревущие вертушки над нашими головами шли сплошным потоком, а за деревьями стоял неумолкаемый грохот фугасных и зажигательных бомб.

- Хорошо, хорошо! - сказала доктор Шрайбер. - Только давайте убираться отсюда.

И на этот раз я с ней согласился. Все здесь становилось чуть более пурпурным, чем хотелось бы.

Наши носилки подняли и бегом понесли на расчищенную площадку. Навстречу с шепотом опускался военно-морской десантный корабль "Дрэгонфлай", поднимая смерч пыли и мелких камешков. Из вертушки доносилась музыка. Бах! "Маленькая фуга соль-минор" на синтезаторах! Сначала ее, а потом мои носилки грубо запихнули внутрь. Переглянувшись, мы улыбнулись. Следом в машину забрались те, кто тащил наши носилки. За ними влезли огнеметчики и санитар. Санитар наклонился и два раза хлопнул пилота по плечу:

- Все чисто. Поехали.

Пилот взмахнул рукой с оттопыренным большим пальцем. Взвыли моторы.

Музыка стала еще громче. Вертушка рванулась в небо. Мы улетали.

Notes

1

Игра слов: по-английски фамилия Уэйнрайт (тележный мастер, каретник) дословно звучит как "исправная телега", а Уэйнронг - как "неисправная телега". (Здесь и далее прим. пер.)

n1

2

Фейст (Feist) - на американском диалекте означает "собачонка". Я поверил ему на слово и с интересом пригубил вино, на мой вкус, отличное. Лиз сделала глоток и рассмеялась от счастья.

n2

3

"Бэтуинг" - одноместный разведывательный сверхлегкий самолет. (Прим. Авт.)

n3

4

Поищите это сами. Я не собираюсь объяснять все. (Прим. авт.)

n4

5

Настоящий Дикий Билл, или Буффало Билл (1846 - 1917) — американский охотник на бизонов и предприниматель, но прославился тем, что в 1883 году организовал первое театрализованное представление "Дикий Запад", а также благодаря литературным рассказам о его подвигах, чаше всего вымышленных.

Дэниел Уэбстер (1782- 1852)- американский политик, оратор и дипломат, трижды безуспешно добивался выдвижения своей кандидатуры на президентский пост от партии вигов, которая существовала с 1834 по 1855 год и находилась в оппозиции к демократической партии (республиканская партия тогда не имела большого политического веса).

n5

6

Что дало повод шутникам, специализирующимся на черном юморе, назвать эти камеры хторранским хосписом. (Прим. авт.)

n6

FB2 document info

Document ID: ooofbtools-2009-11-5-1-48-40-901

Document version: 1

Document creation date: 05.11.2009

Created using: ExportToFB21 software

Document authors :

Steve John Samond

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon