Annotation

На пороге лета Арт Бехштейн ждет головокружительных событий. Он даже не догадывается, что скоро случайное знакомство перевернет всю его жизнь.

Майкл Чабон

1. Лифт идет вверх

2. Свободный атом

3. Некоторые люди умеют развлекаться

4. Фабрика по Производству Облаков

5. Захватчики

6. Послушание

7. Контрольно-Пропускной Пункт

8. Планы Мау-Мау

9. Разбитое сердце

10. Секс и насилие

11. Прожектора и гигантские женщины

12. Жрица Злой Любви

13. Розовые глаза

14. Марджори

15. Музей Реальной Жизни

16. Дом Страха

17. Знакомство

18. Проницательность

19. Великий Пи

20. Жизнь на Венере

21. Конец света

22. Зверь, который сожрал Кливленда

23. Ксанаду[60]

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Майкл Чабон
Тайны Питтсбурга

Посвящается Лолли

Каждый из нас украл у жизни свою долю удивительного сокровища дней и ночей.

X. Л. Борхес

1. Лифт идет вверх

Как-то в начале лета я обедал со своим отцом-гангстером, который в тот выходной как раз наведался в город по своим таинственным делам. Между нами только что завершился период неприязненного молчания — год, проведенный мной в любви и согласии, под одним кровом с хрупкой эксцентричной девушкой, которая категорически не нравилась отцу, что он и выражал с несвойственным ему пылом. Клер ушла за месяц до теперешней встречи. Ни я, ни мой отец не знали, что делать с нашей вновь обретенной свободой.

— Я сегодня утром видел Ленни Стерна, — сказал отец. — Он спрашивал о тебе. Ты ведь помнишь дядюшку Ленни?

— Конечно помню, — подтвердил я и вспомнил, как сто лет назад дядюшка Ленни жонглировал тремя кусочками сэндвичей в задней комнате своей грошовой мелочной лавочки в Хилл-Дистрикт.

Я нервничал и пил больше, чем ел. Отец аккуратно жевал свой бифштекс. Потом он спросил меня о планах на лето. Повинуясь приливу какого-то непонятного, но сильного чувства, я выдал что-то вроде того, что в начале лета буду стоять в холле роскошного тысячеэтажного отеля, где лифтовая площадка в милю длиной и бесконечный ряд обезьян-портье в красных ливреях с золотым позументом только ожидает знака, чтобы вознести меня на самый верх… Вверх, вверх, вверх мимо шикарных номеров карточных шулеров, шпионов и старлеток, прямо к причальной мачте цеппелинов на макушке в стиле ар деко, где они держат огромный дирижабль, величественно покачивающийся на свежем ветру. На пути к сверкающему шпилю я буду носить галстуки, много галстуков, и куплю пять-шесть сорокапяток, шедевры музыкального гения, и, возможно, чаще, чем следует, стану натыкаться взглядом на бугристые спинки долек лимона на дне бокала. Я заявил, что предвкушаю праздное времяпрепровождение с мятущимися женщинами.

Отец ответил, что я слишком взвинчен, что общение с Клер не лучшим образом сказалось на моей речи, но что-то в выражении его лица навело меня на мысль, что он все понял. Тем же вечером он вылетел обратно в Вашингтон. На следующее утро я впервые за несколько лет заглянул в газеты, интересуясь последствиями его визита. Разумеется, я ничего не нашел. Не такой он был гангстер.

Клер съехала тринадцатого апреля, забрав с собой всего Джонни Митчелла и полную аудиоверсию диалогов из «Ромео и Джульетты» Дзеффирелли — четыре кассеты, содержание которых она знала наизусть. На пути к финалу драмы «Арт и Клер», не оставлявшему места для секса и разговоров, я довел до нее мнение отца, считавшего, что моя подруга страдает ранним слабоумием. Отец всегда имел на меня сильное влияние, и я ему поверил. Позже я рассказывал людям, что жил с сумасшедшей и на всю жизнь наелся «Ромео и Джульеттой».

Последний семестр в колледже перетек в затяжную неделю экзаменов и пьяных откровений с профессорами, по которым я точно не собирался скучать. Тем не менее я пожимал им руки и покупал пиво. Последняя экзаменационная работа о письмах Фрейда к Вильгельму Флису[1] заставила меня нанести прощальный визит в библиотеку, мертвое сердце моей альма-матер. В его белых молчаливых недрах я проводил каждое свободное воскресенье, пытаясь познать ускользающую от меня тайную радость изучения экономики, грустной и циничной дисциплины, выбранной мною в качестве профилирующей.

Итак, однажды в начале июня я завернул за угол бетонного здания, за которым начинались мраморные ступени библиотеки. Проходя вдоль коричневатых окон цокольного этажа, я посматривал на свое отражение, критически изучая собственную походку, кожаные туфли, взлохмаченные волосы. Внезапно я ощутил чувство вины, потому что за обедом отец, психолог-любитель, назвал меня «искренне самовлюбленным типом» и признался, что беспокоится, как бы мое развитие не остановилось навечно на периоде полового созревания. Я отвернулся.

Семестр официально считался законченным, и в это время в здании было мало студентов. Возле стойки библиотекаря маячило несколько небритых лиц с красными глазами, бессмысленно устремленными на коричневое солнце за дымчатыми стеклами окон. Я громко протопал по кафельному полу. Пока я вызывал лифт, чтобы попасть в отдел, где хранились работы Фрейда, на меня посмотрела девушка. Она возникла в окне; в волосах у нее была лента цвета морской волны. Окно это в дальнем конце коридора, где я ожидал лифта, было забрано решеткой, как в банке. В одной руке девушка держала книгу, в другой — кусок тонкого провода. Мы секунды три смотрели друг на друга, а потом я отвернулся и увидел, что загорелась стрелка, обозначающая движение вверх. К шее моей горячей волной прилила кровь, мышцы напряглись. Шагнув в кабину лифта, я четко услышал, как она сказала три странных слова кому-то невидимому рядом с ней, за прутьями решетки.

— Это он, Сэнди, — произнесла она.

Я точно слышал.

Письма Фрейда к Флису придают особую важность некой почти космической связи между носом человека и его сексуальным здоровьем. Так что работа захватила меня, я писал и писал, прерываясь только для того, чтобы попить из журчащего фонтанчика или просто поднять глаза от своего любопытного опуса. Ближе к обеду я заметил, что на меня поверх книги поглядывает какой-то парень. Обложку с испанским названием украшало изображение окровавленного ножа, женщины в мантилье и полуголого смуглого верзилы. Я улыбнулся и приподнял бровь, скептически оценивая его выбор литературы. Похоже, парень смотрел на меня уже давно, но я решил, что на сегодня с меня достаточно обменов взглядами, учитывая тот волнующий немой диалог с девушкой, и снова вернулся к носу — средоточию и отправной точке всех человеческих страстей.

Когда я отложил карандаш, было почти восемь. Я встал с привычным тихим вздохом и подошел к одному из узких высоких окон, которые выходили на городскую площадь. Сквозь дымчатое стекло небо казалось беловато-коричневым. Внизу бежали шумные стайки детей, явно куда-то направляясь. Это навело меня на мысль, что неплохо бы пойти поесть. Откуда-то издалека, с левой стороны здания, исходил странный мигающий свет. Я собрал книги, записи и только тогда заметил, что любитель второсортной испаноязычной литературы уже ушел. Там, где он сидел, осталась маленькая жестянка из-под ананасового сока и фигурка оригами, напоминавшая собаку и саксофон одновременно.

Спускаясь на лифте, я подумал о девушке за решетчатым окном, но на первом этаже уже никого не было. Окно закрывали деревянные жалюзи. За столом на выходе сидел взъерошенный субъект, который даже не посмотрел на меня, когда звякнул детектор пропускных ворот, — просто махнул рукой, приказывая выметаться.

Я стоял, наслаждаясь свежим воздухом и покуривая хорошую сигарету, когда до меня донесся громкий, трескучий звук голосов из полицейской рации. Я снова увидел слева мигающий свет. Вокруг были люди, идущие по своим делам и любопытствующие. Я тоже решил подойти поближе.

Эпицентром всего была девушка. Она стояла, слегка наклонив вперед голову, и что-то шептала. Слева от нее силился подняться с земли полицейский с располосованной физиономией. Он встал на колени и попробовал вскочить на ноги, жестами угрожая — не слишком убедительно, надо сказать, — молодому здоровяку. Справа от девушки, на другой стороне импровизированной арены, образованной кольцом любопытных, другой полицейский пытался надеть наручники на второго громилу, который на чем свет стоит ругал полицейских, девушку, своего разъяренного близнеца, топтавшегося прямо перед ним, и всех, кто наблюдал эту сцену.

— Отпусти, скотина! — рычал он. — Ты, сука, и ты, сволочь, и вы, кретины, — я вас всех поубиваю! Отпусти меня!

Он был огромен и мускулист, поэтому легко избавился от полицейского коротким рывком назад, который обрушил субтильного копа в голубом на мостовую. Близнецы надвигались друг на друга, пока не замерли на расстоянии вытянутой руки от девушки. Я присмотрелся к ней. Это была стройная блондинка — зеленые глаза, маленький носик, невыразительное личико сельской жительницы. На ней была цветастая юбочка. Девушка смотрела себе под ноги, на мостовую. Ее тонкие лодыжки подрагивали — девицу шатало на десятисантиметровых шпильках. Беззвучно шевелились губы. Полицейские (теперь уже оба на ногах) вытащили из петель дубинки. Потом наступила странная пауза, как будто и копы, и могучие близнецы ожидали от девушки тайного сигнала, чтобы перейти к решительным действиям. Внезапно стало темно и холодно. Издалека несся, набирая силу, угрожающий вой сирены. Девушка подняла глаза, прислушалась, потом повернулась к парню, который только что освободился от хватки полицейского. И бросилась на его необъятную грудь.

— Ларри, — пролепетала она.

Второй детина разжал кулаки, посмотрел на парочку, затем повернулся к нам, растерянный, со слезами на глазах.

— Худо дело, парень, — посочувствовал кто-то из толпы. — Она выбрала Ларри.

— Молодец, Ларри, — добавил другой.

Все было кончено. Люди захлопали. Засуетились помятые полицейские, заскрипели стальные ограждения, Ларри поцеловал свою девушку.

— Еще одно сердце разбито в Питтсбурге, — произнес голос рядом со мной. Это был любитель легкого испанского чтива.

— Ну да, — согласился я. — Точно. На Форбс-авеню что ни квартал, то драма.

Мы вдвоем покинули поле боя, влившись в общее шумное отступление зевак, которым неинтересно было наблюдать за последовавшей процедурой ареста.

— Ты когда подошел? — спросил он. В его тоне явно сквозил сарказм, и в то же время мне показалось, что он явно под впечатлением, даже потрясен увиденным. У него были короткие светлые волосы, блеклые глаза и дневная щетина на скулах, которая придавала его мальчишескому лицу налет взрослой запущенности.

— Как раз вовремя, — ответил я.

Он хохотнул — один идеальный смешок.

— С ума сойти, — продолжал я. — Нет, ты видел? Я никогда не понимал, как люди могут быть такими откровенными прямо здесь, на улице, на глазах у публики.

— Некоторые умеют развлекаться, — изрек он.

Впервые услышав эту фразу из уст Артура Леконта, я проникся ощущением, что она служила ему слоганом. В его голосе слышались раскатистые дикторские интонации, когда он ее произносил.

Мы представились, пожали друг другу руки, отметив тот факт, что оба носим имя Артур. Встреча с тезкой — один из самых деликатных сюрпризов.

— Но меня все зовут Арт, — уточнил я.

— А меня все зовут Артур, — ухмыльнулся он.

На Форбс-авеню Артур стал поворачивать налево, чуть оглядываясь направо, на меня. Его правое плечо не поспевало за левым, будто бы он ждал, что я последую за ним, или был готов схватить меня за рукав и потащить за собой. Белая вечерняя рубашка экстравагантного старомодного покроя, свободно спадавшая на джинсы, выглядела великолепно даже в сумерках. Он остановился и, казалось, от нетерпения готов был притопнуть.

У меня не возникло и тени сомнения, что он гей и намерен воспользоваться случайной встречей на улице, чтобы продолжить начатое в библиотеке. Скорее всего, он принял меня за гомосексуалиста. Что ж, не он первый…

— А куда ты собирался до того, как натолкнулся на Джулиуса и Джима перед библиотекой? — спросил он.

— Джулиуса и Ларри, — поправил я. — Ну, я должен поужинать с другом, в смысле с бывшей подружкой. — Я сделал ударение на слове «подружка», бросив его в лицо новому знакомцу.

Он развернулся, подошел ко мне, протянул руку, и я пожал ее во второй раз.

— Ну что ж, — не смутился он. — Я работаю в библиотеке. На выдаче книг. Буду рад, если ты ко мне как-нибудь заглянешь. — Он говорил сухо, с неожиданной учтивостью.

— Конечно зайду, — ответил я и тут же подумал о Клер и ужине, который она могла бы для меня приготовить, не будь все, от начала до конца, выдумкой чистой воды. Вот если бы Клер не выворачивало наизнанку при одном только взгляде на меня…

— Во сколько ты должен быть у своей подруги? — поинтересовался Артур, будто бы мы не пожали руки, готовясь расстаться.

— В половине девятого, — соврал я.

— А она живет далеко отсюда?

— Возле Карнеги-Меллон.

— Что ж, сейчас еще нет восьми. Почему бы нам не выпить пива? Она не будет возражать. Она ведь твоя бывшая подружка? — Он сделал упор на слове «бывшая».

Мне пришлось выбирать между кружкой пива в компании гомика и глупыми отговорками вроде: «Вообще-то я должен быть у нее в восемь пятнадцать» или «Ну, я не знаю…». Рядом с ним я не захотел выглядеть глупым или нерешительным. Нельзя сказать, чтобы я боялся гомосексуалистов или имел что-либо против них. Читая некоторые книги, написанные геями, я даже находил удовольствие в весомости и какой-то немыслимой трепетности их мыслей. Я восхищался их умением одеваться и остроумием, которые им служили оружием. Я лишь испытывал настойчивое желание избежать, как говорится, недоразумения. И все же разве этим утром на Уорд-стрит, наблюдая за процессией облаченных в красные одежды, смеющихся и пританцовывающих африканок, с лицами в насечках и огромными грудями, я, в который уже раз, не почувствовал острого презрения к себе за неспособность рисковать, искать и находить, встревать в неожиданные, невозможные ситуации, в недоразумения, по сути? Итак, пожав плечами с известной долей фатализма, я пошел выпить пива.

2. Свободный атом

Мой отец, респектабельный, розовощекий красавец, часто представлялся профессиональным игроком в гольф и художником-любителем. Истинный род его занятий оставался для меня тайной до тринадцати лет, когда тайна эта была доверена мне вместе с правом читать из Торы. Мне всегда нравились его акварели, оранжевые, прозрачные, приводящие на память Аризону. Но его карикатуры нравились мне гораздо больше. Он никогда не рисовал их по моей просьбе, даже если я умолял со слезами. Они появлялись только в минуты волшебного, капризного вдохновения, когда его охватывало непреодолимое желание набросать мелом на доске в моей спальне семицветного клоуна в шляпе.

Его передвижения по дому, обозначенные запахом сигарного дыма и скрипом мебели, которой он вверял вес своего гангстерского тела, всегда были для меня тайной и источником фантазий по ночам, когда мы оба страдали бессонницей, семейным недугом. Я отказывался принять тот факт, что он в силу возраста волен разгуливать по дому, рисовать, читать книги, смотреть телевизор, в то время как мне приходится ерзать в кровати, метаться, истязая себя напрасными попытками уснуть. Бывало, по воскресеньям, спускаясь вниз спозаранку, я обнаруживал, что отец уже дочитал увесистую «Пост» и делает приседания на крыльце, бодрствуя двадцать девятый или тридцатый час своих суток.

Еще до бар-мицвы[2] я был уверен, что отец с его удивительной, но редко обнаруживаемой мощью ума и тела вполне способен иметь какую-то тайную личность. Я понимал, что эта тайная личность, должно быть, и есть мой отец. Сотни раз в бесплодных попытках найти разноцветный костюм супергероя (или суперзлодея) я обыскивал его шкафы, подвал, шарил под мебелью, рылся в багажнике автомобиля. Он догадывался о моих подозрениях и время от времени подкреплял их — показывал, что может вести машину, не касаясь руля руками, или молниеносным движением трех пальцев ловил муху, а то и шмеля в полете, или забивал в стену гвозди голым кулаком.

Позже он рассказывал, что собирался открыть мне правду о своей работе в день похорон моей матери, за шесть месяцев до моего тринадцатого дня рождения. Но его брат, мой дядя Сэмми Вайнер, по прозвищу Рыжий, убедил его придерживаться первоначального намерения и дождаться того времени, когда я впервые надену талес.[3] Поэтому, вместо того чтобы открыть мне правду о своих занятиях в то солнечное, но неуютное субботнее утро, когда мы сидели друг против друга за кухонным столом, на котором стояла одинокая сахарница, он мягко рассказал мне, что мать погибла в автомобильной катастрофе. Я помню, как смотрел на пурпурные цветы, которыми была разрисована сахарница. Сами похороны я почти не помню. На следующее утро, когда я, как обычно, попросил у отца страничку с комиксами и спортивным обозрением из утренней газеты, лицо его приняло странное выражение, он отвернулся.

— Сегодня газет не было, — сказал отец.

А ночью к нам переехал Марти. Он часто бывал у нас и раньше, жил какое-то время. Мне Марти нравился. Он знал стихотворение о Кристи Мэтьюсоне,[4] которое читал наизусть столько раз, сколько я просил. А однажды мельком я увидел у него под пиджаком, под левой подмышкой, пистолет. Он был худощав, невысок ростом и всегда носил галстук и шляпу.

С тех пор Марти жил с нами. По утрам он возил меня в школу, а иногда мы отправлялись на неожиданные каникулы в Оушн-Сити, и тогда мне и вовсе не приходилось посещать занятия. Прошло много времени, прежде чем я узнал, при каких обстоятельствах из нашей жизни исчезла моя поющая мать. Должно быть, я чувствовал, что меня обманывают, потому что никогда не задавал вопросов и не упоминал о ней в разговорах.

Когда после бар-мицвы отец впервые открыл мне правду о своей профессии, я с энтузиазмом заявил, что хочу пойти по его стопам. Он нахмурился. Отец уже давно решил купить мне образование и право «не марать руки». Он первым из Бехштейнов получил ученую степень, но был втянут в дела «семьи» неожиданной смертью его дяди, который считался важной фигурой в клане Маджио из Балтимора, и теми возможностями, что открывались в бизнесе перед молодым человеком, обладающим степенью.

Он жестко, почти сердито отчитал меня. Долгие годы я довольствовался одними догадками, и теперь, когда я наконец узнал, чем именно занимается мой отец, он лишил меня возможности им восхищаться. Я увидел, что мое желание ему подражать вызвало у него гневный стыд, и связал этот стыд с наступлением зрелости, которая, казалось, отделила меня сразу от обоих родителей, от каждого по-разному. С того дня у меня не возникало ни малейшего желания поделиться отцовским секретом с друзьями. Более того, я изо всех сил старался держать его в тайне.

На смену первым тринадцати годам жизни, наполненным восторженным, неуемным, стыдливым и бессловесным любопытством, пришли шесть месяцев крушения надежд и разочарования. Они укрепили меня во мнении, что всякий новый друг непременно скрывает какую-то страшную тайну и в один прекрасный день обязательно ее мне откроет. Оставалось лишь ждать, сохраняя благоговейное молчание.

Повстречав Артура Леконта, я сразу же приготовился к откровениям. В голове моей роились сотни вопросов о гомосексуализме, которые я не задал. Мне хотелось знать, как Артур понял, что он голубой, и сомневался ли когда-нибудь в своем выборе. Меня это очень занимало, но я молчал, пил пиво, в довольно приличных количествах, и ждал.

Пятью секундами позже я осознал, что мы стоим на шумном перекрестке в окружении индейцев-могавков и чернокожих, жующих сосиски, а не торчим за столом в баре перед вонючими пепельницами и пустым пивным кувшином. Возле нас притормозила, просигналив, зеленая «ауди» с откидным верхом. За рулем сидел араб.

— Мохаммед, да?

— Привет, Мохаммед! — крикнул Артур, обегая вокруг машины и ныряя в красное нутро машины на пассажирское сиденье.

— Привет, Мохаммед, — промямлил я, все еще стоя на тротуаре. Я выпил слишком много и слишком быстро, чтобы поспевать за происходящим. Все казалось чересчур стремительным, шумным и ярко освещенным.

— Ну давай! — проорали белая и черная головы.

Я вспомнил, что мы собирались на вечеринку.

— Давай садись, козел! — подначил кто-то позади меня.

— Артур, у меня с собой был рюкзак? — спросил я.

— Что? — гаркнул он.

— Ну, рюкзак! — бросил я на бегу, торопясь обратно в бар.

Там было темно и тихо. Я бросил взгляд на тускло мерцающий телеэкран над лысой головой бармена — транслировали матч «Пиратов», цвета были ужасны, — нырнул в кабинку, где мы сидели, и схватил свой рюкзак. В полумраке мне стало легче, и я остановился, внезапно осознав, что у меня сбилось дыхание.

— Это мой рюкзак, — пояснил я официанткам, которые жевали жвачку и потягивали кофе за столиком возле сломанного музыкального автомата.

— Ну да, как же, — откликнулись они. Во всей нашей страны, населенной равнодушным народом, не найдешь таких безразличных ко всему официанток, как в Питтсбурге.

Выскочив на улицу, я внезапно увидел происходящее в ясном свете: Зигмунд Фрейд, который потчевал свою носовую перегородку кокаином; нарастающая сумятица последнего получаса; томящаяся на перекрестке «ауди», которой не терпится рвануть с места; взрывоопасное лето. На пьяную голову все это показалось мне идеальным и правильным, на полсекунды.

Я подошел к машине.

— Садись, садись! — торопили меня.

Между спинками ковшеобразных сидений и крышкой багажника оставалось сводное пространство, но в него влез бы разве что тостер.

— Залезай и устраивайся! — велел Мохаммед, оборачиваясь, чтобы ослепить меня киношной красотой шоколадного лица. — Артур, скажи ему, чтобы сел на чемодан. — Он говорил с французским акцентом.

— На чемодан? — Я зашвырнул внутрь рюкзак. — Я тут не помещусь!

— На багажник. Он называет его чемоданом, — растолковал с улыбкой Артур. Улыбка у Леконта была жесткая, саркастическая, и появлялась она на лице нечасто — в основном когда он хотел убедить собеседника в чем-либо или высмеять либо добивался того и другого сразу. Иногда она служила суровым предупреждением (обычно запоздалым): у Леконта планы на ваш счет. Этакое ложное ободрение, оскал, с каким Монтрезор смотрел на Фортунато, сжимая в кармане мастерок.[5] — Тебе придется сесть на багажник, в том месте, куда складывается крыша.

И я, обычно такой впечатлительный и осторожный, так и сделал.

Мы влились в плотный, как всегда субботним вечером, поток машин на Форбс-авеню. Случай, свидетелем которого я был совсем недавно, или мерцание близких ярко-красных габаритных огней вокруг навели меня на мысли о полиции.

— А мне разве можно так сидеть? — Звук моего голоса был поглощен вакуумом, образующимся за быстро движущимся автомобилем.

Артур обернулся. Ветер сдул волосы ему на лицо, зажженная им сигарета рассыпала яркие искры, как бенгальский огонь.

— Нет! — прокричал он. — Так что смотри не выпади! У Мохаммеда и так полно штрафных талонов!

Люди в машинах, поравнявшихся с «ауди», качали головами и одаривали меня такими же взглядами, которыми я сам частенько мерил подвыпивших молодцов за рулем скоростных тачек. Я решил не думать о них, что оказалось не так уж сложно. Я просто обратил лицо навстречу ветру и текущей перед глазами реке уличных огней. Постепенно поддавшись действию пяти кружек пива, опрокинутых одна за другой, я уже не мог воспринимать ничего, кроме скорости, которую уверенно развил Мохаммед, и визга шин на асфальтово-щебеночном покрытии, таком пахучем и близком. Потом ветер стих, когда мы остановились на красный свет у Крейг-стрит.

Я вытащил сигарету и прикурил, пользуясь тем, что все вокруг замерло. Артур снова обернулся и, похоже, был слегка удивлен тем, что я не бледен, не блюю и в сознании.

— Слушай, Артур! — позвал я.

— Что?

— Ты ведь работаешь в библиотеке, так?

— Так.

— Что за девушка сидит за окном с решеткой?

— Какая девушка?

— Рядом с площадкой перед лифтом на первом этаже есть окно. В окне решетка. За решеткой сидит девушка.

— Это наверняка Флокс.

— Флокс? Ее зовут Флокс? Разве бывают девушки с таким именем?

— Она чокнутая, — объявил Артур со смесью презрения и восторга. Потом глаза его расширились, будто ему на ум пришла неожиданная мысль. — Она панк, — медленно проговорил он. — Ее еще называют Мау-Мау.

— Мау-Мау, — повторил я.

Когда сменился сигнал светофора, Мохаммед резко повернул налево, включив поворотник уже на исходе маневра.

— Что ты делаешь, Момо? — удивился Артур.

— Момо? — переспросил я.

— Вот черт! Мы же едем к Рири! — выпалил Мохаммед. Казалось, он только теперь вспомнил, что их путешествие имело некую конкретную цель.

— Момо, — повторил я снова. — К Рири.

— Тебе надо было ехать прямо по Форбс, Момо, — изрек Артур, засмеявшись моим словам. — Дом Рири стоит прямо на Форбс-авеню.

— Ладно, да. Я знаю. Заткнись! — рявкнул Мохаммед.

Он развернулся прямо на Крейг-стрит, которая по счастливой случайности оказалась абсолютно пустой, и рванул снова на авеню, так что колеса взвизгнули. Несмотря на ветер и скорость не меньше ста километров в час, его черные волосы лежали неподвижными лоснящимися волнами, словно были сделаны из папье-маше и залиты лаком. Меня снова окутало облако блаженного оцепенения. Я выкинул сигарету и вернулся в исходное положение, вцепившись в хромированное отделение для багажа позади меня, вбирая воздух большими порциями, наподобие реактивного двигателя.

Дом Рири оказался громадиной в стиле тюдор, стоявшей недалеко от студенческого городка Чатем-колледжа. Пока мы катили по подъездной дорожке к парадной двери, Артур поведал мне, что в этом колледже овдовевший отец Рири преподает фарси — время от времени, потому что часто берет годичные отпуска, как теперь, например. Свет из окон особняка заливал всю окружавшую его необозримых размеров лужайку, а грохот музыки заставлял содрогаться целый квартал.

— В общем-то мы рады, что ты поехал с нами, — сообщил Мохаммед, пожимая мне руку с довольно безразличным видом. После этих слов он исчез в объятом пульсацией тяжелых ритмов холле.

— Ну спасибо, — ответил я.

— Как мило, что твоя подружка оказалась такой понимающей особой, — заметил Артур, пряча улыбку.

Я изобразил звонок с извинениями Клер, объясняя гудку в трубке, что появились кое-какие дела и я не смогу прийти на ужин. О, конечно, мне очень жаль, что по моей вине не состоится встреча, к которой она столько готовилась. Последние слова вполне могли быть чистой правдой.

— Ха-ха. Да. Откуда Мохаммед родом?

— Из Ливана, — сказал Артур.

К нам подошла миловидная женщина в саронге. На ее лице читалась радость, а руки были раскинуты для сердечных объятий.

— Момо! Артур! — воскликнула она. На веках ее больших карих глаз мерцали золотые блестки поверх теней трех смешанных оттенков. В волосы она вплела разные цветные вещицы: лаковые палочки, перья, кусочки ткани.

Я переминался у открытой двери и, сохраняя на лице терпеливую, широкую улыбку, наблюдал за обменом объятиями. Момо вскрикнул, ругнулся по-французски и припустил в глубь дома. Его лицо неожиданно приобрело жесткое выражение хищника, напавшего на след жертвы, за которой он охотился уже многие годы. Встречавшая нас женщина — я посчитал ее той самой Рири — имела роскошные плечи; не стесненные одеждой, они плавно перетекали в колышущийся бюст, обернутый цветастой тканью. Как и большинство иранских женщин, она обладала особенной, орлиной красотой, хищной, крючковатой и сумрачной, выделяющей глаза. Расцеловав обоих молодых людей, она протянула мне красивую руку жестом хозяйки дома.

— Рири, это мой друг Арт, — представил Артур.

— Очень приятно! — сказал я.

— Боже, ему приятно! — произнесла Рири. — Какой вежливый! Артур, твои друзья такие вежливые! Входите! Все уже собрались! Все уже пьяны, но по-прежнему вежливы! Вы почувствуете себя как дома! Проходите в гостиную!

Она развернулась и пошла в гостиную, большую комнату, убранную красными портьерами, которая заслуживала своего названия. Там было множество ваз и пьющих людей, а еще в гостиной стоял великолепный рояль.

— Неужели это так очевидно? — прошептал я Артуру на ухо, стараясь, однако, держать дистанцию.

— Ты о своей вежливости? — Он рассмеялся. — Да, это постыдно очевидный факт. Ты корчишь из себя прекрасно воспитанного идиота.

— Ну, тогда пора становиться грубияном, — провозгласил я. — Здесь есть бар?

— Подожди, — остановил он, схватив меня за локоть. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем?

Он провел меня сквозь лабиринт из людей, в большинстве своем иностранцев, с бокалами в руках, куривших сигареты разнообразных марок. Кто-то прервал громкую беседу и обернулся, чтобы поприветствовать Артура, который обратился ко всем сразу с элегантным, кратким и довольно сдержанным «привет!». Казалось, его все любили или, по крайней мере, уважали. Когда он проходил мимо, многие пытались вовлечь его в беседу.

— Куда ты меня ведешь? — спросил я, стараясь не выглядеть глупо.

— Знакомиться с Джейн.

— О, замечательно. И кто она такая?

— Подруга Кливленда. По-моему, она здесь. Одну минуту. Постой здесь, хорошо? Извини, я сейчас вернусь. Прости, но я вижу кое-кого, — бросил Артур, отпустил мою руку и исчез.

Я стоял и осматривался, с любопытством разглядывая красивых молодых людей со всех концов света. Артур оставил меня в углу гостиной, рядом с предметом обстановки, напоминавшим башню. Я немедленно привалился к нему и приложил горячую щеку, чтобы немного ее остудить. В гостиной собралось немало людей, чья кожа отливала всеми оттенками коричневого: иранцы, арабы, перуанцы, кувейтцы, гватемальцы, индийцы, жители Северной Африки, курды и многие другие. Белые женщины на их фоне казались украшением из бледных кружев. Я видел молодых людей в причудливых головных уборах и рубашках от Лакоста или плохо сидящих костюмах из габардина. Они смеялись и пожирали глазами женщин. Артур учился в университете на том факультете, куда состоятельные и невероятно удачливые люди со всего мира отправляли учиться своих детей. Их наставляли тому, как ворочать несметными капиталами международных фондов и решать проблемы родной страны. Когда я спросил Артура, чем тот собирается заниматься в будущем, он ответил: «Дипломатией».

— Я хожу на эти вечеринки для практики, — признался он. — Тут есть свои фракции, союзы, тайны, долги, игрища. Разумеется, я имею в виду сексуальные игрища. И все они ощущают себя иранцами, бразильцами — кем там еще? Только я не считаю себя американцем. Я — атом. Я перемещаюсь повсюду, как наемник. Нет, не наемник, а агент, преследующий собственные интересы, свободный атом. Кажется, это что-то из химии, да? Я всегда нахожусь на наружной орбите, вне всего, что происходит с молекулами.

— По-моему, ты что-то напутал, — усомнился я. — Я уже не помню, что такое свободный атом, но, похоже, ты все это придумал.

Гостиная была шумной, прокуренной, многолюдной и пышной. После падения шаха отец Рири вывез самолетами из страны приличное количество ковров и скульптур, и эта мрачноватая роскошь придавала званым вечерам его дочери темный, утонченный и какой-то разнузданный оттенок. Я заглянул за стеклянные дверцы шкафа, к которому прислонился. На полках были разложены кинжалы и яйца всевозможных видов. Яйца — размером с те, что кладут эму, — сплошь покрывали роспись и драгоценные камни. Крохотные навесные дверцы, врезанные в скорлупу, открывали взгляду миниатюрные сцены изысканной персидской любви, которая требовала поистине акробатической ловкости. Резчик акцентировал конечности и гениталии причудливо сплетенных фигурок, особенно не прорабатывая лица; в их выражениях читалось что-то коровье, характерное для азиатского эротического искусства и составляющее странный контраст со страстной агонией слитых тел. У кинжалов были видны только рукоятки, лезвия же прятались в фантастически красивых ножнах из синего бархата и разноцветной кожи. То тут, то там на полках стеклянной витрины попадалась серебряная утварь удивительной работы.

— И как тебе это? — послышался голос Артура. Несмотря на легкость тона, он казался разозленным или, по меньшей мере, озабоченным.

— По-моему, отец Рири наживается на торговле женщинами. Вот это вечеринка! — Я попытался придать своему голосу ту дикторскую интонацию, которую недавно подметил у Артура. Затем позволил себе неосторожный вопрос: — Ну как, нашел «кое-кого»?

Он уклонился от ответа в прямом смысле. Спрятал глаза и покраснел, как девица, как Фанни Прайс из «Мэнсфилд-парка».[6] Мне сразу же понравился он, его отстраненная любезность с окружающими, необычная скромность и экзотические вечеринки, на которые он ходил. Желание подружиться с ним охватило меня внезапно и безусловно, и, пока я размышлял, решая, стоит ли все же снова пожимать его руку, мне вспомнились те внезапность и безусловность, с какими в детстве у меня всегда завязывалась дружба с мальчиками. Правда, это было до наступления мучительного периода полового созревания, когда я боялся дружить с мальчиками и, казалось, был не способен дружить с девочками.

— Нет, — наконец сказал он. — «Кое-кого» нашли и заняли до меня. — Он отвернулся и стал смотреть на яркую шумную толпу.

— Извини, — сказал я.

— Брось. Пошли отыщем очаровательную Джейн.

3. Некоторые люди умеют развлекаться

Для того чтобы найти Джейн Беллвезер, которая за время наших поисков обзавелась фамилией и некоторыми расплывчатыми чертами, мы вышли из танцующего караван-сарая и двигались через анфиладу относительно тихих и темных комнат, пока не добрались до кухни, которая была белой. Там горели все лампы, и, как это часто бывает с кухнями во время больших вечеринок, на свет слетелось немало нездорового вида личностей, обладавших серьезным аппетитом к еде и напиткам. Все эти люди разом посмотрели на нас, и мне тут же показалось, что до нашего появления там давно не звучало ни слова.

— О! Привет, Такеши! — сказал Артур одному из двоих бледных японцев, стоявших возле холодильника.

— Артур Леконт! — заорал тот в ответ. Он был уже более чем навеселе. — Это мой друг Итидзо. Он учится в Университете Карнеги-Меллона.

— Привет, Итидзо. Приятно познакомиться.

— Мой друг, — продолжал Такеши еще более громким голосом, — такой заводной! Он говорит, что, если бы я был девушкой, он бы меня трахнул.

Я засмеялся, но Артур на долю секунды замер, всем своим видом выражая искреннее, прекрасное сочувствие, потом кивнул с утонченной, нарочитой вежливостью, с которой общался с окружающими. В том, что касалось манер, он был настоящим гением: они давались ему абсолютно без усилий. Это качество было уникально еще тем, что совершенно не встречалось у людей его возраста. Мне казалось, что Артур с его старомодной, изысканной учтивостью выйдет победителем из любой ситуации, в которой соблаговолит оказаться. В мире, который откровенная прямота сделала скудным и жалким, его рафинированная снисходительность, аристократическое высокомерие и уклончивость были смертельно опасными дарами. Я захотел встать под его знамена, чтобы сделаться хоть немного на него похожим.

— Кто-нибудь из вас знает Джейн Беллвезер? — спросил Артур.

Ни один из этих неотесанных, мрачных, переевших и перепивших типов не ответил утвердительно. Никто на нас не смотрел, и я, склонный к гиперболе в тот гиперболический вечер, вообразил, что никто из них словно бы не может вынести присутствия Артура или меня в его чудесной компании. Мы — в поисках предположительно великолепной Джейн Беллвезер — ослепляли их своим цветущим здоровьем и силой духа.

— Посмотрите в патио, — предложил наконец какой-то араб, набивший рот белым мясом креветок. — Там тьма народу спортом занимается.

Мы вышли на желтоватый свет заднего двора, старый добрый желтый свет фонаря-репеллента, распугивающего насекомых, что озаряет задние дворы, притягивая мохнатых мотыльков, уже которое лето подряд. Нам сказали неправду: хотя народу на темном газоне фланировало немало, спортом там занимался только один человек. Все остальные, в легких свитерах, прогуливались с бокалами, потягивая выпивку. На газоне играла в гольф молодая женщина, а все остальные наблюдали за ней.

— Это Джейн, — сказал Артур.

Стоя в одиночестве посреди огромного двора, на который уже опустились сумерки, она мастерскими ударами посылала невидимые мячи в разные концы поля. Пока мы спускались, стуча каблуками, по деревянным ступеням на мягко шелестящую траву, я наблюдал за ее движениями. Передо мной был воплощенный идеал моего отца: легкий философский наклон головы, сильный ровный замах, четкое, торжественное завершение удара, которое длилось — аристократический штрих — на долю секунды дольше необходимого. Она была высокой, стройной, в сумеречном свете ее белые блуза и юбка для игры в гольф выглядели серыми. У девушки было отстраненное от сосредоточенности выражение лица. Удар — и она улыбнулась, встряхнув светлыми волосами. Мы зааплодировали. Она поискала в кармане новый мячик и положила его к метке.

— Ей просто льстят, — сказала какая-то девушка, будто мы нуждались в объяснениях.

— Она прекрасна, — услышал я собственные слова. Кто-то из зрителей обернулся в мою сторону. — Я про то, что у нее прекрасный удар, просто совершенный. Смотрите!

Она снова ударила по мячу, и спустя мгновение послышался далекий звук удара мяча о металл.

— Джейн! — окрикнул Артур.

Она обернулась и опустила поблескивающую клюшку. Желтый свет выхватил ее лицо и безупречную короткую юбку. Девушка приложила руку козырьком ко лбу, пытаясь угадать окликнувшего среди нечетких силуэтов гостей.

— Артур, привет! — Она улыбнулась и пошла к нему по траве.

— Чья, говоришь, она подруга?

Мне ответили сразу несколько человек:

— Кливленда!

Спустя пару минут в одной из относительно тихих комнат вдали от гостиной мы трое сидели на том, что вполне можно было назвать канапе. От Джейн любопытно пахло — пивом, духами, скошенной травой и тем ароматом, который исходит от разгоряченного физическим усилием чистого тела. Артур представил меня как своего нового друга, а я внимательно наблюдал за лицом Джейн — не появится ли на нем хитровато-понимающее выражение? — но ничего подобного не увидел. Тогда я засомневался, правильно ли истолковал интерес Артура к своей персоне, и стал себя упрекать за то, что неверно воспринял проявления простого дружелюбия. После того как мы с Джейн рассказали друг другу, какое поприще выбрали (она, кстати, занималась историей искусств), и пришли к выводу, что ни один из нас не сможет объяснить, почему сделал именно такой выбор, но оба ему рады, разговор коснулся планов на лето.

На этот раз мне хватило ума умолчать об истинных намерениях, которые оставались смутными и в свете последних событий вполне могли включать попытку сблизиться с этой девушкой, с источником волнительных ароматов, которые она испускала. К черту этого Кливленда, кем бы он ни был!

— Я собираюсь перевернуть этот город вверх дном, — заявил я. — Чтобы осенью принять на себя весь груз ответственности взрослого человека. Ну, например, делать карьеру. Отец говорит, что уже приготовил для меня кое-что.

— А чем занимается твой отец? — спросила Джейн.

«О, в основном распоряжается вкладами на счетах в швейцарских банках, на которые стекаются доходы от проституции, рэкета, ростовщичества и контрабанды сигарет…»

— Он финансист, — ответил я.

— Джейн собирается в Нью-Мексико, — сообщил Артур.

— Правда? Когда?

— Завтра, — сказала Джейн.

— Боже! Завтра. Надо же какая жалость!

Артур рассмеялся, без труда расшифровав движение моей головы и близость моего обтянутого джинсой бедра к ее, гладко выбритому, бедру.

— Жалость? — У Джейн был южный акцент. — Совсем не жалость! Я дождаться не могу! Мы с отцом и матерью так давно хотим туда съездить! Мама уже четырнадцать лет берет уроки испанского! А я хочу туда потому, что…

— Джейн хочет туда поехать, — встрял Артур, — потому что стремится к плотскому познанию зуни.[7]

Она зарделась, даже скорее вспыхнула, но голос прозвучал не слишком сердито, будто бы Артур частенько подшучивал над ее любовью к зуни.

— Не стремлюсь я ни к какому плотскому познанию, задница!

— Надо же! — изумился я. — Задница. — По тому, как Джейн смаковала это слово, я догадался, что она нечасто им пользуется. В нем слышалось уважение, признание особых отношений с Артуром, заставившее меня возревновать. Я даже задумался, что должен сделать, чтобы она и меня назвала задницей.

— Я интересуюсь коренными жителями Америки. Понимаешь? Вот и все. И еще мне интересна Джорджия О'Киф.[8] Я хочу увидеть своими глазами ту церковь в Таосе, которую она расписала.

В соседней комнате кто-то заиграл на пианино. Мазурка Шопена плохо сочеталась с тяжелой ритмичной музыкой, которая доносилась из динамиков, разбросанных по всему дому. Потом кто-то из гостей набросился на пианиста с воинственным кличем и шелковой подушкой. Мы засмеялись.

— Некоторые люди умеют развлекаться, — произнесла Джейн, подтверждая мою догадку о том, что эта фраза служила в их кругу чем-то вроде девиза. Меня внезапно охватило безумное желание, чтобы она имела отношение и ко мне.

— Да, — согласился Артур и рассказал ей о сцене, свидетелями которой мы стали и благодаря которой познакомились несколькими часами раньше.

— А я видел тебя в библиотеке, — ввернул я. — Что за чтиво на испанском ты там мусолил?

— «La muerte de un maricón»,[9] — ответил он с шутливым поклоном.

— Да? А что это значит? — спросил я.

— Спроси мать Джейн, это она говорит на испанском.

— Сейчас же прекрати трепаться о моей матери! — приказала она. — Захлопни пасть! — Под хмельком Джейн разговаривала как Нэнси Дрю.[10] Я сходил с ума по девушке с любопытным словарным запасом. — Моя мать не ставила Мексику на уши в течение целого года и не подхватывала гепатит, как некоторые.

— И слава богу, — отозвался Артур.

— Да ну! Ты что, действительно там кого-то ставил на уши? — заинтересовался я.

— А как же, — ответил он.

— А этим летом что собираешься делать?

— Жить в доме Джейн и присматривать за их собакой. Приходи ко мне в гости. После отъезда Беллвезеров там будет весело.

Артур и Джейн дошли до описания того, как в закусочной для дальнобойщиков слепая официантка, ощупав дрожащими пятнистыми пальцами лоб и нос Кливленда, признала в нем Октавиана, светящегося инопланетянина, который любил ее несколько лет назад, а потом вернулся в собственный мир, оставив ее слепой и одинокой с удивительно умным и уродливым младенцем на руках.

— С Кливлендом всегда происходит что-нибудь в этом роде, — сказал Артур.

И тут в темную комнату влетел Мохаммед с криками: «Граф! Граф!»

— Граф, — отозвался слегка нахмурившийся Артур.[11]

— Друг мой, — почти искренне говорил Мохаммед. — Мой дорогой друг, мой потрясающий друг, граф Артур! Скажи же мне, что я могу для тебя сделать? И есть ли что-либо на этом свете, чего я для тебя не сделаю, друг мой?

Он пошатывался, на груди его расплылось пятно от виски. Мне показалось, что эти наигранные изъявления дружбы будут восприняты как пьяный бред, но Леконт смотрел на него молча, смотрел в его припухшие глаза, пока взвешенный и хорошо обдуманный ответ силился прорваться сквозь плотно сомкнутые губы.

— Артур! Ты только скажи! Только скажи! Все, что угодно!

— Ты можешь кое-что для меня сделать. Держись подальше от Ричарда.

Только что вокруг звенело и грохотало веселье, и вдруг все замерло. Резкое замечание полыхнуло вспышкой и сошло на нет, схлопнулось в какую-то ослепительно белую долю секунды. Казалось, воздух между Артуром и Момо рассекло со свистом лезвие топора. Артур немедленно покраснел и внешне устыдился того, что позволил себе сказать лишнее.

Рука Мохаммеда, которую тот собирался протянуть Артуру для пожатия, безвольно повисла, будто лишившись мышечной силы. Он с трудом переборол изумление, чему немало помогла хмельная легкость в голове, улыбнулся мне, потом Джейн.

— Джейн, — произнес он. — Скажи ему, что у меня с Ричардом все в порядке, и вообще, у меня все в порядке. А у него нет права собственности на все и всех, как ему кажется. Ты это ему обязательно скажи.

— Пойдем на улицу, — предложила мне Джейн. — Я знаю, как заставить залаять всех собак в округе.

— Ну ладно, — буркнул Мохаммед. — Тогда на этом и закончим. До встречи. — И он отправился в темную безбрежность гостиной, где исчез в густой пульсирующей музыке.

— Артур, а Ричард это… — начал я.

— Давай не будем об этом, — прервал меня он.

Джейн приблизила влажные губы почти к самому моему уху и зашептала, заставив зашевелиться все волоски на моем теле:

— Ричард — двоюродный брат Кливленда.

— Ах Кливленда! — отозвался я. Мне показалось, что вокруг меня Эйфелевой конструкцией все выше и выше воздвигаются переплетения любовных связей. Неужели всех их что-то соединяет? Между Артуром и Ричардом что-то есть? Я посмотрел на Артура. Тот потупился, устремив взгляд в холодную желто-пенистую пластиковую чашу горького сожаления. Волосы занавесили лицо, скрыв от меня его не слишком рельефный профиль и спрятав глаз.

— Тема, — тихо произнесла Джейн мне на ухо, словно расстегивая огромную молнию внутри меня.

Я схватил ее твердую руку:

— Какая тема?

— Смени тему.

— Слушай, Артур, — заговорил я. — Ты мне так и не рассказал о ребенке той официантки. Он правда родился от Кливленда? И так же хорош собой, как отец, с тем же неповторимым чувством юмора?

Мысль о Кливленде оживила и увлекла Артура, и следующие несколько минут я слушал, как безрассудный Кливленд, путешествующий автостопом, добирался к горе Рашмор[12] через массив Блэк-Хиллс в пикапе минера, который удрал в самоволку с полным грузом тринитротолуола и пластиковой взрывчатки. Артур так смеялся, что на глаза его навернулись слезы.

Позже, где-то на излете долгого, тягуче-темного и шумного вечера, я оглянулся, будто впервые за много часов увидев, что происходит вокруг меня.

— Кливленд, — сказал я.

Поле моего зрения и восприятия совершенно расплылось по краям, и эти края сближались с каждым новым глотком выпивки, пока два лица, Джейн и Артура, почему-то пугающе похожие, не заполнили невыносимо отчетливый и узкий центр всего и бормотали, бормотали… Я хотел Джейн, хотел тишины, хотел просто остановиться. Поэтому встал, что само по себе было равносильно подвигу, и вышел на улицу, чтобы трижды шлепнуть себя по щекам.

Кливленд, Кливленд, Кливленд! Они не говорили ни о чем другом, кроме его подвигов. Кливленд съезжает на лошади в бассейн; становится соавтором книги о бейсболе в возрасте тринадцати лет; подбирает проститутку, чтобы отправиться с нею в церковь на венчание кузины; живет на заброшенном чердаке где-то в Филадельфии и возвращается в Питтсбург спустя шесть месяцев абсолютного молчания с парой непристойных татуировок и остроумным полноразмерным научным трудом о тараканах, с которыми он делил жилище.

Мне показалось, что для Артура и Джейн Кливленд воспаряет — или воспарял — столь же высоко над их одинаковыми светловолосыми головами, сколь высоко они парили надо мной. Только что-то случилось, и Кливленд пал — или был на пути к падению, — увлекая их вслед за собой. Прямо этого не было сказано, но в их рассказах сквозила мысль, что великая эпоха, время, когда Артур и Кливленд были вместе и лучше всех, давно и безвозвратно миновало. «Приехали», — подумал я, потому что чувствовал себя дерьмово в первое лето своей взрослой жизни; все было беспросветно и неправильно, а они говорили мне, что я явился слишком поздно и пропустил самое интересное.

Я собирался вернуться в желтый уют заднего двора, но хмель и незнание дома вывели меня сквозь незнакомые комнаты к другому, ярко освещенному, краю огромного газона, ввергнув в состояние «зеленого шока». В воде тихо разговаривала пара пловцов. Юноша мягко уговаривал девушку заняться тем, для чего пришло время. Пришло и, похоже, давно ушло. Я не слышал их слов, но категоричность отказа девушки была ясна и очень знакома. Дальше будет обида, молчание и быстрый плеск воды.

Кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся.

— Привет, — сказал Артур.

— Решил немного проветриться, — сообщил я. — Похоже, слишком долго сидел в духоте. И много пил.

— Ты любишь танцевать? Хотел бы пойти на дискотеку?

Я задумался о том, что он имеет в виду. Мне не очень хотелось идти на танцы, по большей части потому, что я никогда не ходил на танцы. Клер не танцевала. Но в его тоне, да и во всей идее было нечто меня напугавшее.

— Конечно, — ответил я. — Конечно, я люблю танцевать.

— Хорошо. В Ист-Либерти есть клуб. Это недалеко.

— Да?

— Только это гей-клуб.

— О-о…

Видите ли, в старших классах я какое-то время мучился сомнениями насчет своей ориентации. Эти полгода стали болезненным пиком нескольких лет непопулярности среди ровесников и отсутствия подружки. По ночам, ворочаясь в кровати, я пытался спокойно осознать как факт свою гомосексуальность и необходимость с ней смириться. Раздевалка стала для меня пыточной, полной выставленных напоказ мужских гениталий, будто бы упрекавших меня и насмехавшихся над моей неспособностью не смотреть на них. Этот беглый взгляд всегда длился ничтожную долю секунды, но я считал его унизительным проявлением своей извращенности. Разрываясь на части от типичного для четырнадцатилетнего подростка желания, я пытался перевести его на всех знакомых мне мальчиков по очереди, чтобы найти выход своей извращенной, тайной сексуальной озабоченности, которая обрекала меня на разочарование. Все эти попытки без исключения вызывали у меня гнев, если не омерзение.

С появлением Джулии Лефковиц кризису самооценки был положен конец. После Джулии была ее сестра, потом Шарон Хорн, и малышка Роуз Фэгэн, и Дженифер Шеффер. Но я никогда не забуду период глубинных сексуальных сомнений. Время от времени мне встречались потрясающие мужчины, которым удавалось поколебать, правда незначительно, фундаментальные истины, заложенные во мне Джулией Лефковиц, и на миг я задавался вопросом, какая прихоть судьбы привела меня к мысли, что я не гомосексуалист.

Я посмотрел на Артура. На его щеке пробивалась бледная золотистая щетина, яркое розовое пятно проступило на горле. Глаза были ясными, будто бы он и не пил. Во мне шевельнулось странное чувство. Оно потрепыхалось в груди, как черная летучая мышь, случайно залетевшая в дом, напугало меня на какое-то мгновение, а затем исчезло.

— Вряд ли. Я гетеросексуал, Артур. Мне нравятся девушки.

Он улыбнулся своей дипломатичной улыбкой:

— Все так говорят, — и потянулся ко мне, почти коснувшись моих волос. Я отпрянул от его руки. — Ладно, ты — гетеросексуал.

Мне показалось, что я только что прошел или завалил некое испытание.

— Но мы же можем быть друзьями?

— Увидишь, — сказал он, развернулся на каблуках и пошел по направлению к дому.

За этот долгий вечер у Рири даже предметы претерпевали странные превращения: тонкая атласная сумочка девушки стала трофеем, разорванным пополам двумя парнями в приступе ярости. Лампа-репеллент сделалась накопителем крылышек насекомых, осыпаемым ругательствами, и была снесена с места и в запале выброшена прочь. Голубой бассейн, который в начале вечера соответствовал всеобщему представлению о роскошном досуге состоятельных людей, теперь пестрел всеми цветами радуги, включая разнообразные оттенки зелени, и был почти пуст. Я провел весь вечер в сладком, тягучем полумраке, в веселой компании, а моя рубашка оказалась почти снятой еще на полпути к бассейну.

4. Фабрика по Производству Облаков

Самым худшим моим кошмаром был тоскливый сон о том, что я прихожу в какое-то пустое место, где ничего не происходит и все двигается умопомрачительно медленно. Я просыпался уставшим, с размытыми обрывочными воспоминаниями, которые никак не могли служить оправданием навязчивому страху, наполнявшему мой сон. Я помнил низкое гудение электрических часов, бесцельно слоняющуюся гончую-альбиноса, чей-то голос, непрерывно объявляющий через динамики об отправлении какого-то транспорта. В то лето моя работа была как раз похожа на такой сон. Я хотел устроиться в настоящую старомодную книжную лавку, где витает дух настоящей литературы, смешиваясь с дыханием Питтсбурга, которое врывается в открытые двери. Вместо этого я поступил в магазин «Бордуок букс».

«Бордуок» входил в торговую сеть, которая специализировалась на продаже книг по низким ценам. Здесь господствовал стиль супермаркета: гигантомания, кричащие краски, сочетание мрачности и вопиющей безвкусицы, непременно сопутствующее малодоходной торговле. Этот магазин с длинными белыми рядами витрин и огромными, как мегалиты, штабелями уцененных триллеров и самоучителей был организован так, будто его владельцы намеревались продавать колбасный фарш или товары для ухода за лужайками, но недобросовестный оптовик смешал все их планы. Я представлял себе, как хозяева, начинавшие свой бизнес с киоска почтовых открыток и сувениров в каком-нибудь прибрежном городке, в изумлении разводят руками: «Что нам теперь делать со всеми этими чертовыми книгами?» Хорошей книгой им представлялось пухлое издание карманного формата в мягкой, бумажной обложке, которое легко помещается в пляжную сумку и не требует к себе особого внимания.

Серьезная литература была втиснута в крохотную малодоступную нишу между тематическими отделами, посвященными войне и хозяйственным товарам. Из всех работавших в магазине людей, в большинстве своем страдавших избыточным весом и лелеявших мечту стать фельдшерами, я единственный был удивлен тем, что «Бордуок» торгует комментариями серии «Монарх ноутс» к произведениям типа «Тристрама Шенди»,[13] которых здесь не имеется в продаже. Я был обречен проводить летние дни в ошалении от кондиционеров, без единой мысли в голове, томясь в ожидании вечера. Лето начиналось после ужина. Работа меня нисколько не интересовала.

Как-то ранним вечером в начале июня, через несколько дней после вечеринки у Рири, я обнаружил, что истек срок аренды квартиры, в которой я жил с Клер. Я закрыл за собой стеклянную дверь «Бордуок», попрощался с Гилом Фриком, поморщился под натиском одуряющей духоты, которая обрушилась на меня, как только я вышел на улицу, и со всем своим скарбом и пакетом продовольствия на коленях поехал на автобусе в свое новое жилище. Оно находилось на Террасе.

Когда-то много лет назад Терраса считалась весьма фешенебельным районом. Подкова из огромных однотипных кирпичных домов заключала в себе длинный, поросший травой склон. Она еще по-прежнему хранила налет изысканности, привлекавшей сюда семьи со слугами в ливреях. Последнее обстоятельство стало мне известно благодаря тому, что квартирка, где я поселился, — маленькие комнатушки над гаражами, позади главных зданий, — когда-то служила жилищем для гувернантки или шофера. С соседями у меня не нашлось ничего общего: вокруг жили старик, дети и их родители.

Поставив коричневую сумку на пол возле пары коробок с останками моей прошлой жизни, я вышел на улицу, чтобы отдохнуть и покурить. Я стоял на самой верхней из двадцати шести растрескавшихся бетонных ступенек, ведущих к моей двери. Слева простиралась сама Терраса, бегали дети и счастливые шнауцеры. Справа и прямо передо мной располагались лабиринты гимнастических залов и гаражей. Некоторые не имели дверей, и в открытых проемах виднелись лыжи и автомобили. Над всеми гаражами размещались квартиры, похожие на мою. На веревках в окнах сохли ползунки, сквозь сетки на дверях прорывалась музыка всевозможных стилей. Жара была самым значительным событием дня. Из-за вечернего солнцепека скрипели и постанывали многочисленные машины и нагрелся металлический поручень. Теплый ветер нес кухонные ароматы и птичьи трели. Он легко коснулся моего вспотевшего лица, и от этого прикосновения у меня по рукам пробежали мурашки. Появилась эрекция. Я засмеялся и терпеливо стал ждать, пока она спадет. Четыре года беззаботной дружбы с Питтсбургом неожиданно превратились в неистовое возбуждение и любовь. Я обхватил плечи руками.

На следующий день у меня был выходной, и я уже знал, как его проведу. Я зашел в Хиллмановскую библиотеку, в майке без рукавов и шикарных солнцезащитных очках, готовый к обеду с Артуром. Летний семестр уже начался, но ко мне это не имело никакого отношения. В библиотеке было довольно много студентов в шортах, старающихся изо всех сил усидеть на своих стульях и понять хоть что-нибудь из того, что они читали. Артур заполнял формуляры заявок на книги в комнате, выходящей в тот же самый коридор, где обитала Девушка за Решеткой, и, для того чтобы к нему попасть, мне пришлось пройти мимо пресловутого зарешеченного окна. Девушка была на месте. Я медленно приблизился, радуясь тому, что обут в мягкие мокасины, а не туфли со скрипом. Она была занята своими книгами, и я сумел хорошенько ее рассмотреть.

Сегодня она была одета во что-то многослойное, красного и белого цветов: футболки, юбки и великое множество платков и браслетов. Ее рыжевато-коричневые волосы были аккуратно уложены на манер сороковых: длинная челка, зачесанная на одну сторону, частично скрывала склоненный профиль. Она выглядела сосредоточенной и не слышала моих шагов. Я проскользнул мимо нее и направился дальше по коридору к отделу, где работал Артур. Я помнил о том, что Артур назвал девицу «панком», но ее манера поведения и аккуратность явно говорили о другом. Она ничем не походила на панка или хотела подчеркнуть эту свою непохожесть традиционной женственностью, непременными розовым лаком для ногтей и ленточками. Я задумался о том, кто же она такая, если не панк.

Артур уже приготовил свой пакет с обедом и, как только я вошел, быстро отметил закладкой то место, которое переписывал.

— Привет, — сказал он. — Ты готов? Видел Флокс?

— Привет. Да, видел. Флокс, ха-ха! Ну и имечко!

— Знаешь, ты ей определенно нравишься. Так что смотри будь осторожнее.

— В каком смысле? Откуда ты знаешь? Что она сказала?

— Ладно, пошли поедим. Я расскажу тебе по дороге. До свидания, Эвелин… Ох, Эвелин, прошу прощения! Это мой друг, Арт Бехштейн. Арт, это — Эвелин Маскьярелли.

Эвелин оказалась одной из его сотрудниц, вернее, начальницей. Хрупкая старушка, которая провела всю свою жизнь в стенах Хиллмановской библиотеки и, как позже рассказал мне Артур, пылала к нему нежной страстью. Я подошел к ней, пожал протянутую руку, ощущая уместность такого официального представления. Оно давало мне возможность самому выбрать, кем и каким я хочу перед ней предстать. И я решил явиться в образе молодого и блестящего интеллектуала, бодрого от солнечных лучей Мира по Ту Сторону Стены и обладающего свободой в любую минуту снова в него вернуться, которой она лишена. После короткого пожатия ее маленькой влажной ручки и демонстрации всех моих роскошных зубов мы вежливо попрощались и ушли.

По пути к выходу мы, разумеется, столкнулись с Флокс, которая пила из фонтанчика в холле. Ей пришлось прижать к груди руку, чтобы вся амуниция, которую она носила на своей шее, не угодила под фонтанную струю, когда она наклонялась.

— Флокс, — произнес Артур чуть насмешливо, — я хотел бы тебя кое с кем познакомить.

Она выпрямилась и повернулась к нам лицом. Ее глаза, едва видимые среди волос и ленточек, показались мне умопомрачительно голубыми. И эти голубые глаза расширились, узрев меня. Я ощутил себя голым из-за своих открытых рук. У нее было продолговатое лицо, гладкая кожа и чистый широкий лоб. Несомненно красивая, она выглядела как-то странно, неправильно. В ней все было слишком: слишком голубые глаза чересчур пристально разглядывали слишком красные колготки, которые были на ней надеты. Казалось, она тщательно изучила секреты создания красоты по-американски, только с какой-то странной точки зрения, откуда-то издалека, а потом старательно их применила для создания своего образа, перестаравшись в деталях. Дебютантка с другой планеты.

— Арт Бехштейн, знакомься, это — Флокс, — тем временем продолжал Артур. — Прошу прощения, Флокс, но я не знаю твоей фамилии. Это мой друг Арт. Он просто замечательный человек, — неожиданно добавил он.

Внезапно под давлением его странной похвалы и ее внимания я почувствовал себя обязанным сделать что-то особенное, но мне этого не хотелось. Наоборот, я желал скрыться в недрах коридора, спрятаться за массивной роговой оправой очков и тяжелым пальто и только потом выйти снова. Но на этот раз — содрогаясь от приступов метеоризма и гротескных тиков.

Флокс так и не произнесла ни слова. Она стояла, опустив руки вдоль тела, чуть согнув их в запястьях и распрямив пальцы. Классическая поза, к которой непременно полагалась сентиментальная мелодия, лучше всего в исполнении струнного оркестра, и комментарий: «Момент, о котором мечтает каждая девушка». Она не сводила с меня глаз в течение еще двух долгих секунд.

— Привет, Арт, — произнесла она наконец. — Никак не могу поверить, что вы знакомы. В смысле, что Артур знает нас обоих. Как поживаешь?

— Замечательно, благодарю. А ты?

— Хорошо. Я… Артур говорил, что ты не местный.

— Правда? — Я посмотрел на Артура, который задумчиво разглядывал свои руки. — Да, я из Вашингтона. Хотя нет, я почти местный. Семья моей матери живет в Ньюкасле, — сказал я. — Мама умерла.

Ответом мне была сочувственная улыбка. Я снова посмотрел на Артура. Он, казалось, весь ушел в созерцание своих идеальных рук.

— Да, это случилось давно. А ты местная?

— А я — важная часть Питтсбурга, — произнесла она и впилась в меня голубыми глазищами. Возникла пауза.

— Так, — вмешался Артур. — Достаточно. — И он взял меня под локоть.

— Э-э… А ты еще… э-э… придешь в библиотеку? В смысле, зайдешь к Артуру? Вы идете на обед?

Артур тут же докторским тоном объяснил характер нашего рандеву, причину моего отсутствия на рабочем месте и потащил меня за собой, сославшись на досадную скоротечность обеденного времени и пообещав Флокс, что она обязательно увидится со мной снова. И мы вышли в ослепительно яркий полдень.

— Ух… — выдохнул я с облегчением. — Ну и странная девица. Какое, говоришь, у нее прозвище?

— Мау-Мау. Только эту кличку она носила, когда была панком. А теперь, как я понимаю, она у нас христианка.

— Я так и думал. Интересно, кем она станет в следующем воплощении?

— Джоан Кроуфорд,[14] — ответил он.

Я ни разу не слышал вразумительного объяснения того, как возник огромный провал, перекрытый в трех местах длинными стальными арочными пролетами, который превратил всю юго-восточную, оклендскую, часть Питтсбурга в настоящую пропасть. Между заносчиво выпяченной территорией Университета Карнеги-Меллона и уродливыми задворками Института Карнеги, маленькими церквушками, расположенными вдоль передней части Парквью и самого парка, раскинулась широкая сухая ложбина. В ней скрывались четыре главные достопримечательности: Потерянный Район, Фабрика по Производству Облаков, рельсы и невероятное количество хлама.

Именно оттуда, с места нашего почти секретного обеда, с верхней точки бетонной лестницы, десятью огромными маршами поднимающейся над дном каменного мешка, я впервые рассмотрел Потерянный Район. Передо мной раскинулись таинственные улочки и два ряда обветшалых зданий. Такую картину можно было наблюдать только сверху, и то если наблюдатель оказывался достаточно внимательным. За четыре года жизни в Питтсбурге я, кажется, пару раз видел это место, но не подозревал о существовании полдюжины древних лестниц, ведущих к нему и разбросанных по всей южной части Окленда. Мне также не приходило в голову, что здесь могут жить люди. Тут была даже школа и бейсбольная площадка; я видел крохотные детские фигурки, подбегающие к базам, на дне Питтсбурга.

Артур выбрал самую верхнюю ступеньку, где солнце грело нам спины и подсушивало листья салата на сэндвичах. Сидя в опасной близости от него возле здания Музея изобразительных искусств, на травянистом дне одной из сотен обрывистых окраин Окленда, я чувствовал себя очень неуютно. Я остро ощущал располагающую к интиму уединенность выбранного им места. Он вполне мог привести меня сюда для того, чтобы снова попытаться обсудить, скажем так, одну весьма деликатную тему. Я решил придерживаться выбранной прежде позиции, но, к сожалению, позиция моя состояла в том, что я был без ума от Артура Леконта. Я хотел быть таким, как он: пить, принимать, отвергать и доминировать. Я хотел его дикой дружбы с Кливлендом, чтобы высоко держать колдовское знамя того лета.

— Странное место они выбрали для жилья, — сказал я, махнув сэндвичем с сыром и ветчиной в сторону Потерянного Района.

— Ты когда-нибудь там был?

— Не-а. А ты?

— Да, конечно. Мы с Кливлендом раньше часто туда ходили. Прогуливали уроки. — И он кивнул в сторону, где, скорее всего, находилась Центральная католическая средняя школа. — Мы спускались туда. — Он показал маршрут рукой в бело-голубом полосатом рукаве. — Мимо музея, к Фабрике по Производству Облаков и вдоль свалки. Там, среди мусора и старых покрышек, раньше росла конопля.

— Какая Фабрика по Производству Облаков?

Он засмеялся, посмотрел на свои руки, потом взглянул вверх, как обычно стараясь избегать моих глаз и слегка краснея. Я никогда не встречал человека, который бы так часто заливался румянцем, а Артур к тому же и так обладал довольно здоровым цветом кожи.

— Ну да. Фабрика по Производству Облаков. Неужели ты сам этого не замечал? Когда идешь через мост Шинли-Парк в Окленд, то обязательно проходишь над Фабрикой по Производству Облаков. Мы раньше часто гадали, что же она производит. И почему из здания, стоящего возле железнодорожных путей, появляются роскошные облака, белые и чистые, как новые бейсбольные мячи. Мы с Кливлендом сбегали из школы, оттягивались, развязывали свои галстуки, а Фабрика партию за партией выпускала свежие, девственно чистые облака.

Я понял, что тысячу раз видел это здание и что оно не могло быть ничем иным, кроме Фабрики по Производству Облаков. Я сказал об этом Артуру, а сам подумал о католической школе и о том, как это похоже на него — попасть в лоно школы ангелом и выйти оттуда развратником.

— А Кливленд тоже католик? — спросил я.

— Нет, он никто, — ответил Артур. — Алкоголик. Хочешь груши?

Я поблагодарил его и взял теплый, крупинчатый ломтик. Постепенно я забыл о декларации моей гетеросексуальности, которая готова была сорваться с языка, и обнаружил, что мне не хочется нарушать ровное течение нашей беседы, время от времени прерываемой ленивыми паузами и звуками пережевывания пищи.

— Когда я познакомлюсь с Кливлендом?

— Он тоже хочет с тобой познакомиться. Я рассказывал ему о тебе. В общем, на этих выходных я устраиваю небольшую вечеринку в доме Беллвезеров. Слушай, Бехштейн, ты так ни разу ко мне и не зашел! Ты обязательно должен прийти с ночевкой.

— Ну-у… — замялся я.

— Мохаммед уже ночевал. Мы нарушили правила. Осквернили брачное ложе Нетти и Эла.

— Да? — промямлил я. — А этого не было предусмотрено в правилах?

— Шутишь? Ты бы видел список, там перечень в двенадцать страниц. Что я должен делать, а чего не должен ни в коем случае. Их кровать вообще стоит вне всяких посягательств.

Такое непосредственное упоминание о том, что он переспал с Мохаммедом, после памятного случая на вечеринке показалось мне столь многозначительным и странным, что я почувствовал облегчение, любопытство, смущение, брезгливость и восторг одновременно. В моем сознании сложились и были отвергнуты восемь или девять различных вопросов, сводившихся к одной-единственной мысли: «Ты спал с Момо?» Вместо этого я произнес:

— Постараюсь прийти на твою вечеринку. А Кливленд будет там?

— Ну, в общем, его имя тоже упомянуто в списке.

— Разрешенного или…

— Запрещенного, категорически. Но мы что-нибудь придумаем.

— А отчего ему нельзя появляться в этом доме?

— Потому что его боятся и презирают везде, где бы он ни появился, — ответил Артур. — Моя мать считает его Воплощением Зла.

— Понятно, — прыснул я.

Он встал, закурил сигарету и кивнул в сторону библиотеки:

— Мне пора возвращаться.

Я пожал его руку, вслух поблагодарил за приятно проведенные полчаса, а молча — за то, что он не испортил дня попытками урвать запретные ласки, и мы расстались возле главного входа в библиотеку. Позже я узнал, что, вернувшись на работу, он пригласил Флокс на свою вечеринку и уверил ее, будто я собираюсь прийти только ради того, чтобы потанцевать с ней.

Я курил и какое-то время обозревал дно Питтсбурга, наблюдая за тем, как крохотные дети играют в бейсбол, микроскопические собаки бросаются на проезжающие мимо машины, а малюсенькая домохозяйка вытряхивает на крыльце ярко-красный лоскут ковра. Неожиданно для себя я поклялся не уменьшаться до их размеров и посвятить всю свою жизнь увеличению собственного масштаба.

5. Захватчики

В половине седьмого во вторник, сырым июньским утром, обещавшим только сухие и безжизненные будни в «Бордуок букс», я принял душ, прислушиваясь к громко орущему в соседском туалете радио, выпил апельсинового сока, пожевал засохшую горбушку с маргарином и стал слоняться по квартире. Все вокруг было по-прежнему заставлено коробками, среди которых я примерял и отбрасывал в сторону бесконечные рубашки, одновременно пытаясь без особого энтузиазма отыскать фотографию яйца, из которого вылупился Годзилла.

Я плохо спал и рано проснулся, но для сони полезно время от времени вставать раньше обычного и спокойно, без суеты начинать свой день. Я пил растворимый кофе и смотрел на капли воды, сбегавшие по москитной сетке. Дождь тихо струился по желобам, натыкался на пачку утренних газет, с тревожным звоном бился о желтый железный торговый автомат, прикованный цепью к фонарному столбу на углу Форбс-авеню и Уайтман. Моя соседка, работавшая медсестрой в психиатрической больнице, отряхивала зонтик и распускала собранные в тугой пучок длинные светлые волосы. Из-за непривычно раннего пробуждения мне показалось, что я очутился в незнакомом уголке города. Это ощущение было сродни тому чувству, которое испытывает бывалый ньюйоркец, поднявшись на вершину статуи Свободы и пытаясь рассмотреть баки для воды на крыше своего дома, когда он понимает с неожиданным восторгом, каким крошечным кажется по сравнению со своим огромным городом.

Я нашел и выбросил неудачно упакованную и смятую фотографию, на которой маленькие фигурки на сером морском побережье окружают вылупившееся из пятнистой скорлупы чудовище. Дождь закончился, а у меня еще оставалось время до того часа, к которому меня хотели видеть в книжном магазине. Я решил не садиться на автобус, а пройтись до Окленда пешком.

Утро выдалось теплым. Туман, закручиваясь завитками, плыл над пахучим асфальтом и покрывал площадку для гольфа, к которой я приближался. Казалось, вокруг флагштока гольф-клуба поднимается и струится старинной выделки лента из хлопчатого волокна. Когда я дошел до ворот парка Шинли, садовники как раз забрались на свои зеленые газонокосилки и тут же наполнили воздух жизнеутверждающими звуками и запахами влажного летнего утра. Перепрыгнув через низкую белую ограду, я, как обычно, проведал крохотные замысловатые граффити, которые две зимы назад ночью, смеясь и вытирая текущий нос, нарисовал вместе с Клер. Я шел вдоль длинного безупречного газона и постепенно оказывался во власти воспоминаний о том, как играл с отцом в гольф. Мне захотелось сойти с травы на дубовый настил, окружавший клуб и само поле.

Касаясь пальцами плетеной изгороди и наблюдая за серебристыми каплями, которые дождь оставил на моих ботинках, я почувствовал прилив острой тоски по отцу. Я произнес слово «папа», вдохнул благоухающий травой воздух и вспомнил, что отец завтра прилетает в Питтсбург. Мы будем обедать, а я крикну: «Лифт едет вверх!» Он покачает головой, оплатит счет и в десятый раз расскажет мне о девушке из семейства Вейцман, брандейсовской стипендиатке,[15] милой, славной и исключительно умненькой.

Поле для гольфа постепенно перешло в парковую зону, опоясывающую территорию Университета Карнеги-Меллона. За парком был мост, овраг и Окленд. На Фабрике по Производству Облаков царило затишье: похоже, сегодня новых облаков не будет. Здание из белого кирпича, две бежевые трубы, таинственные узкие мостики и закрытые двери. Фабрика располагалась у противоположного конца моста, возле подножия холма, на котором стоял Музей Карнеги, совсем рядом с железной дорогой, пролегавшей под мостом. Сложная путаная конструкция из мостков и кабеля, обвивавшего здание, казалось, соединяла музей со всеми его динозаврами и другими ископаемыми и железную дорогу, по которой ночами проносились платформы с автомобилями.

Я шел, рассматривал овраг, лежавший прямо подо мной, и пытался представить себе двух мальчиков в галстуках, бредущих по песку и пинающих камешки и пустые жестянки из-под кока-колы. Они непременно должны были обсуждать важные события своей жизни так, будто добрая ее часть уже позади, но все-таки самое лучшее еще только предстоит. Я не имел ни малейшего представления о том, как выглядел Кливленд, поэтому его образ оставался размытым. Мне казалось, что они «оттягивались», просто болтая о тригонометрии, Джоне Ленноне и об отцах.

У дальнего конца моста я, повинуясь неожиданному импульсу, резко взял вправо и двинулся вниз по бетонной лестнице, которую прежде не замечал и которая заканчивалась у двери из железной сетки, закрытой на висячий замок. Это был вход на Фабрику по Производству Облаков. Оттуда деревянные ступени вели вниз, на песчаное днище оврага. Я пошел по ним, время от времени посматривая на часы: в моем распоряжении оставалось еще около получаса. Спустившись вниз, я стал разглядывать проржавевший красный мост, который нависал прямо над моей головой и отчаянно вибрировал под колесами каждой проезжавшей по нему машины. Я направился вокруг здания Фабрики, стараясь заглянуть внутрь сквозь непрозрачные стекла белых окон.

Наверное, Артуру просто нравилось думать, что Фабрика производит облака, но я должен был узнать, что она собой представляет на самом деле, прежде чем делать вид, что мне это тоже нравится. Пока я не уразумел, имеет ли она отношение к музею или как-то связана с железной дорогой. Удовлетворившись беглым и безрезультатным осмотром ржавых табличек с надписями, которые валялись на земле возле здания и практически с ней сливались, я отправился назад, к лестнице.

Внутри здания что-то зашевелилось и ожило, раздался низкий рокот, который быстро перешел в визг и ритмичный стук. Оказалось, что я вовремя решил отправиться в обратный путь: резкий металлический скрежет невидимых механизмов Фабрики по Производству Облаков выдернул меня из утренней дремы. Поднимаясь по лестнице, я все время смотрел на загадочное здание. Когда я одолевал последние ступени, из огромного клапана вырвался плотный белый поток, который стал расширяться и расти вверх, пока над моей головой не образовалось хрестоматийно-идеальное облако, похожее на белую пушистую овцу. В то же самое время по мосту проехала Флокс. Она выглядела жеманницей на своем велосипеде: за плечами развеваются концы полупрозрачного шарфика, посадка безупречная, лицо, наполовину скрытое солнцезащитными очками, смотрит строго вперед и слегка напряжено, наверное в ожидании того, когда покажется белое здание библиотеки, находящееся чуть впереди. Ее наряд казался безупречным. Я замер, спрятавшись за холодной красной опорой моста, и не шелохнулся, пока облако не начало таять, а Флокс не растворилась в дорожном движении далеко впереди. Я украдкой следил за Флокс. Что-то в ней пугало меня, но тогда я никак не мог понять что.

Войдя в магазин, я сразу же уловил безошибочные признаки того, что в задней комнате полным ходом идет веселье. Гил Фрик, незадавшийся воспитанник йешивы,[16] работавший все выходные, и смертельно скучный зануда студент, который учился на инженера, в одиночестве прикрывали стойку с кассовым аппаратом, что было исключением из правил. Обычно начальство поручало Гилу задания, которые считало слишком унизительными и отупляющими даже для меня и мне подобных, например отлепить ценники с огромных стопок нераспроданных дешевых книг в бумажной обложке или похоронить остатки неразошедшегося тиража автобиографии малоизвестной личности в далеком и мертвецки холодном подвале. Возле спортивного отдела с журналами о реслинге и изданиями для мужчин толкалось человек пятнадцать покупателей, но их головы были заинтересованно повернуты к служебному помещению в конце торгового зала. Кто-то даже смеялся в восторге от того, что там происходило. В зал доносились отголоски воплей, истерический женоподобный смех и даже пение.

— Привет. Гил, — сказал я. — Бог мой! Похоже, в дальнем офисе кто-то от души развлекается. — Следуя примеру Артура, я начал в беседах с людьми вроде Гила Фрика прибегать к идеально правильной и грамотной речи. Мне казалось, что Артур делал это исключительно для того, чтобы отбить у собеседника всякое желание продолжать разговор.

— Да, кто-то развлекается, — ответил он.

Я заметил на его лице несколько небольших синяков и мрачную нашлепку свежей изоленты на очках.

— Неужели тебя втянули в потасовку, Гил?

— Нет, — буркнул он и тут же залился краской.

Я решил не развивать скользкую тему и направился через зал по белому плиточному полу в темных мазках налипшей жвачки к бункерам, набитым ужасными детскими книжками, возле служебного помещения. (Новинки этой недели — «Яйцо по имени Таффи» и «Тысяча и одна смешная шутка. Раскрась, запомни, расскажи!».) Я решил, что нынешнее оживление могло быть только результатом возлияний, хотя для них рановато, либо, что более вероятно, поглощения пяти-шести дюжин пончиков. И то и другое с одинаковым успехом провоцировало приступы скотского веселья, время от времени оживлявшие безжизненные пространства «Бордуок».

На сей раз, похоже, это был совокупный эффект от пончиков и виски. Такой хохот могли издавать только Эд Лавелла, сто сорок килограммов живого веса, и его брат Джои, сто тридцать килограммов. Оба были там, наряженные в платья и туфли на высоком каблуке, и развлекались тем, что делали друг другу искусственное дыхание и массаж сердца.

— Бехштейн! — заорали они, как только я вошел в комнату. — Ну что, педик, не пригласишь на свидание?

Меня покоробило это обращение. Эд и Джои всегда называли меня педиком, но я впервые воспринял этот ярлык серьезно, будто дружба с Артуром могла бросить на меня тень. Я тут же напомнил себе, что братцы имели в виду не гомосексуальность как таковую. Они хотели сказать: ты худой слабак, которого мы легко раздавим своими необъятными задницами или шутя разберем на запчасти. Я засмеялся.

— Ха-ха, — произнес я. — Это что, конкурс «Мисс Пышка» или кастинг на роль в фильме «В джазе только толстяки»?

— Ха-ха, — раздалось со всех концов комнаты.

Кроме двух гигантов, будущих фельдшеров, там околачивались трое непрестанно курящих и что-то жующих молодых женщин, высоко продвинувшихся в сложной иерархии управления «Бордуок», и Родни, высокий тихий чернокожий, отсидевший срок за отказ участвовать во Вьетнамской войне. Сейчас он был на пути к принятию католичества, чтобы стать монахом-траппистом[17] «по примеру Томаса Мертона»,[18] который, как частенько повторял Родни, принял страшную и глупую смерть. Среди прочих присутствовал Кельвин, еще один подающий надежды медик, большой поклонник ножей и стрелкового оружия, и единственный друг Гила среди сотрудников. У меня самого здесь друзей было на одного меньше, чем у Гила. Все эти люди продавали книги в тени Питтсбургского университета.

— Сегодня вечером намечается капустник, — сообщил Эд, вскакивая на ноги. Джои остался лежать на спине. Верхняя часть его туши представляла собой путаницу из лямок бюстгальтера и женских прокладок, заполнявших чашечки, в обрамлении декольте. — Мы тут решили примерить костюмы.

— Парни, костюмы просто великолепны, — оценил я. — Потрясающе. Э, десяти еще нет, не так ли? У меня пока есть время? Прошу прощения, я должен сделать один звонок.

Я вернулся в торговый зал и направился к телефону. Руки мои тряслись. У Беллвезеров было занято. Я попытался понять, что за чувство меня охватило: страх или предвкушение. «В чем дело?» — спрашивал я себя. В задней комнате по-прежнему смеялись, два покупателя отирались возле порога, должно быть, разглядывали пончики. С кем он разговаривает? Что мне сказать, когда он возьмет трубку?

Хотя я западал на девушек и занимался с ними любовью, моя детская неуверенность в себе и слабость, мои страдания в роли «голубого», навязанной мне оскорблениями и тумаками более сильных мальчишек, и моя нынешняя одержимость Артуром делали меня легкой жертвой таких вот непреднамеренных наездов, какие только что позволили себе два ряженых жирдяя. Слушая гудки в телефонной трубке, я спросил себя в той прямой и решительной манере, в которой разговаривают с самим собой, не хочу ли я заняться сексом с Артуром.

— Арт! — прокричала Валери, самая умная, успешная и угрожающе стройная женщина «Бордуок». — Ты ведь как раз собирался положить трубку? — И строго на меня посмотрела. Валери вообще считала строгость самой эффективной манерой управления персоналом и обладала огромным арсеналом строгих мин и словесных выражений, которые она делала еще более многозначительными, сводя длинные густые брови к переносице. Ее лицо в целом наводило на мысли об афганской борзой.

— Конечно, именно это я и собирался сделать. Надо же! — произнес я, вешая трубку. — Как ты узнала?

— Домоводство, — приказала она. — Сейчас же. Там, похоже, произошло стихийное бедствие.

— Хорошо. — Я выхватил у Гила метелку из перьев для сметания пыли и пошел к секции домоводства, чтобы навести порядок на полках. Я гонял пыль до тех пор, пока в голове моей не закружились облачка пылинок и тоски.

Весь этот день, как и любой предыдущий, я проходил мимо покупателей с охапками книг, так часто произнося «простите» и не получая никакого ответа, что под конец уверился: мне нет прощения и быть не может. В фильмах о вторжении пришельцев одно на другое потихоньку наслаиваются свидетельства вкрадчивого и зловещего отступления от обыденности (мертвые птицы, умолкшие телефоны, внезапная трезвость вечно пьяного шерифа, соседские дети, выводящие монотонные песнопения в гипнотическом кругу на заброшенном школьном дворе). Так и в мою серую рабочую рутину каждые десять минут вторгались намеки на гомосексуальность: симпатичная мужская пара, экземпляр «Богоматери цветов»,[19] которого я прежде не замечал, потрепанный журнал с обнаженной мужской натурой, выпиравший из книги об электросетях и предохранителях, как конечность, отделенная от тела. Кульминацией стал разговор с мальчиком, который подошел и встал рядом со мной.

— Э, извините, — сказал он.

— Да? Что ты хотел?

— Я ищу книгу о гриме.

— Гриме? — переспросил я. — Косметическом? Книгу о красоте и здоровье?

— Да нет! — вскинулся он, положив конец оскорблению, и в последний момент спас Землю от полного захвата инопланетянами. Он имел в виду совершенно другое. Он хотел загримироваться под оборотня или взорвавшийся череп. Я был готов пасть на колени из одной только благодарности.

Нет, поверьте, я был не настолько глуп, чтобы предположить, что один только факт дружбы с геем, чего, признаться, со мной раньше не бывало, мог каким-то образом сделать меня самого гомосексуалистом. Однако я оказался достаточно неуверен в себе и, наверное, туповат, чтобы вообразить, будто единственной причиной, по которой Артур предложил мне дружбу, могло быть желание соблазнить меня. Вообразить, что он не обнаружил во мне ничего того достойного восхищения, что я нашел в его уме, манерах, наружности и стиле общения. Что я, короче говоря, не мог нравиться ему как человек. Если бы мне в тот день удалось дозвониться до Артура, я все равно ни о чем бы его не спросил. Я бы только слушал, анализируя тон, пытаясь уловить дружественные интонации, расслабленные, банальные фразы, лишенные стиля. В общем, то, что свойственно разговорам друзей.

После утреннего веселья день для его участников омрачился ужасным похмельем. Я наблюдал за тем, как часы медленно отсчитывают последние десять минут моего рабочего дня, когда огромный мотоцикл «БМВ» (объем двигателя тысяча пятьсот кубических сантиметров) влетел на каменный бордюр перед магазином. От его рева задрожали оконные стекла. Затянутый в черную кожу байкер, чье лицо скрывал черный щиток, сошел с мотоцикла. Он не заглушил мотора. «БМВ» ревел так громко, что Валери, Эд и Джои кинулись к окну из дальнего конца торгового зала. Валери сжимала руками виски, стараясь унять головную боль.

Мотоциклист не был ни крупным сверх всякой меры, ни особенно высоким, но явно обладал сильным характером. Он рывком открыл дверь и вошел в зал, громко печатая шаги. «Почему ты не приехал на восемь с половиной минут позже?» — подумал я. Обычно байкеры шли прямо к отделу с журналами, такими как «Изирайдерс», или, хихикая, рассматривали изображение «байкерской цыпочки месяца», остывая в магазинной прохладе, прежде чем стащить «Хастлер» и выскользнуть на улицу. Обычно они глушили моторы и вешали шлемы на разукрашенные рули. В общем, не возникали перед прилавком как Кожаная Смерть Двадцатого Века. Я посмотрел на Валери, которая готовилась придать лицу одно из самых строгих выражений, потом снова повернулся к мотоциклисту, поднявшему щиток шлема. Под ним оказались очки от Кларка Кента.

— Чем могу быть полезен? — спросил я.

— Кое-чем можешь, — ответил он и уставился на меня, не проронив больше ни слова. С лица его взгляд скользнул на мои волосы, исследуя и сверяя впечатление с какими-то ему одному доступными образами, затем снова вернулся к лицу.

— Вы забыли выключить мотор, — заметил я.

— Надо же, как неосторожно с моей стороны, — ответил он.

— Чем могу быть полезен?

— Я ищу «Сына гангстера», автор — Арт Бехштейн, — произнес он, улыбаясь. У него оказались крупные зубы.

На мгновение я перестал что-либо понимать. Все мыслительные процессы в моей голове разом остановились. Потом мне стало страшно. В замешательстве я открыл лоток кассы, потом снова его закрыл. Посмотрел на часы, но так и не понял увиденного на циферблате. Что самое поразительное, я совершенно не был удивлен появлением Адского Мотоциклиста. Мне казалось, будто пришел час расплаты за преступления, которые я все это время совершал. «Ну, вот и все», — подумал я.

Меня призвали к ответу за грехи отца, чтобы свести старые счеты. Я решил делать все, что мне скажут. Оружия у байкера я не заметил, но у меня не было времени на раздумья. Я решил сдаться.

— Предлагаю просто меня похитить, — пролепетал я. — Так будет лучше всего. Я знаю ход мыслей моего отца.

— Поехали, — бросил он. Внешне мотоциклист казался абсолютно вменяемым. Он снова улыбнулся, и на его переднем зубе я рассмотрел щербинку.

— В чем дело, Арт? — влезла Валери.

— Бандитские разборки, — ответил за меня байкер.

— Кажется, мне понадобится пара отгулов, — промямлил я.

Он вытащил меня из-за кассы и поволок за собой на улицу. Я оглянулся на магазин и увидел, как Валери берет трубку телефона. Эд и Джои двинулись было за нами следом, но остановились.

— Все нормально, — успокоил я. — Не стоит нарываться на неприятности. Пробейте за меня мою карточку приходов и уходов.

— Кто это? — спросил Джои. Он выглядел скорее заинтересованным, чем рвущимся к бою.

— Я — Смерть, — ответил байкер.

— Хватит, — поморщился я. — Я могу идти нормально.

— Я могу идти нормально, — передразнил он меня скрипучим голосом.

Я дрожал, влезая на сиденье гигантского мотоцикла и вцепляясь изо всех сил в горячий поручень. Я представил, как меня везут в один из гаражей Блумфилда, ставят к обшарпанной стене и расстреливают. Мой изрешеченный труп будет не так легко найти. Отец сядет на телефон и будет убеждать своих боссов, что должен отомстить — «око за око». Кузина Дебби споет под гитару «Черного дрозда» или «Лунную тень» на моих похоронах.

Мы выехали на Форбс-авеню, а когда остановились на красный свет, он протянул мне правую руку, заведя ее за спину, для рукопожатия. Я ее пожал.

— Арт Бехштейн, — произнес мой потенциальный палач. — Как поживаешь, черт тебя подери? — Он хохотнул. Тут загорелся зеленый свет, и мы рванули к Хайленд-Парку. Он продолжал смеяться. Клянусь, я действительно слышал его «хи-хи»!

— Кливленд! — рявкнул я.

6. Послушание

Артур рассказывал мне историю о Счастливице, самой красивой в мире собаке, которая была искалечена сумасшедшей миссис Беллвезер.

Однажды, несколько лет назад, Счастливица появилась возле ног Джейн, игривая, без ошейника. Это был большой щенок, десяти или одиннадцати месяцев от роду. Почти полностью белая, бездомная, хорошо воспитанная и умопомрачительно славная псина. Семейство Беллвезеров даже не пыталось выяснить, кто с такой любовью вырастил и воспитал ее, а потом потерял, и приняло ее в свои извращенные недра. Они же дали ей это трагическое, идиотское имя. Покрытая экстравагантно-роскошным мехом, с длинной благородной мордой и элегантной походкой, Счастливица была Анной Карениной среди собак. Джейн утверждала, что эта собака явно испытывала смесь ужаса и восхищения перед поездами, которые они пропускали во время своих долгих, почти марафонских прогулок. Когда Джейн выводила Счастливицу погулять, проезжавшие мимо притормаживали, чтобы полюбоваться совершенной собачьей походкой. Поводок на ней выглядел чем-то лишним, обременительным и вульгарным.

Джейн любила собаку и хорошо за ней ухаживала. Даже позволяла ей брать упругие белые стерженьки клубничин из собственных губ, снимала с нее поводок, чтобы та могла побегать по кладбищу Хайленд-Парка, считая, что собаки почему-то обожают кладбища, и красила розовым лаком черные когти колли. К сожалению, большую часть времени Счастливица проводила с матерью Джейн, поэтому постепенно приобрела колит и паническую боязнь женщин, даже звуков женских шагов. Ее шерсть, понемногу темнея, через несколько лет стала коричневатой.

Итак, собака сделалась настоящей Беллвезер и посещала ветеринара, доктора Линка, с той же частотой, что и страдающая мигренями миссис Беллвезер — своего терапевта, доктора Арбутуса, а измученный экземой доктор философии и глава семейства Беллвезер — своего дерматолога, доктора Ниёджи. Даже выросшая в заточении пугливая Джейн ходила поплакать к психоаналитику, доктору Филду. Конечно, объяснять частые визиты к ветеринару проживанием в семье Беллвезер на первый взгляд довольно глупо, но однажды, спустившись в подвал, Джейн застала мать за тем, что та лупила молотком по удивительно красивой собачьей голове. Счастливица провинилась — не сдержала позывов измученного кишечника и справила нужду на полу в подвале.

В общем, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, но дома таких семей удивительно похожи. Во всяком случае, те дома, которые доводилось видеть мне. Беллвезеры жили в самом обычном на вид особняке, в лесистой, фешенебельной части Хайленд-Парка, где стояли только стильные, изысканные до вычурности и архитектурной эксцентрики строения. Остроконечная крыша, красный кирпич, белая облицовка, белые псевдокружевные занавески, плещущие в открытых окнах кухни, кусты азалии, забетонированная подъездная дорожка, поливочный шланг, скрученный как труба валторны, посреди переднего дворика. Но ничто из того, что я слышал о Беллвезерах, не могло подготовить меня к шоку, который я испытал, увидев, что дом, где выросла Джейн, как две капли воды похож на дом моих бабушки и дедушки. Кливленд припарковал мотоцикл на улице, а я слетел с сиденья и сделал несколько приседаний, чтобы размять затекшие колени. Я по очереди рассматривал все дома, пытаясь угадать, который же из них мог быть жилищем сумасшедшего семейства Беллвезер, когда Кливленд не без удовольствия снова схватил меня за локоть, будто продолжая игру в похищение, и потащил по выложенной камнем дорожке к парадной двери дома Беллвезеров.

— Вот этот дом. Славный нормальный домишко, где поселился Артур, пока хозяева в отпуске.

Я впервые по-настоящему присмотрелся к Кливленду. Лицо его оказалось совершенно не таким, как я ожидал. Я ошибочно, хотя и логично предположил, что он, должно быть, похож на Артура: та же розовая кожа, светлые волосы. Ничего подобного. В некотором смысле голова у Кливленда была типично байкерская: нечесаная, тяжелая, краснокожая, со щербинкой на переднем зубе. Но его манера держаться и очки от Кларка Кента сбивали с толку и делали его совершенно особенным.

— Кливленд, как ты узнал о моем отце? — спросил я, пока мы шли к дому.

На мгновение он повернул ко мне голову, и его глаз хитро блеснул на свету.

— Об этом же все знают, — сказал он. — Разве нет?

— Об этом не знает никто, — возразил я, схватив его за кожаный рукав куртки. — Ни одна живая душа.

Он обернулся ко мне и скинул мою руку. Так резко, что она ударилась о мое бедро.

— Об этом знает твой кузен Дэвид Стерн.

— Он мне не кузен, — уточнил я. — Мы когда-то вместе играли, давным-давно.

— Ну что ж. Теперь он вырос в порядочного урода.

— Он настоящее трепло. — Я подумал немного, потом спросил: — Откуда ты знаешь Дэвида Стерна? Работаешь на его отца?

— Я ни на кого не работаю. Просто Стерны — мои знакомые.

— Таким знакомством не похвастаешься.

— Благодаря такому знакомству я могу работать по индивидуальному графику, — парировал Кливленд. Он взлетел вверх по ступеням и резко развернулся ко мне. Выражение его лица было одновременно угрожающим и комичным. — И об этом не знает никто. Ни одна живая душа. — Он схватился за сетчатую дверь-ширму и затряс ее как сумасшедший. Она сорвалась с петель и осталась в его руках.

— Упс! — изрек он.

— Боже! Ты настоящее чудовище! — поделился я своим мнением.

— «Я — ходячее разрушение. Я — человек-хаос!»[20] — пропел он.

Внутри дом ничем не походил на жилище моей бабушки, и я успокоился. Самым запоминающимся элементом декора оказались ковры. «Спокойный», постыдно синтетический небесно-голубой колер насыщал ярким светом пол во всем доме, на манер потолка с подсветкой. Так что первым моим — подсознательным, но совершенно четким — впечатлением от дома Джейн было чувство, что я перевернулся вверх тормашками. Подбор мебели казалась случайным, а не осознанным. Пустая птичья клетка, сплетенная из ивовой лозы, висела в углу гостиной. Ее днище было выстлано газетой, а поилка наполнена на четверть. Хозяева разделили гостиную уродливым рядом металлических шкафов, которые вмещали спортивные трофеи Джейн, завоеванные на поле для гольфа, ее фотографии, снимки ее отца — худосочной копии Алека Гиннесса.[21] Мне понравилось рассматривать изображения Джейн, ее лицо в форме клубнички, изумительную осанку.

— Привет! — сказал Артур, выходя из кухни в одних трусах. Отерев испачканные мукой ладони о голые загорелые бедра, он подошел пожать руку Кливленду и мне. — Кливленд! — На его лице было самое искреннее удивление, какое только я у него наблюдал. — Что, черт возьми, происходит?

— В каком смысле? — спросил я. — Разве не ты послал его ко мне?

— Черта с два! — отозвался Кливленд. — Я сам это придумал. Артур много рассказывал мне о своем новом друге. — Тут он повернулся ко мне, состроив хитрую, наигранно-плотоядную гримасу, будто говоря: «Я в курсе, что вы этим не занимаетесь, но, с другой стороны, кто знает?» — По имени Арт Бехштейн, который работает в дерьмовом магазинчике «Бордуок» на Этвуд, в котором нет ни одной книги Бротигана или Чарльза Буковски.[22] Вот я и сказал себе: «Я же знаю, кто такой Арт Бехштейн! Держу пари, что в эту самую минуту послеполуденная душевная пустота подбирается к нему, как тень. Как тень!» — Он тряхнул своими длинными черными волосами.

— Так вы знакомы? — спросил Артур. Он боком продвигался к голубой лестнице, что навело меня на мысль: наверху кто-то есть.

— Только понаслышке, — ответил Кливленд. — Кого ты там прячешь, Арти?

— Одного человека. Я собирался готовить ужин. Вы его не знаете.

— Кливленд меня похитил, — сообщил я.

— Могу себе представить, — кивнул Артур. — Слушайте, вы не могли бы зайти через полчаса?

— Нет! — отрезал Кливленд.

Они тут же вступили в игру, оттачивая друг на друге свое искусство — многословное и беспардонное у Кливленда, холодное и манерное у Артура — управлять обстоятельствами, угадывать скрытые мотивы за явными побуждениями, замечать и расшифровывать тончайшие намеки и взгляды. Эти двое умели делать выводы, в отличие от большинства людей.

— Тебе придется выгнать его через заднюю дверь, и он будет чувствовать себя потной, голой пешкой в твоих грязных играх. Почему ты не хочешь, чтобы он спустился? Кто это? Кузен Ричард? Нет-нет. Спорим, это Мохаммед? Спорим, вы помирились? Ему нужна твоя помощь в составлении доклада об Эндрю Джэксоне,[23] вот он и заявился сюда с фунтом филе меч-рыбы, состроил славненькое умильное личико, и все утряслось наилучшим образом.

Артур рассмеялся и вообще выглядел довольным.

— Мохаммед! — крикнул он. — Спускайся!

— Где собака? — спросил Кливленд.

— Внизу, трясется, как всегда. По-моему, у нее течка. — Он повернулся ко мне: — Правда, он страшный? На самом деле в меню были Провозглашение Свободы и Независимости и телячий эскалоп. Я готовлю сам.

Мы наелись телятины со спаржей и пили. Солнце село, весь район затих. В паузах между музыкальными композициями, которые передавали по радио, я слышал далекий гул газонокосилки и собачий лай. У Беллвезеров на окнах не было москитных сеток, поэтому вскоре посреди гостиной повисло облако гнуса.

Артур придавал огромное значение тому факту, что Мохаммед был христианином-маронитом.[24] Это придавало их отношениям особенный шарм. Под легким налетом цивилизованных французских манер и меланхолии таилась темная, косматая сущность левантийца (Артур любил смуглых). Мохаммед напоминал бейрутский отель, скрывающий в своих недрах неразорвавшуюся бомбу. Завязавшись случайно, их связь продолжалась уже довольно долго и превратилась в удобную привычку.

— Каждую неделю, — рассказывал Артур, — у нас сногсшибательный секс, а потом нежная и страстная ссора.

Весь ужин Момо только жевал и хмурился и сразу же по окончании трапезы уехал, обзывая себя «раздолбаем», потому что, дескать, забыл о бедной кузине, которую должен был отвезти домой после занятий музыкой. Она, бедняжка, стоит теперь на улице и ждет его, имея в словарном запасе только несколько расхожих французских фраз.

Пойманный Кливлендом на том, что прячет кого-то в спальне, Артур не проявлял ни малейших признаков смущения. Что-то неуловимо изменилось в его поведении из-за присутствия Кливленда. Артур покинул свое обычное место в центре всеобщего внимания, просто сидел в одном нижнем белье и смеялся. А Кливленд пил и пил. Моя связь с Флокс считалась уже свершившимся фактом, хотя я едва перемолвился с ней парой слов. Мне пришлось пережить несколько тяжелых минут сплошных подколок и острот. Кливленд похвастался, что спал с ней, смутив меня странными деталями, дал мне несколько «полезных советов», а потом заявил, что ту девушку, скорее всего, звали Флосс, а не Флокс, и что в тот вечер он был одет в костюм Бэтмена, а она — в костюм Робин, и что они в катались по цементному полу темного гаража. Я решил сменить тему и спросил о Джейн.

— В списке предпочтений Беллвезеров я нахожусь в колонке Неприкасаемых, — объявил Кливленд, смял очередную пустую банку и рывком покинул мягкое раскладное кресло с затейливой узорчатой обивкой — кресло это упоминалось на восьмой странице запретительного списка мистера Беллвезера. Там было сказано, что приближаться к нему, а особенно садиться или укладываться, категорически возбраняется. Когда Кливленд направился к холодильнику, кресло, мечта лентяя, издало отчаянный металлический скрежет, чего, похоже, и опасался мистер Беллвезер.

— Джейн так же к тебе относится? — спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не прорвалась надежда. На самом деле никаких надежд относительно Джейн я не питал, просто некоторые вопросы способны самостоятельно приобретать опасный оттенок.

— Когда как, — ответил за него Артур. — Джейн и Кливленд любят друг друга три года из шести лет близкого знакомства. — Он усмехнулся, довольный собой. — Захватишь мне пива, Кливленд?

— Проблема заключается… — начал Кливленд, отправляя изумрудную банку «Роллинг рок» точно в угол, образованный скрещением вытянутых Артуровых ног, и снова усаживаясь в многострадальное кресло. — Проблема заключается в ее родителях. Разумеется, по их мнению, проблема заключается во мне.

— Воплощение Зла? — вспомнил я.

— А? Да. Мать Артура тоже считает меня источником проблем. На самом деле я никаких проблем не создаю.

— Разве что для общественной морали, — поправил Артур.

— Я просто люблю Джейн Беллвезер, — изрек Кливленд и повторил это дважды. — Это реальность, с которой Нетти и Элу придется смириться. Как ни прискорбно. Хотел бы я, чтобы они просто умерли. Я ненавижу обоих и их дурацкие принципы.

— Когда они возвращаются из Нью-Мексико? — спросил я.

— Скоро, — ответил Артур. — И мне придется переехать.

По радио зазвучала одна из популярных песен этого лета.

Не пей, не кури, чем тогда заняться?
Не пей, не кури, чем тогда заняться?
Ты вокруг не смотри:
Есть же кое-что внутри!

Когда песня закончилась, возникла небольшая пауза, и мы услышали какой-то крик. Не злобный ор, сопутствующий ссоре, а мирный окрик — так кричат: «Телефон!» Он доносился из соседнего дома.

— Этот соседский парень странный какой-то, — заметил Кливленд. — Он держит питбулей. Нетти и Эл ненавидят его из-за собак, которые, как вы уже знаете из телепрограмм, запросто могут сожрать беспомощных детей и стариков. А Джейн говорит, что Тедди — жестокий человек. Как она его назвала? А, распутный! Я о нем много слышал, но все еще с ним не знаком. Наверняка он забавный парень. Само Веселье. — С этими словами он встал, открыл окно и крикнул: — Тед-ди-и-и!

Из соседнего дома послышалось:

— Что? — и мы засмеялись.

— Пошли на задний двор, — предложил Кливленд. — К черту этих чертовых Беллвезеров!

Артур ушел надеть штаны.

Соседские дворики, разделенные живой, вернее, полумертвой изгородью из высохшего кустарника, составляли одну широкую лужайку, над которой сейчас летало множество светлячков.

— Эй, Тедди! — позвал Кливленд.

Тедди вышел на траву вместе с тремя своими собаками. Псы выглядели милыми и вполне управляемыми. Как эскадрилья реактивных истребителей на авиашоу. Мы помахали ему.

— Привет, Тедди, — сказал Артур, снова приняв спокойный и снисходительный тон.

— Мы думаем, что он умственно отсталый, — шепнул мне Кливленд. — В основном потому, что Джейн все время называет его «бедняжкой Тедди». Смотри, его волосы подстрижены слишком коротко, как у детей, отстающих в умственном развитии. Их ведь никто не спрашивает, какую прическу они хотят. Да и сидеть подолгу на одном месте они не могут, так что их просто оболванивают на раз, два, три. — Он подвигал двумя пальцами, изображая лезвия ножниц. — И ботинки огромные. Эй, Тедди, можно нам посмотреть твоих собак?

— Подожди! — вмешался я. — Остановись. Ты же не собираешься мучить беднягу и его животных?

— Погоди, — отмахнулся Кливленд.

— Нет, я не готов любоваться вашими мерзостями. Мелкие пакости — еще куда ни шло, но жестокость — это перебор. Я еще недостаточно хорошо вас знаю.

— Подожди, будет весело.

Тедди и питбули проломились сквозь кустарник и уже направлялись в нашу сторону.

— А где Беллвезеры? — спросил он. — Что вы с ними сделали? — Тут он улыбнулся. Стало ясно, что Тедди совершенно нормален. Ему было около восемнадцати, и соображал он вполне резво, но идиотская стрижка, маленький нос и глазки, вкупе с пухлыми щеками, создавали ложное впечатление детскости и глупости.

Артур предложил ему пива и пошел в дом за выпивкой.

— Замечательные собаки, — похвалил Кливленд.

— Я сам их тренировал, — объявил Тедди. — Они отлично вышколены.

Питбули сидели в ряд и даже дышали в унисон. Три маленьких тугих комка мышц, вполне добродушных и ловивших каждое движение хозяйских рук. Он приказал им не пыхтеть, и розовые языки тут же втянулись в пасти.

— Поразительно, — оценил Кливленд. Он встал на колени и погладил все три головы. Потом на его лице появилась недобрая улыбка. — Так как же нам следует поступить с Беллвезерами?

— Убедить их переехать.

Пришел Артур с пивом для Тедди.

— Слушай, Арти, — проговорил Кливленд. — Мне показалось, или ты говорил, что у Счастливицы течка?

— Боже мой, только не это! — встрепенулся я. — Брось! Не делай этого!

— Это тоже есть в списке, — произнес Артур и запрокинул голову, пытаясь вспомнить точную формулировку. — Где-то ближе к концу… «Не обращать внимания, если Счастливица поведет себя странно — у нее течка». Конечно, все дело в течке! Можно подумать, собака может вести себя еще более странно. А что?

— Просто так. Посмотрите на этих ребят. — призвал Кливленд. — Держу пари, им смертельно хочется свести знакомство с классной сучкой. И у них есть на это полное право. Правда, парни? — спросил он псов, обращаясь к ним так, будто был их адвокатом. — Они наверняка уже давно сохнут по Счастливице, посылают ей цветы, подарки и любовные письма, которые Нетти перехватывает и выбрасывает в мусор. Только подумайте, как страдают эти маленькие сердца от неразделенной любви!

7. Контрольно-Пропускной Пункт

Итак, ничто не могло помешать Кливленду извлечь Счастливицу из облюбованного ею укромного уголка подвала и случить ее с тремя питбулями Тедди. Последние, к их чести будет сказано, после краткой процедуры представления в столовой Беллвезеров проявили изрядное проворство в достижении высот и глубин ее влагалища.

Сначала Счастливица замерла на месте, поджав хвост и уши и прикрыв глаза, в характерном, почти кататоническом состоянии, которое Кливленд тут же назвал «молотковым трансом». Мэнни, ее первый партнер (вся троица носила имена парней из группы «Пип бойз»), покрыл дрожащую, безучастную статую собаки. Со вторым кобелем, Мо (этот управился за полчаса, тогда как Мэнни понадобилось значительно больше времени, чтобы покинуть плотно сжатые недра Счастливицы), она несколько раскрепостилась и даже начала выказывать удовольствие. Когда пришла очередь Джека (Кливленд успел съездить за пивом и вернуться), Счастливица обнюхивала его с таким же воодушевлением, какое обнаруживал ее дружок, и даже немного присела, чтобы ему было удобнее добраться до желанной цели. Мы кричали, подбадривали псов и продолжали пить.

Потом нас вынесло на Контрольно-Пропускной Пункт, как назвал это Кливленд, — конец его карьеры человека, пытающегося управлять своей судьбой. На этом неминуемом блокпосту под названием Слишком Много Веселья, откуда следуют лишь в одну сторону, наши бумаги прошли проверку, и мы отправились прямиком в невидимую Страну Невезения. Мать Тедди — парню, черт побери, было всего четырнадцать — заявилась к нам в поисках сына. Она застала Мистера Хорошие Манеры, Воплощение Зла, своего вполне нормального, но дурно постриженного сына и меня возлежащими на полу гостиной Беллвезеров в окружении пустых банок из-под пива и четырех изможденных собак, две из которых все еще сливались в экстазе. Мертвенно-бледная от ярости (бело-голубая) женщина схватила своего отпрыска, бессердечно потребовала, чтобы он растащил собак, и, вытянув из устрашенного Артура название мотеля в Альбукерке, где остановились Беллвезеры, отконвоировала домой захмелевшего сына, а также Мэнни, Мо и Джека, по-прежнему двигавшихся безупречным клином.

Беллвезеры, однако, уже покинули Каса дель Хайвей, что на шестнадцатом шоссе в Альбукерке. Они подъезжали к собственному дому. И едва были отстегнуты ремни безопасности, как мамаша Тедди обрушила на них гневный, но скрупулезно точный — мы слышали каждое слово — отчет о нашем ужасном поведении. Артур вскочил и принялся поспешно собирать расплющенные и покореженные алюминиевые банки из-под пива, усеявшие мебель и сверкающий голубой ковер.

— Убирайся, Кливленд! — прошипел он. — Через черный ход!

— Зачем? — удивился Кливленд и подошел к холодильнику за очередным пивом.

Тогда этот поступок показался мне глупым, даже каким-то показным. Но я ошибался. В своем невинном цинизме я не мог понять, что Кливленд не пытался выглядеть «крутым». Ему просто было на все наплевать. Другими словами, Кливленд знал, кто он такой, и был если не в ладу, то хотя бы не в оппозиции с тем знанием, что он алкоголик. Алкоголик никогда не задумывается о том, насколько уместно и своевременно его желание выпить. Смерть алкоголика — одно из самых тщательно спланированных и подготовленных событий в мире. Кливленд просто предвидел, что в скором времени ему обязательно понадобится новая порция выпивки. Эра скрытой ненависти и тщательного соблюдения дистанции между ним и Беллвезерами заканчивалась, и последние ее мгновения грозили оказаться крайне неприятными. Кливленд жаждал конца, но ему требовалась поддержка.

Он только успел открыть банку, как дверной проем заполнила неуклюжая, слоноподобная ярко-розовая версия Джейн Беллвезер в цветастом платье. Миссис Беллвезер застыла как вкопанная перед дверью, мирно прислоненной к фасаду дома, будто ее сознание отказывалось охватить масштабы разрушений. Из-за нее показались голова и левая рука доктора Беллвезера, на которой висела матерчатая сумка. Он заговорил с нами из-за необъятной спины своей супруги.

— Мы подадим в суд, — сказал он мягко, с британским акцентом.

Миссис Беллвезер вошла в дом и опустилась на колени перед Счастливицей, но собака, еще недавно расслабленная, неторопливая и величественная, съежилась от прикосновения хозяйки и выскользнула из комнаты.

— Что ты сделал с нашей собакой? — вопросила миссис Беллвезер.

Я решил, что она обращается к Кливленду.

Артур начал было:

— Ничего… — но Кливленд его перебил.

— Лупцевал ее молотком по голове, — брякнул он.

Доктор Беллвезер, который уже успел шагнуть в дом, быстро глянул на жену. Та залилась краской.

— Тебе запрещено переступать порог этого дома, — прошелестел он. Я скорее догадался, чем услышал, что он произнес. Тихие слова одно за одним мягко выдавливались из его губ, как порция картофельного пюре. Эта речь — последняя из всех, что мне довелось слышать, — явно далась ему нелегко. Он присел на пуфик и предоставил жене вести дальнейшие переговоры.

— Где Джейн? — спросил Кливленд.

— Убирайся! — процедила миссис Беллвезер.

Кливленд проскочил мимо, задев ее плечом. Она упала на пустую птичью клетку. Он нырнул в переднюю дверь.

— Ты кто? — спросила меня миссис Беллвезер.

— Арт Бехштейн.

Она нахмурилась.

— Артур, — произнесла она наконец, — если ты сейчас же уберешься из нашего дома — и прихватишь своего юного еврейского друга, — мы не заплатим тебе двести пятьдесят долларов, но не станем заявлять в полицию. Так будет справедливо, учитывая ущерб, который ты нанес нашему дому и нашей собаке. Кливленда мы не простим. Кливленд ответит за все.

— Где Джейн? — спросил Артур. Он выпрямился движением пьяного, которого при первом намеке на опасность трусливо покидает всякий хмель. И даже заправил рубашку в штаны, будто готовясь к серьезным переговорам.

— Она осталась там. Вернется через несколько дней. Но для Кливленда она больше не существует.

Кливленд вернулся в дом с банкой пива в руках и расшитым серебряной нитью сомбреро из черного фетра на голове. Должно быть, он нашел шляпу в машине Беллвезеров.

— Где она?

Лицо миссис Беллвезер вдруг озарилось, и она объявила, что Джейн умерла.

— Какой это был ужас, правда, Альберт? — В ответ мистер Беллвезер покачал головой и даже что-то проговорил. — И вот мы приезжаем сюда, чтобы оплакать Джейн в родном доме, и что находим? Разврат! Жестокость по отношению к животным! И тебя!

Артур открыл было рот, чтобы оспорить слова матери Джейн о смерти девушки. Более смехотворной лжи мне в жизни не доводилось слышать. Она была настолько неправдоподобна, что мне открылась вся глубина безумия этой женщины. Если бы она сплела какую-нибудь нехитрую выдумку, это говорило бы о здравом рассудке. Но Кливленд коротко ухмыльнулся, и Артур замолчал.

— Умерла? Нет, этого не может быть! — воскликнул Кливленд. — Только не Джейн! О боже, нет! Как? Как это могло произойти? — Он заплакал. Все было изумительно красиво разыграно.

— Дизентерия, — ответила женщина уже менее решительно, наверное смущенная реакцией Кливленда на ее измышления.

— И эта шляпа… — Убитый горем, он не мог произнести ни слова в течение хорошо рассчитанной паузы. — Эта шляпа — все, что от нее осталось, да?

— Да. Нам пришлось сжечь ее одежду.

— Послушайте, Нетти. Через минуту я выйду в эту дверь, чтобы никогда больше не пачкать коврик у вашего порога. Клянусь! Я знаю, что вы меня ненавидите, и я всегда ненавидел вас — до этого момента, — но вашу дочь я любил страстно и всем сердцем. Я знаю, что вам это известно. Поэтому я прошу вас: разрешите мне оставить у себя сомбреро.

Тут доктор Беллвезер поднял бледную руку и снова попытался заговорить, но жена опередила его, сказав, что Кливленд может забрать шляпу себе.

— Спасибо. — Кливленд подошел к ней и поцеловал в щеку с настоящим сыновним почтением. Он нахлобучил шляпу на голову, затем приподнял ее, поклонился, грациозно коснувшись пола узорным широким полем, и удалился. Он выиграл битву: теперь, когда Джейн умерла по воле собственной матери, она стала совершенно другим человеком — сиротой, о которой мечтает каждый парень вроде Кливленда, если не все парни вообще.

Миссис Беллвезер подошла к креслу и уронила в него свое тело. Она тоже считала себя победительницей, чтобы было довольно глупо с ее стороны.

— Он поверил вам, — прокомментировал Артур в тоне умеренного уважения. — Он с ума сходит от горя.

— Надеюсь, он не наделает глупостей, — подхватил я.

— Да пусть хоть с моста сбросится, — ответствовала миссис Беллвезер. — Всем только лучше станет. — Неожиданно трезвая мысль вторглась в ее не замутненное реальностью сознание: — Ты все ему расскажешь. Зря я тебе сказала. Ты же расскажешь ему, что она жива!

— Боже, миссис Би! Я и правда могу это сделать! — Артур сел на стул и зашнуровывал кроссовки.

— Не говори ему! Пожалуйста! Пусть считает ее мертвой!

— А что, если они столкнутся нос к носу в каком-нибудь автобусе? Или за соседними столиками в закусочной?

— Я ушлю ее куда-нибудь подальше, на ферму моей матери в Вирджинию. Там она будет в безопасности. Только не говори ему!

Артур выпрямился и посмотрел женщине в глаза безо всякой жалости. Такой взгляд помог бы ему сделать карьеру в Государственном департаменте.

— Двести пятьдесят долларов, — отчеканил он.

Пока довольная собой миссис Беллвезер, пристроившись на кухонном столе, выписывала чек Артуру, я вынес из дома его чемодан.

— Приятно было познакомиться, миссис Беллвезер, — крикнул я. — Шалом!

Домой мы шли пешком. Почему-то я чувствовал себя подавленным, и мы не смеялись. Артур курил сигарету за сигаретой, а когда я рассказал ему, как меня похитил Кливленд, он только вздохнул и проклял сырую погоду.

— Ты расстроен из-за того, что не сдержал данное Беллвезерам слово? Или по какому-то еще более дурацкому поводу? — спросил я.

— Нет.

Мы дошли до пересечения Форбс и Уайтман, просторного, пустого, заброшенного перекрестка, который странно выглядел в свете галогенных ламп. К фонарю был прикован цепью торговый автомат. Утром я видел, как какой-то карлик наполнял его газетами, а сейчас он был пуст. Небо на юге выглядело зловеще оранжевым и болезненным. Мы подошли к Террасе, поднялись через лабиринт гаражей к моей квартире, и я стал возиться с ключом от квартиры. Я был по-прежнему сильно пьян.

Когда дверь распахнулась, Артур положил мне руку на плечо и развернул лицом к себе.

— Арт, — сказал он и коснулся рукой моего лица. У него на скулах проступала густая щетина, глаза опухли, и он едва держался на ногах, готовый упасть любую минуту. В нем пьяном было что-то настолько уродливое, что я поморщился.

— Нет, — сказал я. — Ты просто устал. Всего лишь устал. Брось.

А потом, как в песне, он меня поцеловал. Вернее, прижал свои губы к верхней части моего подбородка. Я шагнул назад, в свою квартиру, и он упал на колени.

— О боже. Прости, — вздохнул я.

— Ну что я за придурок, а? — пробормотал он, осторожно вставая на ноги. — Я просто устал.

— Знаю, — успокоил я. — Все нормально.

Он извинился, еще раз назвал себя придурком, а я снова повторил, что все в порядке. Я обожал его и отчаянно желал, чтобы он ушел. Он спал у меня на полу, среди коробок, пока я трясся в кровати под тонким влажным покрывалом. Когда я утром проснулся, Артура уже не было. Он снял обертку с коробки мятных конфет, сложил ее в форме то ли собаки, то ли саксофона и оставил на подушке возле моей головы.

8. Планы Мау-Мау

В магазине меня встретили спокойно, вопреки ожиданиям. Люди всегда с готовностью верят, что обеспокоившее их событие на поверку оказалось всего лишь чьей-то дурацкой выходкой, простой шалостью. А полицейские тоже люди. Они приехали в магазин сразу же после моего эффектного отъезда. Я позвонил в полицейский участок и объяснил, что Черный Байкер на самом деле член студенческого братства «Пи-каппа-дельта», расстроенный тем, что я имел дерзость танцевать с его девушкой. Спокойный и приятный человек, он просто хотел внушить мне некоторые понятия об уважении. История была принята на ура и даже необъяснимым образом пошла на пользу моей репутации среди будущих медиков и полицейских: каков наглец — не побоялся пригласить на танец подружку крутого парня! К одиннадцати часам я уже смог вернуться к своим обязанностям, и все пошло так, будто меня не выдергивали из-за прилавка и не умыкали из магазина, чтобы увезти на огромном мотоцикле. Водоворота, который я неожиданно вызвал в стоячих водах «Бордуок», как не бывало, сонная гладь успокоилась.

После работы, устав от кондиционированного воздуха, я вышел на улицу и вытащил последнюю сигарету из пачки. Со стороны библиотеки ко мне бок о бок приближались Артур и Флокс. На Флокс были жемчуга, белое с голубыми цветами платье, открывавшее плечи, и белые босоножки на высоком каблуке. Артур облачился в светло-серые брюки и голубоватую рубашку с галстуком. Его наряд довершали полуботинки, надетые прямо на босу ногу, а-ля принц Филип. Они были еще далеко, и я видел, как люди, проходившие мимо них, провожали эту яркую пару восхищенными взглядами. Эти двое притягивали внимание, как живая реклама лета, красоты и здорового американского секса. Солнце светило им в лицо, но они не жмурились и не отводили глаз. Свет играл на ожерелье Флокс и в волосах Артура, поблескивая на серебристых часах, выглядывавших из-под рукава его рубашки. Я почувствовал прилив любви и желания подбежать к ним и обнять обоих, чтобы меня видели в их компании. Я хотел жить среди людей, которые одевались как они, а потом гуляли по улице, красивые, словно кинозвезды.

— Здравствуй, Арт Бехштейн, — сказал Артур, когда они поравнялись со мной. Я успел выкурить половину сигареты.

— Здравствуй, Арт Бехштейн, — повторила Флокс.

— Здравствуй, Флокс. Здравствуй Артур. Вот это да!

Они оба тяжело дышали после быстрой ходьбы под прямыми лучами солнца и восторженными взглядами. Мелкие капли пота поблескивали на их лбах.

— Вы вот так одеваетесь на работу? — спросил я.

— Конечно, — ответил Артур. — Сегодня как раз выдался неплохой денек, чтобы нарядиться.

— У нас с Артуром сегодня появилась одна и та же мысль. Мы не договаривались. Это телепатия. Мы решили прийти в библиотеку нарядно одетыми. Получилась целая сенсация! Это телепатия! Все ради твоего удовольствия. — Она явно была в восторге от моего нескрываемого потрясения и удовольствия видеть ее милое крупное лицо и красивого молодого человека, который стоял рядом с ней и, к моему изумлению, сильно, до синяков, сжимал ее запястье.

— Ну, удовольствие вы мне определенно доставили, — признался я.

— Плевать я хотел на твое удовольствие, — отозвался Артур.

— Ну слава богу! — вырвалось у меня.

Мы с подозрением глядели друг на друга, будто бы ни один из нас не понимал, о чем идет речь.

— Ха! — нашелся я.

— Давайте выпьем чего-нибудь холодного и освежающего, — предложила Флокс, наклонив голову и сузив глаза, как какая-нибудь сладострастная и коварная библейская царица.

— Пива, — выпалили мы с Артуром в один голос.

— Джейн мертва, — твердил Артур. — Джейн мертва, и все в порядке. Вот так. — Он был пьян.

— Но что вы такого сделали? — допытывалась Флокс. Она уже спрашивала его об этом пять или шесть раз, и всякий раз он только краснел, опускал глаза и отказывался что-либо объяснять.

— Ты хочешь это знать?

— О, наконец-то ты достаточно выпил, чтобы проболтаться, — опрометчиво высказалась она.

— Нет! — Он слегка качнулся в сторону Флокс, которая сидела рядом, и коснулся своими светлыми волосами ее голого плеча. — Я тебе ничего не скажу.

— Осторожнее, — предупредила она и, не отрывая от меня глаз, аккуратно оттолкнула Артура назад, на его место.

Каждый глоток, который она делала, вместо того чтобы освежить ее и остудить пыл, казалось, лишь усиливал жаркий нажим ее босой шелковистой ноги на мою голую лодыжку. Ее босоножка валялась на полу. Во хмелю я утратил всякий здравый смысл, который всего лишь днем раньше толкнул меня в кусты ежевики, растущие вдоль моста Шинли-Парк. Внезапно, когда мой взгляд в сотый раз упал на ее грудь в голубых цветах, я подумал, есть ли на ней лифчик.

— Флокс, — начал я, не успев одуматься. — Ты носишь бюстгальтер?

— Никогда, — ответила она. — Только не в разгар июня. — Она говорила без кокетства и без тени обиды или гнева на мою дерзость.

— Прямо Бланш Дюбуа! «Только не в разгар июня»! — передразнил Артур.

Она продолжала смотреть на меня пристально, почти не моргая. Складывалось впечатление, что эта девушка хочет меня в самом буквальном, практическом и серьезном смысле этого слова. Похоже, у Артура сложилось точно такое же впечатление. Он встал с извинениями, снова покраснел, но попрощался с нами слегка деловым тоном, будто предстояли какие-то дела и он собирался ими заняться.

— Нет-нет! — кричал я ему вдогонку. — Не оставляй меня наедине с этой женщиной!

Передо мной лежит фотография Флокс. Единственная, где она запечатлена без косметики. Если честно, ее лоб кажется просто огромным. Она приняла позу «вечер дома у моего парня», надорванный ворот трикотажной рубашки невинно приспущен с одного круглого оливкового плеча, в чертах лица угадывается что-то левантийское (ее отец состоял в родстве с могущественным питтсбургским кланом Тамбеллинисов). Что-то неуловимое в ее облике и слегка покрасневшие глаза говорят о том, что она недавно плакала. Нижние веки чуть припухли. Конечно, она плакала. Ее нос выглядит крупным, прямым и даже светящимся. Несколько коротких локонов прикрывают выгнутые брови и серебристый лоб. И глаза. Эти легендарные голубые глаза Самой Смерти. Да.

Артур вернулся из туалета бледным, но заметно протрезвевшим. Он с большим интересом наблюдал за тем, как я судорожно высвобождаю свои пальцы, сплетенные с пальцами Флокс. У нее были ногти лавандового цвета.

— Флокс Ломбарди, ты нравишься Арту Бехштейну, — заключил он.

— Ты правда так думаешь, Артур Леконт? — спросила она. Ее грудь заметно трепетала.

Артур сел рядом со мной, ухитрившись не шелохнуть пену в бокалах с пивом. Его лицо неуловимо изменилось. Им овладело какое-то непривычное, но сильное чувство. Он разговаривал со своим воротником, пивом, столом, на котором оно стояло, или со своими ногами. Его глаза избегали встречаться с моими.

— Ненавижу тебя, Флокс Ломбарди, — обронил он.

Я засмеялся. Артур поднял глаза и улыбнулся яркой, белозубой, умопомрачительной улыбкой. Той самой старомодной, роскошной и грустной улыбкой, которая напоминала о старых добрых временах. И эта улыбка была адресована Флокс. На моих глазах. Я остался один на один со своими мыслями и воображением, рисовавшим отвратительные картины извращенного гомосексуализма.

— Прошу прощения, — буркнул я, и Артур встал, чтобы выпустить меня из-за стола.

Этот бар был приличным заведением, судя по надписям на стенах мужского и женского туалетов. Такие творческие проявления здесь редко смывали или пытались закрасить. Я стал читать:

ЧТО ОСОБЕННОГО В ЖЕНЩИНАХ?

И ниже:

КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА, ДРУЖИЩЕ, — ЭТО СОВОКУПНОСТЬ БЕСКОНЕЧНЫХ ИСТОРИЙ, ПРОДУМАННЫХ ХОДОВ И ЦЕЛАЯ ГАЛЕРЕЯ ЗРЕЛИЩНЫХ ОБРАЗОВ.

Потом:

ПЛЮС ТАЙНА ЕЕ ДЕТСТВА.

Четвертый собеседник закончил мысль:

И ТОГО. ЧТО У НЕЕ ПОД ОДЕЖДОЙ.

Когда я вернулся за стол, Артур рассказывал какую-то историю, полностью взяв себя в руки и справившись с тем, что послужило причиной недавней вспышки.

— Время от времени Кливленд кричал: «Тед-дии!», а из соседнего дома отвечали: «Чего?», и мы все смеялись.

— Давай выкладывай, что вы сделали, — подначивала Флокс. — Хватит уже историй.

— Почему ты не позволяешь ему поиграть на твоем любопытстве? — спросил я. — Предвкушение тоже полезно.

— Я терпеть не могу ожидания, Артур. Артуры, Артуры, ха-ха. Нет, правда, скажите, что вы такое сделали?

— Напились, — сказал Артур.

— Ну, этим вряд ли можно удивить Беллвезеров.

Я сел напротив Флокс и снял обувь. Артур стал рассказывать ей о том, как удивительно послушны были собаки командам Тедди, и едва он произнес слово «удивительно», мы с Флокс начали тонкую, живую, почти без единого движения игру пальцами ног, классическое мучительное действо. Мы оба играли, чтобы выиграть, применяя все известные нам приемы пробуждения страсти и давая обещания. Мы использовали все возможности человеческой стопы. Ни один из нас в процессе не отрывал глаз от Артура. Я мог только боковым зрением наблюдать, с каким предположительно восторженным вниманием Флокс смотрела на него. Она тоже скинула обе босоножки. В подобных обстоятельствах, будучи так же пьян, я, пожалуй, проделал бы это с любой привлекательной женщиной, босоногой и разрумянившейся, которой случилось бы сидеть напротив меня за столом. Но никто другой, кроме Флокс, не сумел бы проявить такого мастерства и вдохновить меня на такие подвиги. Ни один из нас толком не слушал рассказа Артура, болтовни пьяного человека в баре, где главенствуют музыкальные автоматы. Неблагодарная аудитория, поддавшись пивному хмелю, была увлечена медленной, тонкой борьбой, развернувшейся под влажной поверхностью стола. Позже мне пришлось повторить ей всю историю от начала до конца.

— Я стыжусь самого себя, — закончил рассказ Артур. — Мне уже сто лет никто не устраивал подобных выволочек.

— Так вот почему ты так вырядился сегодня, — сообразил я.

Флокс прыснула.

— А я не верю, — объявила она и резко убрала свои ноги, заставив меня почувствовать холод и острое одиночество. Я был поражен силой своих ощущений. — Чего вы только не учудите, парни, когда выпьете? Не удивительно, что ее родители были так злы. Боже мой, этому мальчику всего четырнадцать лет!

— Дело было не в этом. Им плевать на Тедди. Их задели две вещи: тот факт, что я разрешил злодею Кливленду переступить порог их дома и что позволил троим псам, троим стэнли ковальски, воспользоваться слабостью их драгоценной собаки. Вот и все.

— Все равно, у них есть все основания злиться.

— Вы, женщины, всегда друг дружку выгораживаете, — вставил я. Не самое уместное высказывание, но я тогда плохо соображал и ужасно хотел вернуть нейлоновое прикосновение ее гладких пальчиков.

— И что ты собираешься делать, Артур?

— Я нашел еще одну пару, которая готова нанять меня, чтобы я присматривал за их домом. К тому же у них нет собаки.

Из музыкального автомата полилась песня Стиви Уандера, которая была очень популярна этим летом. Я разобрал что-то про поцелуй со вкусом арбуза или шоколада.

— Потанцуем? — предложила Флокс.

— Нет, — отказался я и больно провел ногтем большого пальца по ее ноге. Не нарочно.

Бар был выстроен вокруг небольшого внутреннего дворика. Когда управляющий усиливал громкость динамика музыкального автомата, люди поднимались и танцевали под открытым небом, между беловатыми металлическими столами и украшенными деревьями, увитыми электрогирляндами. Танцующих оказалось слишком много, и нас с Флокс оттеснили в угол и обступили незнакомые пары. На нас никто не обращал внимания, и наша странная, но вполне предсказуемая беседа приобрела восхитительный привкус полной отстраненности от окружающих. Предоставленные самим себе, мы становились раскованнее, разговорчивее, хмельнее и возбужденнее. Я вышел на площадку босым, и мои голые стопы щекотал искусственный дерн, которым был выложен внутренний дворик.

В тот день Флокс была вся увешана жемчугами. Они украшали мочки ушей, шею, запястья. Стоило ей шевельнуть головой или руками, рассказывая о себе, как жемчужины в неподвижном вечернем свете словно бы перетекали с места на место по натянутой нити ее движений. Эта изменчивая туманность вокруг ее головы и груди, подобно натиску ярких образов, остающихся на сетчатке после того, как исчез породивший их объект, сначала зачаровывала и притягивала взгляд, затем отвлекала, а потом и вовсе стала вызывать приступы жуткого раздражения. У меня появилось неотвязное ощущение, будто я слишком быстро встал и теперь перед глазами мельтешат звездочки, что должно было отбить охоту выпить еще несколько порций джина с тоником, но не отбило. Мне пришло в голову вынести выпивку с собой на площадку и поставить на столик рядом с нами. Я еще тогда сказал, что джин с тоником под сенью лайма поднимет настроение и оживит беседу.

Мы танцевали, Флокс пыталась говорить со мной по-французски. Она лепетала какую-то любовную чушь. Я быстро отвечал по-английски, заметив, что где-то читал: в наши дни говорить о любви на французском — признак дурного вкуса.

— Не вредничай, — сказала она и засмеялась.

Я тоже засмеялся. Она все время извивалась в своем цветастом платье. Я рассмотрел поближе, как она накрашена и, когда Флокс глянула на меня поверх плеча, убедился, что она действительно недавно была панком. Неумело наложенные тени для век и румяна скорее портили, чем красили ее лицо, а уши были когда-то проколоты в нескольких местах. Мне даже показалось, что я заметил на ноздре след от пирсинга.

— Смотри, — заговорила она. — Посмотри вон туда. Там что-то вроде галереи. На стенах висят какие-то вещи. Смотри, Арт, там разные предметы искусства. А еще африканские маски.

— Кстати об Африке. Флокс, — начал я. Она ждала этого или чего-то подобного, моментально разозлилась и перестала двигаться.

— Нет-нет. Ни за что. Если ты когда-нибудь назовешь меня Мау-Мау, это будет последним, что ты мне скажешь.

— Но почему? — спросил я. — За что тебя так называют?

— Никто меня так не называет. И ты тоже не называй!

— Никогда. Я никогда не буду называть тебя этим именем.

— Merci, — она протянула руку и робко коснулась моих волос. — Que tu es beau, Arthur,[25] — вздохнула она.

— Не называй меня так. Никогда не называй меня Артюр. — Я скорчил рожу. — И это que tu es beau! Брось!

Она провела кончиками пальцев по моей руке. Я не мог оторвать глаз от ее слишком ярких трехцветных теней для век.

— Так все время говорит Дэниел. «Que tu es belle, Флокс». То есть пытается мне это сказать. У него ужасный акцент.

— Понятно. И кто такой этот Дэниел?

Это имя уже как-то всплывало в рассказах Артура, со странными промежутками, вне связи с темой или без какого-либо смысла, но достаточно часто, чтобы предположить: Дэниел — один из знакомых Артура. Мне почему-то не понравилось, что теперь это имя произнесла Флокс.

— Просто друг. Он тоже работает в библиотеке. Мы втроем иногда ходим куда-нибудь выпить.

Это короткое замечание тут же навело меня на две конкретные мысли: у меня есть соперник, и Артур ввел меня в заблуждение. Он явно знал о Флокс больше, чем хотел мне показать. И я подумал: «Что ж, ничего страшного. Я не боюсь конкуренции. Будет даже забавно». А еще я решил, что должен задать Артуру по меньшей мере пару серьезных вопросов.

— Дэниел говорит, что я обладаю постгодардианской красотой.

— Ох уж этот Дэниел. Каков чаровник!

— Но мне в нем кое-что не нравится. Ты мне нравишься гораздо больше. Он угрюмый, человек настроения и страдает от сплина. Ты знаешь, что такое сплин? В общем, он художник. Ну сам понимаешь. А ты — счастливый человек, я вижу. Улыбчивый, солнечный. Я буду называть тебя Солнышко, — решила она.

— Следующая, пожалуйста! — произнес я, шутливо отодвинув ее в сторону и нетерпеливо щелкнув пальцами, будто она выступала на сцене и провалила выступление.

— Перестань. Ладно. Но я еще придумаю, как тебя назвать, клянусь. Ты собираешься меня поцеловать, Артур Бехштейн?

— В общем, да.

— Сейчас, — настаивала она.

— Ты великолепно выглядишь, Флокс. Просто красавица, — пробормотал я, и мое глупое сердце забилось так сильно, будто я был первым немецким рабочим, несведущим в инженерном деле, и готовился выбить деревянную опору из-под первого ажурного тысячетонного купола из бетона. Я потянулся губами к ее губам, потом увлек ее в тень маленького дерева и поцеловал. Кто-то закашлялся. Я слышал, как тонкие ветки царапают ткань ее платья и как звучат ее губы, пухлые, влажные губы с привкусом лайма и джина. Я открыл глаза.

— Все, — решила она. — Хватит.

Мы надумали вернуться. А когда подошли к своему столику, застали рядом с Артуром высокого худого юношу, одетого как для баскетбольного матча. Он был похож на итальянца и курил сигареты без фильтра. Глядя, как высокий парень дает Артуру прикурить, я понял, что дальнейшие планы на вечер у нас изменились. Теперь компания разбилась на две пары и наши пути явно расходятся.

— Флокс, Артур, познакомьтесь. Это Бобби.

Мы поздоровались. Мы с Флокс стояли близко друг к другу, и я не мог определить, кого из нас он разглядывает так внимательно, с ног до головы. Я сел за стол рядом с Артуром, но Флокс осталась стоять, посматривая на свою сумку.

— Так, — сообразил я. — Похоже, нам пора.

— Да, похоже на то, — согласился Артур. — До свидания. — Он отвернулся от нас, а Бобби передал Флокс ее крохотную сумочку. Я оставил на столе несколько долларов, и мы пошли.

— Как странно, — протянул я.

Она немного резко взяла меня под руку.

— По-моему, это отвратительно, — фыркнула она. — Ужасно, что бедняга Артур — гей.

— Почему? — спросил я. — Это же не значит, что…

— Извини, но мне кажется, это мерзко и отвратительно. Мужчины, которые спят с мужчинами, просто трусы. — Она вздрогнула, потом вцепилась в мою руку с удвоенным усилием и повернулась ко мне с улыбкой: — Арт, поехали ко мне.

Я поцеловал ее за ухом и набрал полный рот волос.

— О-о! — хихикнула она. — Тебе чего больше хочется: поехать на автобусе или прогуляться?

— Давай прогуляемся, — предложил я. — Это даст мне шанс сжечь хоть часть бушующей во мне гетеросексуальной энергии.

— Держу пари, ты очень мощная батарейка!

— Ой, Флокс, давай что-нибудь сделаем с этими твоими высказываниями. Ну что это такое? «О-о» или «мощная батарейка». Ты говоришь как старлетка. Какая-нибудь Мэйми ван Дорен.

— Я обожаю Мэйми ван Дорен, — объявила Флокс, легко шлепая меня по лицу. — И потом, я и есть старлетка.

9. Разбитое сердце

Признаю, у меня есть идиотская слабость к обобщениям, поэтому, возможно, я заслуживаю прощения, когда заявляю, что девушка, серьезно изучающая французский язык, не без странностей. Она начала учиться, зная, что эта дорога приведет ее в лучшем случае к преподаванию французского в школе. Мало того что занятие не из приятных, так беднягам еще крайне мало платят. Подобная перспектива сама по себе достаточна для того, чтобы осознавший ее человек ушел на стезю связей с общественностью или в бизнес. Она же, не задумываясь о последствиях, окунулась в изучение французского с головой, с тем фанатичным рвением, которое погубило больше молодых американок, чем увлечение любым другим языком.

И потом, если бы дело ограничивалось только грамматическими штудиями и расширением словарного запаса, то, возможно, изучение французского не отличалось бы от занятий испанским или немецким. Однако несчастная, перевалившая рубеж второго года обучения, неизбежно столкнется с французской литературой, самой разрушительной силой, известной человечеству. Она начинает сдабривать свой прежде невыразительный словарный запас словечками вроде langueur[26] и funeste,[27] а говоря по-английски, коверкает прилагательные, чтобы показать, что она даже думает по-французски. Она внезапно проникается любовью к таким писателям, как Бретон, Бодлер, Сартр, де Сад, Кокто, что непременно сказывается на ее отношении к любви; она начинает выражать свои эмоции драматично и с надрывом. Тех же авторов, чье влияние на личность может быть здоровым, таких как Стендаль или Флобер, она не любит и если и читает, то исключительно в переводе, что сводит их воздействие на образ ее мыслей и речь к минимуму. Или же она сознательно искажает смысл «Госпожи Бовари» и «Пармской обители», превращая их в темные любовные истории. Мне пришло в голову, что Флокс в особенности считала, будто «связана судьбой» (liée par le destin) с Надей и О. Вот таков образ мыслей девушек, серьезно изучающих французский язык.

Флокс жила на втором этаже старого дома в тенистом тихом райончике между Беличьим Холмом и Шейдисайд. Пока мы поднимались по лестнице, я считал ступени и рассматривал цветы на широких площадках. Я понимал, что скоро произойдет, но не задумывался над этим. Меня больше занимала мысль о том, что я это знаю.

— Мы можем говорить громко, — сказала она, входя в квартиру и включая свет. — Сейчас еще десять, а моя соседка практически не бывает дома.

— Хорошо! — прокричал я.

Общая комната оказалась небольшой и простенько обставленной, обычная студенческая комната. Подержанная мебель, которая, скорее всего, выглядела старомодной и обшарпанной, едва ее сделали, репродукция Ренуара на одной, длинной, стене, ужасный, неумелый рисунок, изображающий кошку, на второй. На кофейном столике стояла фарфоровая статуэтка белого персидского кота, похожая на большой сгусток взбитых сливок с нелепыми, словно бы живыми голубыми глазами.

— Чей это идол? — кивнул я на фигурку.

— Это мой Хлоя, — провозгласила Флокс, подошла к белому уродцу и принялась щекотать его фарфоровый подбородок. — Хлоя, Хлоя, Хлоя, Хлоя, Хлоя, — приговаривала она приторно-сладким голоском. — Он живет в доме моей матери. Здесь мне нельзя держать кошку, и он заменяет мне Хлою. Я сама сделала его на уроках изобразительного искусства в школе.

— Красивый. Слушай, а Хлоя разве не женское имя?

— Пойдем, я покажу тебе спальню. — Она схватила меня за пальцы, мягко утягивая за собой в темень коридора.

Ее комната была похожа на нее, и я решил, что она замечательна: оранжево-розовая, аккуратная, убранная белыми кружевами. В углу стоял наполовину разобранный манекен, в свадебном платье и с кольцом в носу. На стенах висели огромные постеры с Дайаной Росс и «Супримс»,[28] Артюром Рембо и огромным рельефным лицом Греты Гарбо. На зеркале ее туалетного столика висели четки, а на его столешнице теснилась богатая коллекция разнообразных флакончиков и склянок с женскими снадобьями. Я сел на край кровати, вдыхая чуть слышный запах ее туалетной воды. Она ушла в туалет. Среди нескольких книг, которые она держала на изящном прикроватном столике, — ее любимых, как я предположил, — были «Эгоистичный великан» и «Счастливый принц» Оскара Уайльда, «История О» и «Мэрилин» Нормана Мейлера.

Когда она вернулась в комнату, на ней была только персиковая комбинация. Широкие бедра, раскрасневшееся свежевымытое лицо, волосы, стянутые белой резинкой. Она выглядела так, будто перенеслась сюда из сороковых годов. Этакая жена солдата, сражающегося с фашистами. Я тут же почувствовал себя чужим в этом доме.

— От тебя пахнет «Опиумом», — заметил я.

Она села рядом и прижалась лицом к моей шее.

— Какой ты приятный… Даже в духах разбираешься, — произнесла она и укусила меня.

— Ну вот… — Я уложил ее на синельное покрывало и вдохнул запах мыла и «Опиума», прильнув лицом к тому месту на шее, где билась жилка.

Пока голая Флокс взбивала яйца в белой мисочке, чтобы приготовить французские гренки, я позвонил в отель «Дюкен»[29] и попросил соединить меня с номером отца. Я стоял в углу ее славной белой кухоньки, лениво придерживая трубку плечом, разглядывал залитый солнцем двор и нюхал свои пальцы.

— Бехштейн, — бодро ответил отец.

— Бехштейн, — сказал я. — Это твой сын.

— Ах да. Мой сын. Как поживаешь, сын? Как лето?

«Нормально, пап. Я тут звоню тебе из кухни одной девушки, а она стоит передо мной раздетая. Знаешь, пап, я теперь вижу, что некоторые женщины действительно похожи на гитары».

— Хорошо.

— От меня ожидается очередной дорогой обед где-нибудь в центре города?

— Я работаю, пап.

— В таком случае предлагаю неприлично дорогой ужин на горе Вашингтон.

— Отлично. Прокатимся по канатной дороге.

— Да, на фуникулере. — Это было одно из его любимых словечек.

— Я заеду в гостиницу около шести, — уточнил я, и мы попрощались.

— Быстрый получился разговор, — прокомментировала Флокс.

— У нас всегда получается такой разговор, когда я звоню ему в гостиницу. Такие разговоры я люблю больше всего на свете.

Я сел за стол и стал смотреть, как она готовит. Флокс утверждала, что обожает это занятие. Она то и дело решительно открывала дверцы шкафчиков и раскладывала ломтики бекона на сковороде так, будто это целая наука, но при всем том, похоже, не получала удовольствия от того, что делала. Она терзала гренки лопаткой, заглядывая под каждый ломтик каждые пять секунд, и с раздражением ругалась, когда брызги жира попадали ей на кожу. Она ушла с кухни, чтобы надеть халат, а когда вернулась, все уже подгорело. Я сказал, что в любом случае редко завтракаю и удовольствуюсь чашкой кофе, чем разозлил ее еще больше. Пришлось нажраться по-свински.

— Расскажи о себе, — попросил я, работая челюстями.

— Я родилась, выросла высокой и красивой, знала радости и слезы, потом состарилась и умерла в сане аббатисы.

Рано поняв, что обладает посредственным чувством юмора или, вернее, не умеет шутить, Флокс выучила наизусть тысячи самых странных пассажей из книг и заменила остроумие способностью метать их в собеседника, как бомбы, иногда с неприличной, убийственной точностью. Она овладела некоторыми необычными приемами ведения разговора или, скорее, фокусами. Например, она понимала и могла объяснить с восхитительной ясностью многие секреты механики вроде того, как лифт отличает третий этаж от четвертого, почему после выключения телевизора на экране появляется и быстро исчезает пятно. Могла в уме быстро расставить в алфавитном порядке довольно длинный список редких слов. И, что самое удивительное, она в точности помнила абсолютно все, что ей кто-либо рассказывал о себе, тривиальные подробности — кличку домашнего питомца из далекого детства или имя дальнего родственника, седьмой воды на киселе. Этот ее дар делал Флокс смертельным врагом любителей приврать. Для того чтобы обмануть ее, требовалось немало внимания и осторожности.

— Я правильно понял, что ты пережила второе рождение? — спросил я.

Она со стуком поставила на стол свой стакан с соком и закатила глаза, будто этим намеком на Иисуса я переполнил чашу ее терпения.

— Нет, ничего такого, обычное дело. Я не хочу сказать, что не верю в Бога, потому что я в него верю, хотя гораздо разумнее было бы не верить. Но знаешь, что мне сказали эти христиане? Они сказали, что я должна научиться жить без секса. Арт, я не могу жить без секса. Если Иисус и впрямь любит меня, он хочет, чтобы я спала с парнями.

— Аминь, — подвел итог я. — А что еще с тобой было?

— Так… Я была панком, подружкой байкера, швеей, ученицей подготовительной школы и кем-то вроде домохозяйки, хотя замуж не выходила. Вот замужем я ни разу не была.

— Ты была швеей?

— Я шью как ангел.

— Что будешь делать дальше? — спросил я, подумав, что рискую, задавая слишком прямые вопросы.

— Понятия не имею, — легко ответила она. — Наверное, узнаю, что такое разбитое сердце.

— Ха, — выдал я.

Тем вечером я ехал в деловую часть города на автобусе, непривычно пустом. Сидел в самом последнем ряду. Над спинкой переднего сиденья я увидел облако дыма, окутавшее голову шофера.

— Эй, водитель, — окрикнул я. — Можно мне тоже закурить?

— А можно я докурю? — откликнулся он.

— Я вас люблю, — сказал я.

В большом шикарном холле отеля «Дюкен» — в деловом центре, где некоторые мужчины вроде моего отца все еще носят фетровые шляпы, — по-прежнему можно постричься, прибегнуть к услугам чистильщика обуви, купить программу бегов и карамельки «Тутси ролл».[30] В детстве, когда мы приезжали в Питтсбург навестить родственников матери, я думал, что этот отель построили специально для моего отца, который опоздал с рождением лет на сорок. Он любил, чтобы по утрам спортивные странички ему приносили на подносе вместе с чашечкой кофе и чтобы в баре девушки-лоточницы торговали вразнос сигаретами «Лаки страйк» и «Филип Моррис Коммандер». Во многом человек современных взглядов, он, когда дело касалось музыки, шляп и отелей, оглядывался на времена Великой депрессии, не признавая ничего, кроме Бенни Гудмана, заломленных полей и «Дюкена».

Дверь в его номер была не заперта. Я толкнул ее и нашел своего отца сидящим в кресле возле окна и разговаривающим по телефону. Я постарался войти с шумом, чтобы он мог прервать разговор, не предназначенный для моих ушей. Но он махнул мне рукой, чуть сморщил губы, посмотрев на меня, и как ни в чем не бывало продолжил беседу. Я слушал его невнятные ответы и пытался догадаться, с кем он разговаривает.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Слушай, только что вошел Арти. Да-да, он шикарно выглядит. Конечно, я передам ему привет. Договорились. Триста семьдесят пять. Договорились. До завтра. До свидания.

— Дядюшка Ленни, — предположил я.

— Он приглашает тебя на обед.

— Я терпеть не могу тетушку Элейн.

— Он тоже. Боже мой, Арт, твои волосы — ты выглядишь ужасно. Дать тебе денег на расческу?

— Нет, спасибо, папа. Я смастерю ее сам. Из подручных материалов. Ты прекрасно выглядишь.

— Дела идут хорошо.

— А.

Мы оба нахмурились. Я никогда не знал, как отвечать на его заявление о том, что дела идут хорошо. Оно всегда звучало так, словно он радостно извещал, что застраховал свою жизнь на огромную сумму, а меня сделал получателем страховки.

Потом мы сошлись на том, что голодны, спустились вниз на тяжелом старинном лифте и вышли на улицу. Надвигалась гроза, по Смитфилд-стрит носились большие грязные обрывки газет и пластиковые крышки от бумажных стаканов с застрявшими в них соломинками. Мы перешли мост, переброшенный от Смитфилд-стрит в Саут-Сайд, и отец напомнил мне, как пятнадцать лет назад, когда мы переезжали этот мост на машине, я поразил его, по собственному почину произнеся по буквам слово «Мононгахила».[31]

— Ты был умным мальчиком, — заметил он.

— И что только со мной случилось? — поддразнил я и засмеялся.

Он засмеялся тоже:

— Действительно!

Я решил спросить его о Кливленде, хотя знал, что Кливленд не знаком с моим отцом. Вряд ли такая важная фигура, как мой отец, когда-либо слышала о Кливленде, который, скорее всего, был на посылках у семьи Стерн. Я редко спрашивал отца о работе и очень не любил это делать.

— Пап, — начал я, стараясь выглядеть безразличным и полностью поглощенным обмакиванием кусочка французского хлеба в огромную миску с супом из омаров. — Ты знаешь кого-нибудь из ребят, работающих на дядюшку Ленни?

— Знаю? — переспросил он. — Я был приглашен на свадьбу к большей их половине. Даже танцевал с их женами.

— Ну да. Я имел в виду тех, кто ниже по рангу.

— А что? Ты кого-то знаешь? Кого-то из ребят? — Он выглядел раздраженным. — Где это, интересно, ты болтаешься, если встречаешь таких парней?

— Боже, да мало ли где… На концертах Питтсбургского симфонического, в Институте Карнеги, в опере, на факультете экономики — ты сам знаешь.

— Послушай меня, — начал он. Его без того розовое лицо постепенно наливалось кровью. — Ты всегда открыто заявлял о своем пренебрежении к делу, которым занимается твоя семья. Мы говорим о людях, у которых нет твоего и моего образования, но которые всю свою жизнь провели в тяжких трудах. У них есть жены и дети, и они зарабатывают деньги, чтобы принести их в свои семьи, своим женам и детям. А теперь оказывается, что ты, мистер Знайка, якшаешься с панками? Жадными ничтожными уродцами, которые отдают свои деньги другим жадным ничтожным уродцам?

— Ладно, пап, ладно. Я не якшаюсь ни с кем из обезьян дядюшки Ленни. Я просто спросил, знаешь ли ты их.

— К счастью, нет, — ответил он предельно сухо.

Мы замолчали. Я отвел взгляд. Из окон ресторана, где мы сидели, самого дорогого в Питтсбурге, открывался вид на огни делового центра, темную развилку в месте слияния рек и, на другом берегу, стадион, освещенный для вечернего матча. Пару минут я размышлял о старых играх с мячом.[32]

Мой отец был бухгалтером клана Маджио (Бехштейны, подобно Стернам и всем еврейским мафиозным семьям, порастеряв прежнее влияние, были поглощены). Он также выступал посредником, связующим звеном между важными людьми в столице и в Питтсбурге. Поездки в Питтсбург были для него развлечением в той же мере, что и бизнесом. Он познакомился с моей матерью во время свадьбы на Беличьем Холме и приобрел здесь много родственников. Он хорошо знал безумную систему кольцевых автострад, улочки этого города, пригороды и поля для игры в гольф, был давним поклонником хоккейной команды «Пираты». Когда я был еще крохой, мы сотни раз ходили на стадионы «Форбс-Филд» и «Три реки». В тот день, когда я записал в свою книжку счет всех девяти подач, не сделав ни одной ошибки, он купил мне в магазине Кауфмана игрушек на двести долларов. Гораздо больше, чем мне хотелось.

— Пап, я познакомился с одной девушкой.

Он допил тоник.

— Почему у тебя такое лицо? — спросил я.

— А каким оно может быть, после знакомства с Клер? Извини, Арт.

— За что?

— Ну, должен признаться, что я… я больше тебе не доверяю. Ты стал очень странным молодым человеком.

— Папа…

— Во время нашей последней встречи ты разговаривал как безумец. Что за чепуху ты нес? Мне было очень неприятно слышать твои речи. Я был потрясен.

Мой отец умел делать такое лицо, будто готов разрыдаться и прилагает титанические усилия, чтобы не пустить слезу, и я всегда попадался на эту уловку. Я начал тихо плакать, жуя кусок влажной булки.

— Папа…

— Я не знаю, что и думать. Я, конечно, люблю тебя, но сам посуди: чем ты занимаешься этим летом? Работаешь в смехотворном книжном магазине? Не могу поверить, что ты доволен такой работой.

— Папа.

На этот раз он серьезно расстроил меня. Я начал икать и всхлипывать, и люди за другими столами оборачивались, чтобы посмотреть, как представительный отец спокойно разговаривает со своим плохо причесанным сыном, заливающимся слезами. Опустив меня до уровня маленького мальчика и показав мне, как низко я пал в его глазах, он смягчился и заговорил так, будто я только что разбил свой велосипед или получил взбучку в школе, а он осторожно заклеивает пластырем мои раны.

— Так что ты там говорил о своей девушке?

— Ох, папа, — вздохнул я.

Официант принес наш ужин, и я еще немного поплакал, и мы почти не разговаривали, пока он не спросил, не хочу ли я уйти. Потом мы ехали вниз на дребезжащем фуникулере, а я наблюдал за тем, как лишались таинственности огни офисных зданий в деловом районе города. Отец положил было руку мне на плечо, но быстро ее убрал.

— Тебе она наверняка не понравится, пап. Тебе не нравятся все, с кем я знаком, и всё, чем я занимаюсь этим летом.

— Да, наверное, — признал мой отец.

— Расставшись с тобой, я поеду к ней и буду с ней спать, — заявил я.

Кабинка резко остановилась, и от этого рывка мне стало нехорошо, и отец сказал, что он не удивлен.

10. Секс и насилие

Заканчивался июнь. Джейн Беллвезер по-прежнему оставалась в Нью-Мексико. Кливленду за все это время она позвонила один раз. И то для того только, чтобы сказать, что между ними все кончено. Кливленд тогда спросил ее: «Это в какой раз, девятый или десятый?» К двадцать девятому июня мы с Флокс прочно укрепились в состоянии, которое она, — по моему разумению, несколько преждевременно — называла любовью. Хотя я и сам подумывал о том же и даже однажды от начала до конца прослушал песню «Ты меня зацепила», думая: «Попался!»

Флокс стала приходить ко мне на Террасу каждый вечер, когда я возвращался с работы, и мы сидели на ступенях, курили, иногда марихуану, или пили текилу, жуя ломтики лайма и слизывая соль с рук друг друга. Однажды на небо выплыла какая-то особенно полная, разжиревшая луна, которая висела у самого горизонта, словно беспутство и лень мешали ей подняться выше. Мы были под кайфом. Темная башня церкви в романском стиле выделялась на фоне лунного диска четким силуэтом. Сухие ветки мертвого дерева тянулись и льнули к ней, создавая подходящий фон для фильма про вампиров. Я сказал об этом Флокс. Она прижалась ко мне, и я услышал, как стучат ее зубы.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— Не знаю. Вампиры такие красивые, — ответила она.

В следующее наше свидание она битый час горько рыдала, потому что Артур был с ней груб на работе и сказал, будто в клетчатом платье она выглядит толстой.

— Я знаю, он ревнует ко мне, — говорила она. — Арт, я знаю, что он тебя хочет.

— Брось, — возразил я. — Это ты ему нравишься.

— Арт! — вскинулась она. — Слушай меня, и хватит обращаться со мной как с ребенком. Я знаю, что он тебя хочет! Он хочет секса с тобой. Извращенного секса с моим Артишоком! — Такое прозвище она мне дала.

— Флокс, скажи, что ты имеешь против геев? Мне нравятся все геи, с которыми я был знаком, особенно Артур. Они хорошие ребята.

— Конечно хорошие. И сплошь красавцы. Какая жалость, что это всего лишь кучка жалких педиков! Некоторые из них даже красивее меня.

Я стал тут же это отрицать.

Двадцать девятого июня, в день, когда Флокс сказала, что любит меня и что Дэниел был дураком с уродливым фиолетовым пенисом, так что о нем я могу больше не волноваться, под желтым светом на моем крыльце она прочитала мне отрывок из «Истории О». (Когда-то давно, еще до смерти моей матери, я прочитал этот роман, обнаружив его среди маминых книжек, но так и не смог понять. Меня возбудили только сцены с описанием более-менее традиционного секса. То, что касалось плеток, масок и пирсинга, я счел обескураживающим, экзотическим и неприемлемым.) Флокс, в зеленой мини-юбке, под которой не было трусиков, уселась с книжкой у стены, прислонясь к кирпичам спиной и подтянув к груди коленки. Я был шокирован, обнаружив, насколько вредна эта мастерски написанная книга. Мысль о том, что это любимое произведение Флокс, меня обеспокоила. Тем не менее я возбудился от звуков ее голоса и испытал эрекцию, которую не смог скрывать. Она, оседлав мои бедра, выпустила возбуждение наружу и избавила от него меня, а потом и себя, не переставая читать.

— Это было прекрасно, — промолвила она, устав читать.

— Я хочу проводить тебя домой, — сказал я и протянул Флокс ее свитер.

— Я хочу остаться с тобой.

— Лучше я провожу тебя домой.

— Артур, я тебя люблю, — выдохнула она.

— Я отказываюсь хлестать тебя плеткой, — ответил я.

Она рассмеялась и назвала меня глупым мальчиком. Как сказал бы на это мой отец, так оно и было.

На следующий вечер мы с Кливлендом и Артуром напились и решили поехать в летний дом семьи Кливленда, севернее Нью-Йорка. Втроем. Пока мы еще не нагрузились, Артур начал язвить по поводу Флокс. В тот вечер он выглядел потрясающе: загорелый, в бирюзовом хлопчатобумажном свитере, который опасно подчеркивал цвет его голубых глаз. Он сказал, что Флокс чокнутая (тут он улыбнулся) и что она сведет с ума и меня (еще одна улыбка).

— Ты же сам меня с ней свел, — напомнил я.

— Правильно, — согласился он.

Он читал на испанском пока еще не переведенную книгу Гарсии Маркеса и процитировал мне ужасный эпиграф, который его впечатлил:

— «Любовь подобна соколиной охоте». Не правда ли, точное описание, Кливленд?

— Никогда не сравнивай любовь ни с чем, — ответил Кливленд. — Она ни на что не похожа.

Я уже давно заметил за Артуром привычку каждые пять минут посматривать на часы. На задворках его сознания всегда существовал какой-то план, какой-то маршрут на весь вечер, который он открывал нам постепенно — не более одного шага за раз. В тот вечер он особенно часто поглядывал на свое запястье, а Кливленд, как обычно, подтрунивал над этим. Похоже, то была игра, в которую они играли долгие годы. Артур бросал быстрый взгляд на часы, а Кливленд спрашивал: «Ну и который час?» Через пять минут Артур снова косился на циферблат, а Кливленд снова задавал тот же вопрос, выставляя Артура идиотом. Это повторялось снова и снова, и с каждым разом Артур краснел все гуще, пока не рассмеялся и не заявил, что должен идти.

— А куда ты собираешься, Арти? — спросил Кливленд.

— На мессу, — ответил вместо меня Артур.

— Точно, — сказал я. — А когда ты последний раз был на мессе?

— В прошлое воскресенье, — парировал Артур, оставил немного денег на столе, пожал нам руки и вышел.

Мы с Кливлендом пили, пока не закрылся бар. Ночь была жаркой, и потоки воздуха от вентиляторов, укрепленных на потолке, ерошили нам волосы и рвали в клочья струи дыма. Каждая новая бутылка «Роллинг рок», что нам приносили, была покрыта холодной испариной, в которой собравшаяся каплями влага проделывала длинные дорожки. Он рассказывал мне давнишние истории о летнем домике, о том, как съехал на лошади прямо в соседский бассейн, о Даме с Чувством Юмора, которая лишила его девственности. Потом мы разговаривали о Фрэнке О'Хара[33] и о том, как он умер под колесами дюнохода на Файр-Айленд. Кливленд откинулся на спинку сиденья, поднял вверх глаза и стал читать по памяти:

— «Чтобы ангелом стать, если есть такие создания, и чтобы на небо взлететь, посмотреть и вернуться назад».

Он замолчал, его глаза потеплели и стали хмельными.

— Ты мне нравишься, Бехштейн, — произнес он, заставив меня покраснеть. Я почувствовал, что к моим глазам подступили слезы. — Ради бога, только не плачь, Бехштейн. Ты не настолько мне нравишься. Давай закажем маринованные яйца.

Он сделал заказ, а потом запихал в рот по очереди около дюжины свекольного цвета яиц.

— Пока в барах подают маринованные яйца, — изрек он, облизывая пальцы, — есть повод надеяться.

Когда официантка объявила о закрытии, Кливленд сообщил, что тут недалеко дом его отца и что он поедет ночевать туда, чтобы не тащиться к себе через весь город.

— Автобусы уже не ходят, — заключил он. — А до твоего дома пешим ходом добираться не меньше часа. Почему бы тебе не переночевать со мной? Ты можешь лечь на первом этаже. Тебе понравится: там бывает жутко.

Прежде чем совершить самоубийство, когда Кливленду Арнингу было семнадцать лет, его хохотушка мать научила сына шутить и высмеивать. Его высокий худой отец носил козлиную бородку и длинные бакенбарды, которые поднимались прямо до лысоватых висков. Отца также звали Кливленд, и хотя у него тоже имелись свои жутковатые представления о том, что может послужить поводом для шутки, смеялся он редко, главным образом в уединении своего кабинета. Сидя на кухне, Кливленд и его мать прислушивались к умопомрачительным раскатам отцовского смеха, доносящимся из-за дубовой двери. Какую бы смешную историю Кливленд ни рассказывал в тот миг матери, слова тут же умирали на языке. Они молча жевали, молча ставили гремящие тарелки в раковину и расходились по своим комнатам. Кливленд-старший был психиатром.

Сейчас я понимаю, что Кливленд почти ничего не рассказывал о своем детстве. Только раз упомянул, что какое-то время провел в деревне, к северо-западу от Питтсбурга, и обронил лишь, что часто попадал в неприятности. Бармен, работавший в одном из любимых заведений Кливленда, когда-то давно жил в деревне по соседству с ним.

— Это Чарли, — сказал Кливленд, когда знакомил нас. — Его родители запретили мне переступать порог своего дома.

Не зная почти ничего о семействе Арнинг, я проникся отчетливым ощущением, что оно престранное: молчаливый извращенец отец, приводивший домой любовников; нервная, болезненно худая мать, которая была музыкальна и, сколько могла, боролась с тайной страстью мужа; Кливленд, умный, неистовый, к двенадцати годам уже считавший себя «пропащим и диким», и его сестра Анна, малявка, мишень для насмешек брата и его первая поклонница.

Я был в его доме всего один раз. Ночевал на диване на первом этаже. И все же за те десять минут, что я, оставшись один, осваивался посреди сумрачного пространства в три часа ночи, когда тишину нарушало только урчание воды, спущенной Кливлендом в туалете где-то в глубине огромного дома, я почуял беду, ощутил на себе гнет этого места.

Дом был обставлен дорогой антикварной мебелью, которая на ощупь казалась холодной, несмотря на июньскую жару. Огромные напольные часы, кресла с изумительной резьбой на подлокотниках, старинные зловещие атрибуты медицинской профессии и ковры, которые не проминались под моими ногами. Я зашел во все комнаты, которые смог обнаружить, ежась от каждого скрипа, будто был взломщиком. Переступая очередной порог, я спрашивал себя: «Не та ли это комната? Где это произошло?» Люди обычно делают это в ванной или в гараже. Сам Кливленд никогда не заговаривал о самоубийстве матери, произошедшем восемь или девять лет назад. Я услышал эту историю от Артура, который очень не хотел мне ее рассказывать.

В кабинете доктора Арнинга — как стеснило мою грудь, когда я нащупал на зашитой панелями стене громоздкий выключатель, — висела всего одна фотография, сестры Кливленда Анны, одетой в черное, с алмазной подвеской на груди, без тени улыбки. В комнате пахло парфюмом. Наверное, это был мужской одеколон, но слишком уж цветочный, перенасыщенный зелеными нотами. Золотые ручки и канцелярские принадлежности доктора Арнинга лежали на огромной мраморной столешнице четкими рядами и колонками. В тусклом свете лампы этот чудовищный стол выглядел зловещим и голым, как стол доктора Моро.

Я хотел остановиться, чтобы рассмотреть корешки миллионов книг на полках, но что-то давило на меня, рождало ощущение, будто нужно поторапливаться, чтобы меня не застали врасплох, хотя я и знал, что дом спит и при желании можно хоть всю ночь тешить любопытство. Меня, одетого в легкую гавайскую рубашку, пробрала дрожь, и я выключил свет.

Обойдя по кругу необъятные просторы первого этажа, я вернулся к лимонного цвета диванчику, на который Кливленд бросил пушистый плед и шелковую полосатую подушку. Сел, снял носки и растянулся на спине. Я оставил свет включенным и смотрел из-под ладони на лампочку, пока не ослеп. Потом отвернулся и стал наблюдать за тем, как разноцветные круги плавают по безупречно чистым стенам гостиной. Мне совершенно не хотелось спать, я был пьян. Пьян настолько, чтобы встать и босиком отправиться по темному, отделанному деревом коридору.

В конце коридора маячила какая-то решетчатая конструкция с серебряными вставками, похожая на клетку из листьев и завитков. Артур рассказывал мне, что отец Кливленда построил в доме лифт. На мгновение меня охватило острое желание войти в кабину и подняться на второй этаж, где спали Кливленд, доктор Арнинг и его «друг». Второй этаж! По обе стороны от лифта поднимались лестничные марши. Я выбрал левый и стал тихо взбираться наверх, утопая в мягком ворсе красного ковра, который покрывал ступени, ведущие в обитель странных снов семейства Арнинг.

Передо мной было семь коричневых дверей. Три слева и четыре справа. Все закрыты. Должно быть, комнаты Кливленда, доктора, ванная, гардеробная, та, что принадлежала его матери? Комната Анны, две гардеробные? Вторая ванная? Я пошел налево и остановился возле двери в конце коридора. Она была слегка приоткрыта. Я приложил ухо к щели и прислушался, ожидая услышать дыхание спящего. За дверью была тишина, и я заглянул, рассчитывая увидеть светящийся циферблат часов или радио, но ничего не увидел. Я слегка налег на дверь, и она легко и бесшумно отворилась.

Пространство, открывшееся моему взгляду, не заключало в себе ничего, кроме голой стены. В другом конце комнаты большое окно бросало молочный отсвет на пустую белую кровать, девичью кровать, девичью комнату, мягкие бледные драпировки и подушки, девчачьи плакаты на стенах. Я вошел в заброшенную комнату Анны и закрыл за собой дверь. Сердце лихорадочно билось, и несколько мгновений я был занят тем, что пытался восстановить дыхание. Я чувствовал себя в относительной безопасности, но по-прежнему рисковал, потому что находился там, где не должен был находиться. Я чувствовал себя нелепо: задыхался, как беглец, в комнате, убранной атласом, украшенной фотографиями котят и рисунками единорогов. Я тихо посмеялся над ее вкусами и немного расслабился.

Кровать Анны сильно прогнулась подо мной. Я наклонился и понюхал ее подушки. Мне казалось, что они должны были пахнуть чем-то девичьим, но я почувствовал лишь слабый запах лаванды и пыли, защекотавшей мне нос.

Когда Анне было двенадцать, а Кливленду пятнадцать, семья, находившаяся на грани катастрофы, отправилась в ежегодную поездку в летний домик, который отец Кливленда выкупил спустя несколько месяцев после смерти миссис Арнинг.

Брат и сестра надели полосатые купальные костюмы и побежали к озеру. Кливленд вырвался далеко вперед, оставив Анну без присмотра. Разница в три года, разделявшая их, с каждым прожитым днем разводила детей все дальше. Тихий, злобный мальчик не хотел иметь ничего общего со своей сестрой, любительницей попрыгать на скакалке, а та его обожала. Он нырнул в зеленую воду и поплыл под водой так быстро, как только мог, оставив Анну на гравийной кромке озера кричать: «Кливленд!» — и отирать с лица слезы и сопли маленькой рукой. Он всплыл почти в двадцати метрах от берега. Солнце припекало его плечи и длинные волосы, и капли воды, испаряясь, дарили ему ощущение прохлады. Сначала он с ужасным чувством вины наблюдал за тем, как пританцовывает от разочарования и гнева его сестра. Но прежде чем это чувство стало невыносимым, он разозлился, пришел в ярость: почему она не дает ему побыть в одиночестве? Она была досадной помехой, девчонкой и единственным человеком, который по-настоящему его любил.

В порыве злости он устремился к берегу и, не всплывая, схватил Анну за худые коленки. Одним рывком он поднял ее из воды. Сначала Анна смеялась и даже говорила: «Еще!», но затем разглядела выражение его глаз и запаниковала. В следующую секунду она оказалась под водой, его рука сильно давила на ее голову. И прежде случалось, что он окунал ее в воду с головой, и это всегда ее пугало, но на сей раз все было взаправду, и она подумала, что сейчас умрет. Когда он наконец убрал свою убийственно сильную руку с ее головы, она поднялась из воды в ярости, ужасе, кричала и плакала. Обозвала его «ублюдком», зачерпнула двумя ладошками ил со дна и бросила в него. Грязь растеклась по его груди серыми струйками. «Дерьмо», — буркнул он, и тоже набрал полные пригоршни ила с песком, и бросил прямо в ее разгневанное лицо. Крохотный камешек попал в глаз, ослепив ее. Девочка с визгом упала в воду и принялась изо всех сил тереть лицо, в то время как Кливленд кричал: «Дура! Дура! Дура!» Он стоял по колено в воде и целых три секунды думал о том, как ужасно он предал родную сестру и как сильно ее ненавидит за то, что оказалась рядом и приняла на себя его ярость.

К счастью — а повезло мне больше, чем я того заслуживал, — сон слетел с меня, уснувшего на кровати Анны, в половине седьмого. Я тихо прокрался вниз, ощутив набиравшее силу похмелье, и устроился на желтом диване. В половине одиннадцатого Кливленд приложил к моей щеке банку с ледяной пепси-колой, и я проснулся вторично за этот день. Пока мы, пошатываясь, мучимые жуткой жаждой, брели по Окленду, я стал задавать ему невинные вопросы о сестре, в кровати которой провел ночь. Тогда он и рассказал мне эту историю, правда, в его устах она звучала немного иначе. Позже Артур изложил мне ее в деталях. Поскольку экстренная операция полностью вернула Анне зрение, Кливленд мог теперь сосредоточиться на том, каково это — быть одиноким пятнадцатилетним подростком, что он и сделал, сочинив со свойственным ему блеском уморительную историю. И я смеялся вместе с ним, превозмогая головную боль.

Тем вечером я пригласил Флокс на ужин в ресторан под названием «Чувство локтя». Мне все еще было нехорошо, и я ел только листья шпината, наблюдая за тем, как она расправляется с миской густой похлебки, блюдом пельменей тортеллини и порцией мороженого.

— Нас не будет всего несколько дней, — сказал я. — Разлука только разжигает сердце, как говорит мой отец.

— Но почему мне нельзя поехать с вами? — спросила Флокс. — Потому, что меня ненавидит Артур? Да?

— Нет. Потому что тебя ненавижу я. — Это была не самая удачная шутка. — Брось, Флокс. Все к тебе нормально относятся.

— Ты меня любишь?

— Шутишь? — ответил я. — Слушай, там будем только мы: я, Артур и Кливленд. Грязные шутки, игры в покер, болтовня о спорте, пьяные сантименты — сама понимаешь, всякие такие мальчиковые забавы.

Она нахмурилась. Я понимал, что веду себя слишком легкомысленно, но, увы, я отвратительно себя чувствовал, и, что еще важнее, мне хотелось отстраниться от нее на время. Пора было сделать паузу в отношениях. Последние пару дней я слышал, как в мое беззащитное лето тихо пробирается крадущийся страх. Я ловил скрип рассохшейся древесины и чувствовал, что должен затаиться, задержать дыхание и прислушиваться к тому, что может нагрянуть после очередного предательского стона половиц.

11. Прожектора и гигантские женщины

На следующее утро, перед рассветом, я уже ерзал на заднем сиденье арнинговской «барракуды», вытирая с губ кусочки глазури от пончика и силясь проснуться под воздействием стаканчика слабого кофе. Кливленд и Артур подпевали старой записи Джона и Йоко и указывали мне в окно на ресторанчики в виде ветряных мельниц, агентства автодилеров, увенчанные гигантскими пластиковыми фигурами медведей и толстяков, оружейные магазины и христианские рекламные щиты — излюбленные вехи, отмечающие путь во Фридонию. Я затянул песню «Здравствуй, свободная Фридония» из фильма братьев Маркс.[34] Я никуда не ездил на машине с тех пор, как перед поступлением в университет переехал из Вашингтона в Питтсбург со всем своим скарбом. Это было четыре года назад, и я уже успел позабыть, как мне нравилось валяться на заднем сиденье, высунув голову в одно окно, а ноги — в другое, и наблюдать за мельканием телефонных столбов, прислушиваться к музыке, шуму двигателя и свисту ветра, обдувающего машину.

Дважды прослушав кассету Джона Леннона, я уснул. Кливленд поставил что-то другое, но я помню только рокот мотора «барракуды» и голос Пэтси Клайн по радио. Было восемь утра, и я, чувствуя себя счастливым, разглядывал затылки своих друзей. Мы заехали в кафе для автомобилистов за кофе, и мне захотелось поговорить. Я спросил Артура и Кливленда, как давно они дружат.

— Девять лет. Мы познакомились на первом году обучения в Центральной католической школе, — ответил Кливленд. — Оказалось, что мы два сапога пара.

— Это он в том смысле, что все остальные нас ненавидели, — добавил Артур.

— Говори только о себе, — сказал Кливленд. — Я просто обратил внимание на то, что мы не были похожи на других мальчиков в этой идеальной школе.

— Мне всегда казалось, что Центральная католическая похожа на владения Санта-Клауса, — вставил я.

— Ну так мы не походили на остальных эльфов, — усмехнулся Артур.

— Да, Артур в то время, кажется, уже смутно подозревал, что извращенные и грешные сексуальные вожделения в скором времени сделают его самым некатоличным из всех некатоликов…

— А Кливленд уже тогда выпивал по шесть банок пива в день и курил, причем не всегда табак. Еще он читал все книги с грифом «Запрещено цензурой». А еще Кливленд, — Артур повернулся, чтобы бросить грустный взгляд на друга, но не сменил своего саркастического тона, — в те дни писал.

— Ага. Слушай, а не рановато ли для дискуссий? Может, подождем, пока я выпью достаточно, чтобы не обращать на вас внимания и уснуть на полуслове? Кстати… — Не сбрасывая скорости, он свернул с шоссе. Мы остановились на пустующей парковке продовольственного магазина. Кливленд вышел из машины и направился к багажнику.

— Что у нас в багажнике? — спросил я Артура, который зевнул и повернулся ко мне розовой небритой щекой.

— Забвение, — просветил он. — У нас в багажнике забвение.

Кливленд вернулся с упаковкой пива. К тому времени, как мы достигли дома у озера, он почти прикончил вторую зеленую алюминиевую банку «Роллинг рок», и, хотя его водительские навыки не пострадали от выпитого, я был рад, что мы уже на месте. Дорога стала уже и завиляла, лес тут рос гуще, слева сквозь редкие просветы между соснами и платанами лентами проглядывало серебряное озеро и полосатые навесы далеких домов. Вскоре мы выехали на гравийную дорогу, оставив позади себя скопление проржавевших почтовых ящиков, похожих на обветшалые дома, из тех, что сдают в наем; красные металлические флажки на них торчали вкривь и вкось.[35] Мы завернули на подъездную дорожку, шурша шинами по гравию. Кливленд завел машину на парковку и вышел.

— Пойду пройдусь, — бросил он. Взял банку пива, хлопнул дверцей и ушел.

Мы с Артуром какое-то время молча сидели в машине, глядя, как он шаркающей походкой движется к пустому дому, решительный, но настороженный. Двигатель работал на холостых оборотах. Прошло три или четыре минуты. Артур пристроил ноги на «торпеду».

— Ну? — поинтересовался я.

— Он всегда так делает, — растолковал Артур. — Ничего, вернется.

— Ты хочешь сказать, что мы должны сидеть тут и ждать?

— Ты умеешь водить машину?

— А ты, что, нет? — Я перелез на водительское сиденье и уселся за руль, который был теплым в двух местах, будто хранил тепло рук Кливленда. — Ну ты и ископаемое, — добавил я.

— Я никогда не знал недостатка в желающих меня подвезти, — обронил Артур, пожимая плечами. — Таких, как ты.

Хотя, по словам Кливленда, отец его приезжал сюда через выходные, дом выглядел заброшенным. Он был выстроен из дерева, с верандой, огибающей его по периметру. На лужайке гнила белая лодка. Лужайка эта, заросшая сорняками и облюбованная мошкой, начиналась от берега озера, окружала весь дом и обрывалась у кромки леса возле увитого лозой забора, который покосился, словно оттого, что с трудом сдерживал натиск наступающих деревьев. И в самом деле, то там, то тут среди сорняков пробивалась густая древесная поросль и даже молодые деревца. На одной из ступеней крыльца отошли доски, с белых колонн веранды облупилась краска, сиденье качелей, подвешенных перед широким передним окном, было сломано и держалось на одной цепи. Стоя на пороге, я отчетливо осознал, сколько отпусков и каникул было проведено здесь за последние полвека, и словно бы услышал призрачные голоса: «Колибри!» и «Падающая звезда!», все горькие вздохи десятков давно исчезнувших семей, увидел пламя костров, которые они разводили на берегу.

Когда я вошел в темный, пахнувший кедром дом, Кливленд стоял в гостиной спиной ко мне и смотрел на фотографию в рамке над камином. На снимке был запечатлен он сам, в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет, с ангельской улыбкой, ясноглазый и длинноволосый — шевелюра его тогда была чуть светлее. Уже тогда он держал банку «Роллинг рок» в одной руке и сигарету в другой, но в его характерной позе читалось что-то иное, что-то восторженное и одновременно злорадное. Он улыбался как новообращенный, который только что узнал главный секрет и никак не может поверить, что все так просто. На этой фотографии он выглядел красивым и значительным, и, глядя сейчас на него, большого, неподвижного, многое претерпевшего, я впервые распознал то, что, должно быть, угадали Артур и Джейн: спад в развитии, утрату через рост и расширение, трансформацию желтой звезды в красного гиганта. Может быть, я слишком многое усмотрел в этой фотографии, но реакция на нее самого Кливленда вскоре подкрепила мои впечатления. Я не удержался и заметил:

— Боже, Кливленд, ты просто роскошно выглядишь на этой фотографии!

— Да, — отозвался он. — Тогда я был счастлив.

— Это было летом?

— Ага. Снимок сделали здесь, на озере.

— Разве лето не возвращает тебе это ощущение счастья каждый год?

— Да, конечно, — буркнул он, и я понял: это сказано, чтобы отделаться от меня. Интонации его были куда честнее, признавая: «Нет, того счастья больше нет».

Он постучал пальцем по стеклу рамки, потом повернулся ко мне.

— Пойдем, я покажу тебе твою спальню, — проговорил он, избегая моего взгляда. Он двинулся было в глубь дома, но потом вернулся и снова постучал пальцем по фотографии.

Моя спальня располагалась ближе к задней части веранды, которая во время прилива нависала над озером Эри. Я медленно натянул плавки, потом, неуклюжий после долгого сидения в машине, побежал на пляж. Там я нашел Артура и Кливленда, которые уже растянулись на полотенцах и ржали. Банки с пивом были прикопаны в песке. С воды дул легкий бриз, и они не стали снимать рубашек. На Артуровой было написано: «Последний заказ». Мы пили, плавали, валялись на грязном песке и смотрели на лодки, скользящие по озеру. Кливленд исчез в доме и вернулся с помповым ружьем и мусорной корзиной, полной жестянок. Сидя на своем полотенце, я наблюдал, как он водружает банки на ограду в ряд, прицеливается и сбивает их, не промазав ни разу.

— Как ему это удается, ведь он же пьян? — спросил я Артура.

— Он не пьян, — ответил тот. — Он никогда не бывает пьяным. Просто пьет и пьет, пока не валится без сознания, но никогда не напивается допьяна.

Я снова вспомнил о фотографии на каминной полке и банке пива в руках Кливленда.

— А что он раньше писал?

— Ну, ты бы назвал это эссе, довольно странные рассказы. Я как-то говорил тебе об одном, про тараканов. У нас в школе была одна учительница, прекрасная женщина. Он начал писать благодаря ей.

— И что дальше? — заинтересовался я.

— А дальше, разумеется, с ней случилось несчастье.

— Какое несчастье?

— Смерть. — Он откатился в сторону и отвернулся от меня, так что я видел только его затылок и слышал лишь те слова, которые до меня доносил ветер. — Поэтому будто бы он и бросил писать. Но это обычная Кливлендова чепуха. Он находит идеальное оправдание каждой своей неудаче. Обычно это какое-нибудь несчастье.

— Например?

— Например, его мать покончила с собой, а отец стал едва ли не самым жутким гомиком из всех, кого я видел, — а видел я их, поверь, немало, и довольно жутких. Так что у Кливленда есть оправдание для того, чтобы больше никогда не делать ничего хорошего или благоразумного. — Он стянул с себя рубашку и обмотал ею голову, обнажив худую розовую спину.

— Разве он не хотел стать писателем? — допытывался я, пытаясь сдернуть рубашку с его головы. Но Артур вцепился в нее, предпочитая оставаться под ее укрытием.

— Ну конечно, ему хотелось бы стать писателем, но теперь у него появились такие удобные отговорки. Ведь надираться до потери сознания каждый вечер гораздо проще!

— Ты и сам много пьешь.

— Это другое.

— Посмотри на меня.

— Нет. Послушай, он извлек немалую выгоду из этих «потерянных уикендов».[36] Я не меньше остальных виноват в том, что смеялся над ним и уважал его за раздолбайство. Он знает пропасть людей, и почти все они хотят стать ему друзьями. Во всяком случае, поначалу. Потом их намерения меняются.

Это было правдой. Порастеряв свое обаяние и пьяную живость, Кливленд подошел к той точке, когда люди, знавшие его, при упоминании его имени говорили: «Этот урод?»

— Я рассказывал тебе, что он унаследовал от матери около двадцати тысяч долларов. И спустил их все, до единого цента. В основном на наркотики, пиво, музыкальные записи и поездки на концерты «Грейтфул дед» в Чарльстон, Бостон или Окленд, штат Калифорния. На всякую ерунду. Знаешь, чем он занимается сейчас?

— Да, — ответил я.

Он скинул с головы рубашку и резко развернулся ко мне, хотя на его лице не было и тени удивления.

— Он тебе рассказал?

Я встал.

— Ну вот, нагрузился, — заметил я. — Как думаешь, сколько банок я собью?

Я задремал на занавешенной веранде, над подступающим приливом, и сквозь сон почувствовал запах чили. Лежа на койке, я медленно просыпался. Теплый пряный запах постепенно проникал в мой мозг, пока не открылись глаза. Я пошел на кухню и встал рядом с Кливлендом, который открывал консервные банки одну за другой, пока не набралось две дюжины мишеней для будущих стрельб, почти четыре литра чили. Кливленд был без рубашки, и я заметил поставленные по пьянке синяки у него на левом плече, голени и предплечье.

— Да я смотрю, у тебя хороший аппетит! — сказал я.

Он перестал помешивать ароматную густую массу в супнице и гордо похлопал себя по животу.

— Разумеется, — похвастал он. — Я как раз занимаюсь тем, что пожираю мир. На прошлой неделе я расправился с Бахрейном и Ботсваной. И с Белизом.

Мы сели за старый, поцарапанный замечательный дубовый стол, поставили на него тарелки с чили, и я снова принялся пить пиво. Оно было холодным и быстро прояснило мне голову. После ужина мы пошли на улицу. Было все еще светло, но уже начинало смеркаться. Артур нашел маленький мяч и бейсбольную биту, и мы вошли в воду. Он мастерски бил длинные удары, и нам приходилось плыть десятки метров, чтобы поймать мяч. Выбравшись на берег, мы продрогли на ветру и надели трикотажные рубашки. Кливленд научил меня зажигать спичку, прикрывая ее сложенными ковшиком ладонями, как «ковбой Мальборо», и щелчком отбрасывать окурок метров на семь. Солнце село, но мы все еще оставались на пляже, наблюдая за полетом светляков и промельками летучих мышей. В лесу было множество сверчков, и звуки музыки, слышавшиеся из приемника на веранде, смешивались с цвирканьем насекомых. Сидя на песке, я неожиданно для себя подумал о Флокс. Кливленд и Артур отошли к кромке воды, слишком далеко, чтобы я слышал, о чем они говорят, и курили большие сигары «Антоний и Клеопатра», потом выбросили окурки на песок. Они сняли рубашки и бросились в воду там, где несколько лет назад Кливленд так грубо обошелся со своей младшей сестрой.

Я испытал счастье — или иное слабое, приятное чувство, которое угнездилось в моем желудке благодаря выпитому пиву, — при виде угасающего, измученного голубого неба, донимаемого по краям зарницами. И эти сверчки, и перекличка над водой, и голос Джеки Уилсона по радио. Однако это счастье было так похоже на грусть, что спустя мгновение я понурился.

— Как ты можешь проводить с ней столько времени? — допытывался Артур, бросая сосновые иглы в костер, который Кливленд разжег на берегу. Ароматная хвоя вспыхивала в языках пламени и пропадала, как мои мимолетные настроения, менявшиеся весь день. — Она же считает себя неотразимой красавицей!

— Как и ты, — поддел Кливленд. На поверхности его черных очков плясали два маленьких костра. — Кстати, что в этом плохого? Ну, она себя переоценивает. Это проявление здоровой психики.

— Это невыносимо, — поморщился Артур.

— Это гениально, — парировал Кливленд. — Это та гениальность, которой ты не обладаешь. Разве сам я не делаю вид, будто пожираю мир? Это явное преувеличение. Разве я не претендую на роль Воплощения Зла?

— Да! — подхватил я. — Да! — И рассказал о своем отеле-небоскребе, цеппелине и дребезжащем лифте.

Артур прыснул, выпил еще пива и заметил, что это тоже невыносимо. Правда, самую малость.

— Нет, тут есть масштаб, — возразил Кливленд. — У него это есть. Масштаб! Большие размеры — это цель биологического существования, эволюции, мужчины и женщины. Вот, например, динозавры. Они вывелись из тритонов, маленьких таких тритончиков. Все увеличивается в размерах. Культуры, здания, наука…

— …печень, проблемы с алкоголем, — продолжил Артур, встал и пошел в дом за пивом.

— Он не понимает, — вздохнул я.

— Все он понимает. И слышал это уже миллион раз. У нас раньше было такое представление о самих себя, то есть не о себе, а — как бы сказать? В точности как у тебя с твоим отелем. Как называются такие вещи, Бехштейн?

— Представление. Образ всего того, что вы хотели заполучить?

— Брось! Напряги извилины.

— Как насчет «проявления тяги к гигантизму»? — выдал я.

— Точно! — Он бросил мне в голову камешек. — Дурень. Так вот, что касается женщин. В те времена, когда Артур еще был бисексуалом… бисаксаулом… баксуксаулом…

— Брось!

— Заткнись. Вот, у нас тоже была своя фантазия. Представь свой отель, только вокруг него еще целый город, на весь горизонт. Вообрази себе все эти силуэты на фоне неба, огромные, в стиле ар деко, в лучах прожекторов, которые рассекают небо, безумно, дико. А потом появляются они, в мечущихся столбах света.

— Кто «они»?

— Огромные женщины! Роскошные, как Софи Лорен и Анита Экберг, только размером с гору. Они перешагивают здания и давят машины напедикюренными пальцами. В их волосах застревают самолеты.

— Представляю, — кивнул я.

— Вот это было «проявление тяги к гигантизму». — Надолго повисла тишина. Я слышал, как в доме спустили воду. — Слушай… это… Бехштейн… Когда я познакомлюсь с твоим отцом?

— Ты с ума сошел.

— Нет, я точно знаю, он мне понравится. Он тоже гигант. Я много о нем слышал. Говорят, он один из самых умных. Я бы хотел, чтобы ты меня представил. Если ты не против. Даже если ты против.

— Чем конкретно ты занимаешься у Дейва Стерна? Числами?

— «П» и «Д».

Он имел в виду «прием» и «доставку» для ростовщика: отвозишь своего принципала к незадачливому должнику, а затем наведываешься раз в неделю, чтобы забрать немыслимый процент с долга.

Сначала я не воспринял всерьез предполагаемое участие Кливленда в теневой жизни, но теперь внезапно до меня дошло. Кливленд на это способен. Он может разрушить барьер, отделявший мою жизнь от моей «семьи», вскарабкаться на стену, которой был я сам.

— Нет, Кливленд, тебе нельзя знакомиться с моим отцом! — В моем голосе сочетались шепот и жалобное хныканье, если такое возможно. — Лучше расскажи мне еще о прожекторах и гигантских женщинах.

— Помню-помню, — произнес только что вернувшийся Артур. — Это были его фантазии, не мои. Я только хотел знать, кто построил Фабрику по Производству Облаков. Которая, кстати сказать, не так уж велика.

— Эту фабрику построил Бог, — изрек Кливленд. — А Бог — гигант из гигантов.

— Неправильно, — возразил Артур. — Не существует никакой Фабрики по Производству Облаков. А также Бога, гигантских женщин и цеппелинов.

— Да пошел ты! — отмахнулся Кливленд. — Когда-нибудь они придут за мной. И за тобой тоже, так что готовься. И ты готовь своего отца, Бехштейн. — Он встал, направился в дом и больше не возвращался.

— А что там такое о твоем отце? — спросил Артур.

— Откуда я знаю? Он, наверное, перепутал меня с Джейн.

Следующим утром, глядя в зеркало на свое похмелье и стараясь уравновесить головную боль между руками, я услышал крики, потом глухие удары, раздающиеся перед домом, а после женский голос со знакомым южным акцентом. Я потащился посмотреть, в чем дело.

Кливленд и Джейн, приняв боевую стойку, топтались друг против друга возле парадной двери, рядом с двумя пакетами из универсама. Тут же стоял Артур в трусах и рубашке с надписью «Последний заказ» и осторожно наблюдал за происходящим с тонкой улыбкой, округлив глаза. Я вспомнил нашу первую встречу возле библиотеки. Джейн, стройная и загорелая, с выгоревшими почти добела волосами, была в клетчатом розово-желтом хлопчатобумажном платьице, которое плохо сочеталась с ее судорожно сжатыми кулаками, развитой мускулатурой плеч и яростными глазами.

— Ну давай! — подстрекал Кливленд. — Слабо?

— Не слабо, — отвечала Джейн. — Я тебе врежу.

— Привет, Джейн, — сказал я. — Замечательно выглядишь.

Она повернулась ко мне, разжала кулаки, улыбнулась, потом снова сосредоточилась на Кливленде и вкатила ему роскошный хук справа в челюсть. Кливленд отлетел к стене, прикоснулся пальцем к уголку рта и с удивлением уставился на подушечку, запачканную кровью. Затем, подарив мимолетную улыбку Джейн, мне, Артуру, он бросился на девушку, сбил ее с ног и с жутким грохотом повалил на деревянный пол. Они стали бороться, рыча и бранясь. Только и слышалось «дерьмо», «сукин сын» и тому подобное. У Кливленда было преимущество в весе, хотя сомневаюсь, чтобы он был сильнее ее.

— Брось, Джейн, Кливленд, хватит, — спокойно произнес Артур. Он посмотрел на меня, приподняв бровь, но не двинулся с места.

Я же пошел к ним, чтобы разнять, но получил неслабый удар по промежности. Было больно, и я, бездыханный, упал на иол. Джейн, уложенная на лопатки Кливлендом, сумела упереться коленом ему в грудь и толкнула его. Кливленд отлетел, Джейн вскочила и бросилась на него с криком «Кливленд!». Оба замерли. Они задыхались, я задыхался. Я с трудом встал на колени и увидел, как Кливленд засмеялся, а Джейн заплакала.

— Ох, Кливленд, — говорила она.

— Ты проехала сто пятьдесят миль только ради того, чтобы мне врезать?

— Да, — ответила она и всхлипнула с некоторой гордостью, потом вскинула голову и выпятила вперед подбородок.

— Правда?

— Нет, — сказала она, роняя голову ему на грудь и целуя его большой живот.

В этот момент вернулся Артур — я даже не заметил, как он выскользнул из комнаты. В руках он держал тазик с водой, который с ухмылкой опрокинул на их разгоряченные головы.

— С ними уже все в порядке, — простонал я. — Плесни лучше на мои несчастные яйца, ради всего святого!

— Я так долго ждал этих слов, — отозвался Артур.

Итак, Джейн теперь была с нами, и, хотя мне не хватало уединенности прошедшего дня, я находил эту девушку такой удивительной, замечательной и спортивной, что радовался ее приезду. Мы все были рады. Она вернулась к своей машине, чтобы достать багаж, громко и старательно распевая какой-то гимн, как девочка, которая этим утром разучила его в воскресной школе. Вернувшись в дом, она перестала петь, осмотрелась, выронила сумку и вздохнула. Достав из клетчатого чехла два выглаженных платья в горошек, она повесила их на ручку двери в гостиной, потом отнесла продукты в разорванной сумке из прихожей на кухню и бросила их на стойку.

— Только не это… салат, — простонал Артур.

Джейн привезла с собой пропасть овощей и принялась за приготовление салата, продолжая ради проформы отчитывать Кливленда.

— Ты изнасиловал нашу собаку, — говорила она, отправляя тонкие, почти прозрачные кружочки огурца в деревянную салатницу размером с велосипедное колесо. — В смысле…

Кливленд совершенно переменился. Он перешел с пива на апельсиновый сок, который она привезла с собой, и постоянно подходил к ней, чтобы обнять ее, вдохнуть ее запах, убедиться, что она действительно рядом. Мы с Артуром сидели за кухонным столом и, уплетая виноград, наблюдали за их примирением. Они напрочь забыли о нашем существовании или делали вид, что забыли.

— Они сказали, что ты умерла, — произнес Кливленд со счастливым лицом. — От дизентерии.

Джейн вспыхнула и выпалила:

— Ты их вынудил так сказать. — превращая морковь и редьку в оранжевые и зеленые монетки. — Ты не оставил им выбора. — Она сделала такой жест, будто перерезает себе горло ножом «Сабатье», и высунула язык. — Я слышала, ты не особенно убивался.

— Я был в отчаянии, — возразил он, и его лицо помрачнело, на мгновение он действительно стал отчаявшимся человеком. — Как тебе Нью-Мексико?

— Там было чудесно.

— Ошеломительно? Ошеломляюще чувственно? — Пока она резала овощи, он обращался вокруг нее, медленно, как Юпитер вокруг Солнца, рассматривая ее под разными углами, но на последнем слове резко изменил орбиту и мягко прижался к ней.

— «Ошеломляюще чувственно» — это еще слабо сказано, задница, — ответила она.

Джейн и Кливленд были вместе уже шесть лет, но, хотя они общались друг с другом накоротке, как очень близкие люди, между ними тем не менее вспыхивала та возбуждающая враждебность, какую обнаруживают только что образовавшиеся пары. Они словно бы до сих пор не решили, любят ли друг друга. Когда она смотрела на него с любовью, в ее глазах читались грусть и неодобрение, с какими обычно матери смотрят на своих непутевых сыновей. А Кливленд в разговорах с ней, хоть и ближе, чем с кем-нибудь, подходил к тому, чтобы изгнать издевку из голоса, не мог, однако, истребить ее до конца. Мне кажется, что он страшно ревновал. Нет, ни к какому-либо призрачному любовнику — их у Джейн не водилось, — а к тому, что составляло ее суть, к почти британскому сумасшедшему оптимизму, мании готовить салаты и совершать бесконечные прогулки. А Джейн, наверное, боялась за Кливленда, боялась того неизбежного дня, когда он все окончательно разрушит.

— Все любят шнитт-лук? — спросила она. — Я привезла свежий шнитт-лук. — Она с надеждой помахала пучком. — Держу пари, что с самого приезда вы не ели овощей.

— Мы ели бобы, — сказал я.

Пока она делала соус к салату, все молчали. Она насыпала в склянку по щепотке разных приправ, даже не глядя на этикетки. Я видел, как она бросила туда мускатный орех и карри. Подняв бутылочку к свету, она внимательно следила, как оседают крупинки и хлопья специй, медленно пересекая слои масла и уксуса, потом посмотрела на Кливленда.

— Знаешь, мне на самом деле ужасно понравилось в Нью-Мексико. Там так много разных интересных животных, и индейцы такие добрые. Представляешь, Кливленд, я видела гремучую змею! А еще там тьма мотоциклов. Мне кажется, что тебе там понравится. Я тут думала, что мы с тобой могли бы туда как-нибудь съездить.

— Конечно, — поддержал Кливленд. Он раскинул руки в разные стороны, будто говоря: «Поехали прямо сейчас!»

— Ты издеваешься, — констатировала она.

— Подожди, вот заработаю денег, и тогда мы поедем, куда захочешь. Купим трейлер.

— Никогда ты ничего не заработаешь. — Джейн встряхнула соус и вылила его на салат. — Или все-таки заработаешь?

Я наблюдал за лицом Кливленда, которое ничего выражало, но когда я снова повернулся к Джейн, оказалось, что она смотрит прямо на меня. Я почувствовал, что краснею.

— Какой красивый салат, — пролепетал я.

— Тогда давай его съедим, Арт, — отозвалась она. — Кливленд, Артур, садитесь. Давайте поедим овощей.

После обеда, к великому моему удивлению, Джейн предложила мне сходить с ней в город. Кливленд натянуто улыбнулся и поднял свою банку пива, словно готовясь выпить за меня. Судя по всему, Джейн предупредила его о своих намерениях.

— Я могу дать тебе только хвалебный отчет о его поведении, Джейн, — заметил я.

Завязывая шнурки на теннисных туфлях, я старался собрать силу воли в кулак, чтобы отклонить ее приглашение. Я еще во время обеда сообразил, что к тому все идет: она что-то знала, о чем-то слышала и явно беспокоилась о Кливленде. Артур вошел в гостиную с романом Мануэля Пуига, озаглавленным на испанском как-то очень уж длинно. Артур все время пребывал в состоянии влюбленности то в одного латиноамериканского автора, то в другого.

— Куда это вы собрались? — спросил он, глядя на Кливленда.

— В город, — ответила Джейн. — Тебе что-нибудь нужно?

— Можно с вами?

— Ты остаешься, чтобы составить компанию Кливленду.

— Ты можешь пойти с нами, — сказал я.

Артур снова посмотрел на Кливленда.

— Да нет, не надо, — решил он наконец. — Я хотел почитать.

Джейн пошла к двери, а я задержался на несколько секунд, смущенный тем, что она выбрала меня, и внезапно устрашенный предстоящим разговором. Но когда я вышел из дома, оказалось, что воскресенье в самом разгаре, пахнет озерной водой, а облака несутся быстро, пересекая солнечный диск. Я пару раз подпрыгнул, пробуя землю под ногами.

— Правда, чудесное место? — спросила Джейн. — В следующий раз обязательно бери с собой Флокс.

— Если бы я знал, что ты приедешь, взял бы.

— Я не собираюсь тебе выговаривать. Я знаю, зачем вы, парни, сюда ездите.

— Вот и хорошо, — промолвил я. — Я тоже знаю, зачем ты приехала.

— Хорошо. Смотри! Там наверху гриф! Я видела много грифов в Нью-Мексико. Правда, они красивые?

— По-моему, в Нью-Йорке нет грифов, — высказался я.

— Грифы есть везде, где есть пищевая цепочка, — наставительно изрекла она. — Нам сюда. — И мы пошли по гравийной дороге до почтовых ящиков, но, вместо того чтобы повернуть на потрескавшееся асфальтово-щебеночное шоссе, она показала на грязную тропинку, ведущую вдоль обочины, а затем в противоположном направлении от дома. — Так короче, — объяснила она.

Мы шли сквозь заросли скунсовой капусты и «кружев королевы Анны», кущи жимолости. Она подобрала ветку и лениво отодвигала плети плюща и ежевики со своего пути. На мгновение остановилась, вырвала с корнем чахлый стебель «кружева королевы Анны», перевернула его вверх корнем и поднесла к моему лицу.

— Понюхай, — предложила она. — Это дикая морковь.

— М-м! — протянул я, вдыхая запах земли и бульона. Я почувствовал себя школяром на каникулах, который отправился на прогулку со старшей кузиной.

Когда мы пошли вдоль небольшого ручейка, она потянула меня к воде и встала на колени у сверкающей воды. Я нашел прут и разломил его пополам, чувствуя натянутость и стараясь расслабиться.

— Давай устроим гонки, — предложила она.

Мы опустили в воду половинки прута и следили за тем, как они подскакивают на волнах, пока наши «лодочки» не исчезли из виду. Потом Джейн снова взяла свой «альпеншток», и мы зашагали дальше и шли, пока не достигли того места, где через ручей, раздавшийся вширь, был переброшен незатейливый деревянный мостик. Здесь мы сделали минутную остановку, облокотясь на низкие поручни.

— Давай плюнем, — предложил я.

И мы плюнули. Нас это развлекло, и мы плюнули еще раз. Я все еще смеялся, когда она, сжав мое запястье, посмотрела на меня глазами, полными слез. Мы уже не были детьми на прогулке. Я угодил в ловушку.

— Арт, — начала она. — Я знаю, что ты в курсе. Скажи, чем занимается Кливленд.

— В каком смысле?

— Я случайно встретилась с одним из скользких приятелей Кливленда, Дейвом Стерном.

— Это мой кузен, — сообщил я.

— Извини. На самом деле он только кажется скользким.

— Ничего, — отмахнулся я. — Мы с ним дальние родственники.

Она старалась сдержать слезы. Провела рукой по лбу, сдула волосы с глаз, потом попыталась заново начать разговор. Она пробежала несколько шагов, и от этого движения приподнялся подол ее клетчатого розового платья. Она остановилась и подождала, пока я подойду.

— Знаешь, он ничего толком не сказал. Только намекнул. Я знаю, он пытался меня достать. Он сказал, что Кливленд работает на его отца. Вот я и спросила, чем занимается его отец.

— И что он ответил?

— Сказал: «Мой отец проворачивает сделки».

— А потом засмеялся, как осел.

— Точно, — подтвердила она.

— Мне ничего не известно, — соврал я. Это была настолько очевидная ложь, что я прикусил губу. — Ты у Кливленда спрашивала?

— Он сказал спросить у тебя. — Она остановилась и приблизила свое лицо к моему, впившись в меня взглядом. Следующие слова я ощутил кожей: — Рассказывай.

— Он сказал спросить у меня? — Неужели он меня испытывал? Не мог же он на самом деле думать, что я все расскажу Джейн? — Он просто подшутил над тобой. Я не имею представления о том, чем занимается Ленни Стерн.

— Какой Ленни Стерн?

— Ну, он мне кто-то вроде дядюшки.

— Он наркоделец? Кливленд занимается распространением наркотиков?

Я обрадовался возможности сказать правду.

— Нет, — заверил я. — Это мне точно известно.

Она испытала облегчение, вопреки себе, вопреки уверенности, что основания для беспокойства не отпали.

— Ну, если ты уверен. — произнесла она, отступила и очень внимательно на меня посмотрела. Она знала, что я ей солгал. В этот раз она решила мне поверить, чтобы больше никогда не доверять до конца.

Когда мы вернулись, Джейн и Кливленд приналегли на выпивку, а мы с Артуром наблюдали за их ссорами, в которых прошел весь остаток дня. Сначала я пытался, не говоря ни слова, намекнуть Кливленду, что не проговорился. Он же игнорировал меня и, казалось, чувствовал себя прекрасно. Он вставал, делал глубокий вдох и восклицал что-то вроде: «О, этот сладкий пивной запах кедра!» Постепенно мы пришли к тому, что старались не путаться у них под ногами. То и дело мы натыкались на Джейн и Кливленда, целующихся где-нибудь в тесном треугольнике между двумя открытыми дверями гостиной или в тени каштана, который развесил ветви над передним двориком. На закате мы потешались над диковинными силуэтами этой парочки, прогуливавшейся бок о бок вдоль берега. Мы стояли в дверях, прислонясь к противоположным косякам, и курили. Потом перестали смеяться. Я завидовал им, тому, что можно вот так запустить свою руку в задний карман чужих джинсов, завидовал их истории, мирным и бурным дням, тем годам, что их соединяли.

— Сколько бы я ни был знаком с вами, ребята, мне вас не догнать.

Сигарета, прилипнув, свисала с оттопыренной нижней губы Артура, и я понял, что у него есть свои причины для молчания.

— Не догнать в чем? — Сигарета двигалась в такт его словам.

— Не наверстать времени. Всех дней и вечеров, таких как этот.

— А… — Он чуть заметно улыбнулся.

— О чем ты думаешь?

— На самом деле я думаю, что устал видеть Джейн и Кливленда вместе. Знаешь, «все эти дни и вечера, такие как этот»… Такое не может длиться долго.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Они возвращаются. — Он щелчком отбросил окурок в их сторону преувеличенно сдержанным жестом, будто салютуя им.

12. Жрица Злой Любви

Вернувшись в город, я был рад, опасно рад снова видеть Флокс. В понедельник она встретила меня в обеденный перерыв на раскаленной мостовой перед «Бордуок букс». Не дав себе времени подумать, я поднял ее, и закружил, и поцеловал, несмотря на жуткую жару, словно я был солдат, а она — моя подружка. Мы даже сорвали аплодисменты. Я набрал полные кулаки тонкого хлопка на ее талии и стиснул Флокс, прижав ее бедра к моим. Мы болтали всякую чепуху и шли к гостинице «Вок инн»: голова к голове, ноги врозь — верхушка карточного домика. Я спросил, откуда взялись золотисто-каштановые пряди в ее волосах.

— Солнце и лимоны, — сказала она. — Надеваешь соломенную шляпку редкого плетения, вытаскиваешь сквозь отверстия несколько прядей и смачиваешь их лимонным соком. Я провела выходные в одиночестве, поливая себя лимонным соком.

— Я тоже. Это из «Космо»? Рецепт с лимонами? — поинтересовался я. — Я как-то читал эту статью в твоей ванной комнате.

— Ты читаешь мой «Космо»?

— Я читаю все твои журналы. Я даже заполняю анкеты про любовь и воображаю, что отвечаешь ты.

— И как я справилась?

— Ты сжульничала, — сообщил я.

Мы прошли мимо секонд-хенда, витрина которого была заставлена покосившимися безголовыми манекенами в блестящих платьях, старыми тостерами и лампами с основанием в виде испанского галеона. В самом углу витрины стояла плоская цветастая коробка.

— «Твистер»! — воскликнула Флокс. — Ой, Арт, давай купим! Только представь себе…

Она схватила меня за руку и затащила в магазин. Продавщица выудила коробку и продемонстрировала нам, что в ней все в порядке: стрелка крутилась, а клеенка была относительно чистой. Во время обеда игра лежала под столом, между моими и ее ногами. Сначала мы просто блаженно болтали ни о чем, потом я коротко рассказал ей о своем уикенде в летнем доме, и коробка двигалась и щекотала меня при каждом движении ее беспокойной лодыжки.

В гостиной ее квартиры мы отодвинули к стене стулья и кофейный столик, освободив пространство, и разложили на ковре клеенку. Яркие крути и задиристые буквы, складывающиеся в слово «Твистер», дали толчок волне воспоминаний о шестидесятых годах, о вечеринках по случаю дня рождения, устраиваемых в дождь по субботам в меблированных подвалах. Флокс заскочила в спальню, чтобы «сорвать с себя оковы цивилизации», а я сел на пол и расшнуровал кроссовки. На меня сошла странная удовлетворенность. Хотя подержанная дешевая мебель, фальшивый Ренуар, фигурка кота и прочее разное казались такой же уродливой безвкусицей, я обнаружил, что в моих эстетических воззрениях совершилась не такая уж редкая перемена: я просто проглотил все это дурновкусие целиком, включая Лас-Вегас, кегельбаны и фильмы Джерри Льюиса,[37] и теперь находил его красивым и забавным.

Я подумал, что то же самое произошло и с моим отношением к Флокс. Все, что было в ней от сообщницы преступника, куртизанки из бульварного романа или актрисы из французского фильма об отчужденности и ennui;[38] перебор с нежностями и косметикой; все прегрешения против хорошего вкуса, которые раньше могли смутить меня или вызвать усмешку, — все это теперь стало приемлемым, желанным и даже поощряемым мною. Она радовала меня, как стали радовать пышные прически и творчество Элвиса Пресли. И когда она вышла из спальни в синтетическом кимоно и огромных меховых тапочках веселого бирюзового цвета, у меня чуть не закружилась голова от восторга, и безвкусная клеенка «Твистера» возле моих ног показалась мне матрицей, отпечатанным планом всего, что мне в ней нравилось.

— Кто будет крутить стрелку? — спросил я. — Аннет дома? — Так звали соседку Флокс, крупную, громкоголосую, привлекательную медсестру, чей хитрый рабочий график мне так и не удалось постичь.

— Не-а. Придется поставить стрелку рядом с нами и крутить ее по очереди.

Я подполз к противоположному краю клеенки и присел на корточки, как Флокс. Мы застыли друг против друга, словно перед началом какой-то церемонии. Потом она толкнула черную пластиковую стрелку.

— Правая рука на синем, — объявила она.

Я вытянулся вперед и поставил руку в центре синего крута. Она сделала то же самое, чуть подавшись вперед, и полы ее халата распахнулись, волосы свесились с наклоненной головы. Я заглянул в тень кимоно, сквозь ее двухцветные локоны. Она снова закрутила стрелку.

— Правая нога на зеленом!

Этот ход поставил нас обоих в двойственное положение: половина туловища на игровом мате, половина на весу. Ряды с синими и зелеными кругами были к ней ближе, чем ко мне. Я сидел изогнувшись дутой, обе правые конечности на мате, одна позади другой, а Флокс пришлось вытянуться через весь мат и поставить правый меховой тапок перед правой рукой. Она приподняла поблескивающую левую ногу, чтобы удержать равновесие, закачалась и упала на бок.

— Ты проиграла, — сказал я, смеясь, но она возразила: это не считается. Потом подвинула ко мне стрелку и снова заняла прежнюю позицию. Нежная кожа на ее бедре дрожала от усилия. Я закрутил стрелку.

— Левая нога на синем.

Поскольку ее правая рука опиралась о голубой круг, куда мне было бы удобнее всего поставить левую ногу, а значит, она лишила меня удобной опоры, исключая правую руку, я был вынужден просунуть левую ногу в треугольник, образованный ее правой ногой и рукой. Я почувствовал, как касаюсь ее лодыжки своим бедром, обтянутым джинсами. Теперь мы стояли на трех точках опоры, наклонившись вперед, соприкасаясь ушами. Ее грудной итальянский смех рядом с моим ухом, казалось, исходил из темного просвета между полами ее теплого кимоно. Я почувствовал, как верхушка и основание моего позвоночника посылают будоражащие сигналы. Я чуть сдвинул ноги и снова раскрутил стрелку.

— Правая рука на желтом.

Удача переместилась на ее сторону мата. Она откинулась назад, поставив правую руку позади себя, и я практически навис над ней. Я тоже смеялся. Ее волосы были так близко к моим губам, что я открыл рот и прихватил зубами ближайшую соломенную прядку, которая странно хрустнула, потом вырвалась из моих губ и повисла, влажная и слипшаяся на конце, как кисточка для рисования.

— Крути, — велела она.

— Я и так кручу.

Она наблюдала за мной, сжав поплотнее губы, но ее глаза готовы были рассмеяться вновь. Потом, состроив милую гримаску, она прикусила нижнюю губу и приняла озабоченный вид, будто опасалась, что может упасть в любую минуту. Я снова раскрутил стрелку левой рукой, которую мне в ту же секунду пришлось вернуть на место.

— Левая рука на зеленом.

Я рванулся к ближайшему кругу, но она, поменяв положение, так изогнула тело, что мне пришлось просунуть левую руку под ее бедрами и вывернуть верхнюю часть тела. Я обнаружил, что смотрю прямо в ароматный сгиб ее подмышки, а голова моя легла в ямку между ее бедром и ребрами. Я тянул руку к зеленому кругу, ноги дрожали от напряжения. Я даже почувствовал боль в коленях и плечах. Непонятно как она умудрялась сохранять устойчивое положение. Она засмеялась над моей дрожью и отчаянными попытками не упасть, но внезапно я добился своего.

— Теперь ты крути, — произнес я сквозь стиснутые зубы.

— Не могу!

— Крути, черт тебя побери! Давай, крути же!

Правая нога, которой я опирался на зеленый круг, стала подгибаться.

— Не могу!

— Флокс! — Я позволил моей голове соскользнуть по скользкому нейлону на ее бедре. От ее дрожащей груди исходил запах «Опиума» и пота. У меня появилась эрекция — уж простите за повторное упоминание кондиций моего пениса — и распирала хлопковые стены узилища, в которое он был заключен. Я почувствовал, как скользят мои пальцы.

Зазвонил телефон. Один, два, три звонка.

— Падай, — сказала она, нагнулась, вытянув шею, как птица, и поцеловала меня в губы.

— Нет. — Мои руки и ноги поехали по клеенке, издавая предательский скрип. Она укусила меня за кончик носа.

— Падай!

И я упал.

С самой первой недели июля моя жизнь потекла по тому характерному распорядку, который всегда устанавливается в этом месяце. Ночи я проводил в квартире Флокс, дни — в магазине, а вечера, через один, — в компании Кливленда и Артура или Флокс, которую Кливленд стал называть Жрицей Злой Любви. Некоторая обязательность, унаследованная мною от отца, и излишняя деликатность заставляли меня не смешивать компании, чтобы избегать группового времяпрепровождения. Однако на две спокойные недели в разгар лета я избавился от чувства вины, обычно сопровождавшего смешение дружеских связей, как и от ощущения двойственности, которое, как правило, возникало, когда я расталкивал любимых людей в разные уголки своей жизни. Время от времени Флокс, Артур и я собирались, чтобы пообедать на лужайке.

Кливленд проводил почти все вечера с Джейн. В течение нескольких лет Джейн удавалось поддерживать отношения с вымышленной подругой по имени Кэтрин Трейси, артистичной, но крайне неуравновешенной девушкой, которая время от времени предпринимала попытки свести счеты с жизнью или серьезно страдала от колита, анорексии, лишая, аритмии либо геморроя. В такие времена Кэтрин Трейси требовались уход и постоянная компания. Доктор и миссис Беллвезер, которые за годы прониклись симпатией к этой застенчивой и крайне эгоистичной девушке, всегда сочувствовали ей и не препятствовали тому, чтобы Джейн проводила у нее по нескольку дней, помогая справиться с очередным несчастьем. У Кэтрин также обнаружился невротический страх перед телефонами, не позволяющий ей пользоваться своим аппаратом или хотя бы иметь его дома. То, чем в эти дни занимался Кливленд, скоро для меня перестало быть тайной.

Артуру же начало июля принесло два экзамена летнего семестра и тяжелый случай чесотки, который, не считая герпеса, представлял собой самое страшное кожно-венерическое заболевание тех дней. Оно принудило Артура к полному затворничеству, заполненному зубрежкой и вдыханием зловонных лекарственных паров. Я больше не испытывал гнета необходимости, заставлявшей меня жертвовать одной частью жизни ради другой. Флокс (которая раньше меня почувствовала, что ее отношения с Артуром стали необратимо портиться, и которой, возможно, Артур никогда по-настоящему не нравился — однажды она сказала: «Парни мне никогда не нравились; тут или любовь, или ненависть») и впрямь разругалась с Артуром, серьезно испортив один из вечеров, когда мы впятером попытались развлечься. А перед этим они загубили день.

Тот вечер снова начался с видения, возникшего за огромной центральной витриной «Бордуок букс». За пятнадцать минут до того, как Флокс, Артур, Кливленд и Джейн должны были зайти за мной, они всей компанией прошли мимо магазина. И один долгий момент я смотрел на них, не узнавая. Они шли парами. Впереди две девушки. Одна, чей пестрый наряд сочетал в себе три или четыре эпохи и стиля, что-то говорила, разглядывая браслет на запястье второй девушки, в полосатой юбке и ярко-желтом свитере. Волосы их взлетали на ветру, как короткие шарфы, а лица были веселыми и немного циничными. Следом шагали двое мужчин — обладатель черной львиной гривы, обутый в тяжелые черные ботинки, и субъект в белых дорогих туфлях, цветущий, богатый и обласканный солнцем. Оба курили, но каждый держал сигарету по-своему: гривастый — небрежно и как бы нехотя, лощеный — элегантно, но крепко, активно жестикулируя ею, будто сигарета была своеобразным инструментом общения. «Боже мой! — пронеслось в моем сознании в тот головокружительный момент, когда они еще не повернулись и не помахали мне. — Кто эти красивые люди?»

Они прошли мимо, а я прижал лицо к стеклу, провожая взглядом их удаляющиеся фигуры. Я чувствовал себя аборигеном с какого-нибудь из островков Южных морей, наблюдающим, как белые боги садятся в свой сияющий самолет и улетают. Правда, к этому чувству примешивалось вполне уместное впечатление, что я во власти иллюзии. Я порывисто обернулся посмотреть, не видел ли их кто-нибудь еще в магазине, но либо эта теофания, это явление небожителей простым смертным, прошла незамеченной, либо она больше никого так не потрясла. Я маялся возле кассового аппарата, переминался с ноги на ногу, стучал по часам, и, когда ровно в шесть друзья снова подошли к дверям магазина, я пулей вылетел им навстречу. Все еще смущенный размолвкой за обедом, я замялся, не зная, кого обнимать первым. В конце концов я пожал руку Артуру и только потом обнял Флокс. Возможно, из-за этой моей ошибки вражда вспыхнула с новой силой. Когда я обнял Флокс, она легко ущипнула меня за руку. Разумеется, Артур не мог этого не заметить.

— Сначала рукопожатие и только потом объятие, — сказал он ей. — Обрати внимание.

Я обнял и Джейн и на миг был заключен в мягкие объятия и облако «Шанель № 5». Потом оказался лицом к лицу с Кливлендом, который приподнял очки и нахмурился.

— Хватит нежностей, — проворчал он.

Мы направились обратно, в сторону библиотеки, где Кливленд припарковал свою «барракуду». Я разрывался на части, как никогда прежде. Моя рука обвивала талию Флокс, теребя забавный белый кожаный пояс, с помощью которого она обычно укорачивала платья. Но я все оборачивался к Кливленду, Артуру и Джейн. Я видел, что это раздражает Флокс, но сказал себе, что последнее время уделял ей достаточно внимания. Поэтому, когда Джейн отпустила руку Кливленда и пошла впереди, рядом с Флокс, чтобы поболтать с ней, я спокойно занял место среди парней. Джейн симпатизировала Флокс и все время это подчеркивала. Флокс же считала, что Джейн зануда и дура, раз позволяет Кливленду втаптывать себя в грязь, и, разумеется, тайно влюблена в меня.

— Смотри, получишь ты, — улыбнулся Артур.

— Как я рад вас видеть, ребята!

— Мы тоже рады тебя видеть, — заметил Кливленд. Похоже, он был в настроении: пыхтел, шагая по мостовой, стучал каблуками и втягивал живот. — Слушай, Бехштейн, когда у тебя выходной?

— В среду, — ответил я и покосился на Флокс. Она смеялась над историей, которую рассказывала Джейн, размахивая загорелыми руками. Я засмотрелся на пару попок и четыре ножки на высоких каблуках. Я уже обещал Флокс, что проведу среду с ней.

— Давай встретимся.

— Где?

— Здесь, в Окленде. Скажем, возле Фабрики.

— Зачем?

Он не ответил. Артур, который шел между нами, повернулся ко мне с выражением легкого раздражения на лице. Я был удивлен, сообразив, что Кливленд явно не рассказал Артуру о моем отце. На миг меня охватил восторг от мысли, что между мной и Кливлендом есть нечто, к чему Артур не имеет ни малейшего отношения, нечто вне нашей дружбы. Однако мне тут же стало грустно и даже немного стыдно, когда я вспомнил, что это за тайна. Я бы предпочел, чтобы нас объединяло что-нибудь другое, но отказаться от приглашения не смог.

— Хорошо, — произнес я. — Только давай встретимся утром, ладно? Я обещал Флокс, что вторую половину дня проведу с ней.

— Давай, — согласился Кливленд. — Часов в десять? — И он сделал глубокий вдох, сопя заложенным носом. — Мы куда-то торопимся?

Флокс оглядывалась на нас, то щурясь, то открывая глаза на солнце. Выражение ее лица менялось с покровительственного на обиженное и обратно.

Мы собирались поужинать и послушать Эллу Фидджералд, которая в тот вечер выступала в Пойнт-Парк. Кливленд клялся, что ее должны будут поднять в воздух, как Иисуса в «Дольче вита»,[39] и что когда-нибудь то же самое произойдет и с ним. В ресторане я сидел рядом с Флокс и напротив Артура, а Кливленд, заполонивший все пространство во главе стола, забавлялся тем, что смущал официантку, которую явно знал. Обстоятельства этого знакомства заставляли Джейн вспыхивать и заливаться краской. Артур и Флокс начали цепляться друг к другу по мелочам еще в машине — недружелюбные шуточки и улыбки, улыбки…

Они продолжали обеденную ссору. Видите ли, мы трое, Артур, Флокс и я, время от времени пытались встречаться, чтобы вместе пообедать в парке, за библиотекой, на лужайке перед Музеем солдатов и моряков. В этот день моему везению пришел конец, и во время какого-то очень важного спора я внезапно оказался на стороне Артура.

Мы обсуждали альбом «Рожденный, чтобы бежать» Брюса Спрингстина, и я сказал, что это самый римско-католический альбом из всех когда-либо записанных.

— Сам посуди, — говорил я, — тут есть Мария, которая, как видение, проходит, танцуя, пока играет радио. Есть люди, тщетно пытающиеся вдохнуть огонь, в котором родились, чертоги славы, ангелы-лихачи, девы и блудницы.

— И тема «Она — единственная», — добавил Артур. — И город мариолатрии.[40]

— Точно.

— Убийственная благодать и тайные укрытия.

— Терпеть этого не могу, — заявила вдруг Флокс, разламывая мандарин двумя длинными большими пальцами. — Терпеть не могу, когда говорят о «тайных местах, куда заказан путь мужчине». Не верю я в это. Нет таких мест.

— Брось, Флокс, — возразил Артур. — У тебя наверняка есть пара таких местечек.

— Есть, есть, — подтвердил я. — Я точно знаю.

— Ничего у меня нет. Что же это за мужчина, если не может проникнуть в такие места?

Мы с Артуром сомкнули ряды, отстаивая идею о существовании бездонных впадин на теле женщины, а Флокс жестко и все более зло защищала познаваемость женского тела. Что-то в этой ситуации сильно ее расстроило. Может быть, то, что спор был таким тривиальным, а может, и то, что двое выступали против одного.

Возможно, я и узнал бы, что обидело Флокс, может, ход мыслей и настроения женщин больше не составляли бы для меня тайны, если бы я приподнял шоры, которые сам же на себя надел. В общем, обед получился безобразным, и сейчас над тарелками с пастой, политой красным соусом, сгущалось напряжение.

— Это все потому, что ты не уверена в себе, — говорил Артур. — И, кроме того, признайся, тебе ужасно нравится сидеть в своем окошке весь день напролет.

— Неправда, — шипела Флокс. — Я ненавижу это окно. А ты просто завидуешь мне и мечтаешь оказаться на моем месте.

— Ладно, хватит вам, — проговорил Кливленд с набитым ртом.

— Ты сумасшедшая, — не унимался Артур. — Те женщины, наверное, даже не заметили тебя.

— Так ты видел, как я плакала! Ты бы слышал, что они обо мне сказали!

— Что они о тебе сказали? — мягко спросила Джейн. Стоило ей услышать, что кто-то страдает или страдал, как она тут же превращалась в орудие сострадания, устремляющееся на выручку. Она потянулась через стол и накрыла своей рукой руку Флокс.

— Не скажу. Не помню.

— А я помню, — влез Артур.

— Хватит, Арти, — с нажимом произнес Кливленд.

— Ты сама сказала, что они назвали тебя странной белой сукой, которая считает себя настоящей красавицей и весь день крутит задницей перед парнями в своем окне.

Над столом повисла тишина. Флокс гордо вскинула голову, ее ноздри затрепетали. Я уже несколько раз слышал эту историю, но жизнь Флокс настолько изобиловала стычками с другими женщинами, которые обрушивали на нее свой завистливый гнев, что на злобную выходку уборщиц Хиллмановской библиотеки я просто не обратил особого внимания. Против воли я ощутил прилив ужасного, незнакомого гнева на Артура.

— Ого! — наконец нашелся Кливленд.

Глаза Флокс наполнились слезами. Одна, вторая, третья слезинка тихо скатились по ее щекам. Нижняя губа задрожала, потом замерла. Я сжал свободную руку Флокс. Теперь ее держали за обе руки.

— Артур, — начал я. — Э… по-моему, тебе надо извиниться.

— Извини, — немедленно произнес он без тени раскаяния. Он смотрел куда-то вниз, на свои ноги.

— За что ты меня ненавидишь, Артур?

— Артур, ты невыносим, — фыркнула Джейн. — Он не ненавидит тебя, правда, Артур? — И она ударила его по плечу.

Я посмотрел на свою тарелку с лапшой лингуине под томатным соусом с моллюсками. Казалось, еда внезапно остыла; пармезан, которым я посыпал кушанье, застыл и превратился в толстую комковатую пленку сыра, растекшуюся поверху; и все блюдо с серыми кусочками моллюсков выглядело грязно-красным — какая-то неизвестная форма жизни.

— Я ухожу, — объявила Флокс. Она шмыгнула носом и захлопнула маленькую книжечку.

Я встал вместе с ней, и мы с трудом протиснулись мимо Кливленда.

— Похоже, нам всем предстоит веселый вечер, — тихо произнес я и положил на стол немного денег.

— Если боги хотят с кем-нибудь расправиться, — изрек Кливленд, — они сначала готовят пасту. — Он коснулся моего локтя. — Не забудь, в среду.

— В среду, — повторил я и побежал.

На улице Флокс постаралась взять себя в руки, защелкнув сумочку. Я подошел к ней сзади и зарылся лицом в ее волосы. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, выдохнула, и ее плечи расслабились. И в ту самую секунду, когда она повернула ко мне почти спокойное лицо, на соседнем дереве дружно грянули цикады, неизвестно почему. Их стрекот был таким громким и неблагозвучным, будто тысяча телевизоров внезапно переключилась на разные каналы новостей. В Питтсбурге даже пение цикад казалось механическим. Мы закрыли руками уши и стали произносить слова одними губами.

— Ух ты! — сказала она.

— Пойдем отсюда.

— Что?

— Меня это достало.

— Что?

Я открыл дверь кафе по соседству с рестораном, из которого мы только что сбежали, и вошел внутрь. Мы стояли в холле, рядом с автоматом, продающим жевательную резинку, и целовались под звяканье вилок и мелодию, звучавшую приглушенным фоном.

13. Розовые глаза

В это время Артур проживал в роскошном доме богатой супружеской пары в Шейдисайд. Это было уже третье по счету его обиталище за лето. После расставания с домом Беллвезеров он провел десять «восхитительно грешных» дней в маленькой симпатичной квартирке с круглым окном-розеткой в Шейдисайд. Мне довелось бросить взгляд из этого окошка в одно сумасшедшее воскресенье, когда я заезжал к Артуру. С переездом в третью обитель Артур продолжил восхождение по лестнице Жилищного Престижа. Состоятельная молодая чета, знакомые чьих-то знакомых, уехала на весь июль в Скандинавию. Жену я часто наблюдал по телевизору: она вела прогноз погоды, и теперь меня охватывало странное чувство, когда я видел перед собой открытку Максфилда Пэрриша,[41] висевшую в рамке над ее туалетным столиком, или надевал одну из роскошных светлых рубашек ее мужа, или просто думал, что вот я валяюсь на ковре в гостиной женщины, которую видел на экране в окружении бумажных молний и грозовых туч.

Артур выиграл битву с «мелкими адскими тварями», но теперь там, где отрастали сбритые волосы, кожа зудела, из-за чего он не мог усидеть на месте дольше одной минуты.

На следующее утро после того, как мы с Флокс пропустили выступление Эллы Фицджералд, я зашел к себе домой, чтобы переодеться в чистое перед работой. Пока я возился с дверным замком, зазвонил телефон. Почтовый ящик был забит, и большая часть корреспонденции, по первому впечатлению, представляла собой фантастически выгодные предложения о покупке говядины, шлангов для поливки и прессованного угля. В квартире было душно и пусто, телефонный звонок в ней раздавался как-то жалобно и одиноко, будто на него никто не отвечал уже несколько дней. Звонил Артур.

— Привет, — сказал я. — Нет, я только что вошел.

— Я звоню для того, чтобы извиниться.

— А… Ну ладно. — Я не мог придумать, что еще сказать. Процедура принятия извинений всегда была для меня простой и сложной одновременно.

— Я был очень груб и ненавижу себя за это.

— Э…

— Слушай, мы можем сегодня встретиться?

— Вряд ли. То есть не знаю. — В его голосе звучала непривычная теплота, нотки искренности. — Ладно, может быть, сегодня, в конце дня. Наверное, нам нужно будет поговорить обо всем этом?

— Я сегодня дома. Позвони мне после работы. Да, и, Арт…

— Да?

— Желаю тебе счастливого дня.

Не только «Бордуок» страдал от проклятия, которым стала для него необходимость продавать книги. Казалось, все помещение попало под его страшное действие. Этим летом целые дни были потеряны для бизнеса, из-за того что приходилось устранять последствия очередного несчастья. То в подвале прорвало трубу, так что вода залила книги и повсюду потом воняло мокрой бумагой; то вышел из строя кондиционер; то какие-то вандалы разнесли витрину. В этот же день у нас случился пожар. Возгорание, возникшее из-за сигареты будущего медика, было небольшим, но Валери закрыла слегка закопченный магазин и отправила нас всех по домам.

Итак, ясным жарким утром понедельника я решил прогуляться до Дома Предсказательницы Погоды. В этот день в восточной части Питтсбурга по неизвестной причине почти возле каждого здания стояли прицепы для плавления битума, а на крышах копошились рабочие. Зной и запах разогретой смолы делал летний день еще жарче. На углу Сент-Джеймс мимо меня проехала зеленая «ауди» с откидным верхом и, взвизгнув тормозами, остановилась неподалеку. Темнокожий водитель, широкая улыбка. Мохаммед! Я подошел, и мы пожали друг другу руки. Я поприветствовал его, спросил, как дела, куда и откуда он едет. Мохаммед попотчевал меня длинной байкой о том, что его ждут в суде, разбирающем дела о нарушении правил дорожного движения, и что его сестра сходит с ума по Чарльзу Бронсону, и что второе каким-то образом связано с первым. Время от времени он нажимал на педаль газа, желая акцентировать самые важные моменты.

— В каком настроении сегодня пребывает Артур? — спросил я, когда мы пожали руки на прощанье.

— В ужасном. Будто с цепи сорвался, — ответил он, и машина тронулась.

То ли Мохаммед не разбирался в настроениях Артура, то ли состояние духа последнего кардинально переменилось сразу же после отъезда араба, либо Артур просто обрадовался моему неожиданному приезду, — во всяком случае, открыв дверь, он одарил меня той озорной и искренней улыбкой, которая изредка доставалась только Кливленду. Я был тронут.

— Прекрасно. Входи, входи, — сказал он. — Славная рубашка. Славные брюки. Славные ботинки.

Мы оба были одеты в синие хлопчатобумажные брюки, белые рубашки и коричневые мокасины. Только я, в отличие от него, побрился. Ни один из нас не сказал ни слова о Мохаммеде.

Он проводил меня в светлую неуютную гостиную. Судя по всему, дизайнер попытался создать иллюзию того, что дом, опережая время, существует в далеком будущем, в серых и пустых годах, последовавших за исчезновением с лица планеты мягкой мебели и подушек. Я сел на сооружение из трех широких штырей, между которыми был натянут кусок холста, стараясь не отклоняться назад.

— На улице так же хорошо, как кажется отсюда? Да? Нам надо пойти прогуляться, — решил он, развернулся на каблуках и вышел из комнаты. — Кофе хочешь?

— Да. Пожалуйста. Знаешь, почему я сегодня не на работе? — прокричал я ему вдогонку.

— Почему? Неужели уволился?

Я услышал звук льющейся жидкости, потом звяканье ложки о чашку.

— Точно, уволился. Шутка. У нас был пожар.

— Да что ты? И что случилось?

— Одна из книг Джонатана Свифта — кажется, это были «Приключения Гулливера» — в конце концов не вынесла унизительного пребывания в «Бордуок» и вспыхнула негодующим пламенем.

— Понятно.

— Пожар, правда, был небольшой.

Артур вернулся с двумя маленькими чашками.

— Откуда ты знаешь, что это был Свифт? А вдруг зачинщиком оказался «451 градус по Фаренгейту»? — Он аккуратно присел на вторую немыслимую треногу, делая вид, что не ощущает ни малейшего неудобства, и поглядывая с насмешливым высокомерием.

— За новорожденный стиль двадцать пятого века! — провозгласил я. — Ха-ха. — Я нервничал. Разговор шел ни о чем.

— Все предельно лаконично, правда? У тебя покурить есть?

Я дал ему сигарету и зажигалку, мои руки дрожали. Так мы и сидели, разглядывая кремовые стены. Я решил, что, по правде, не хочу разговаривать о Флокс, но слушать его извинения было очень приятно, и я не отказался бы услышать их снова.

— Ну что, — наконец произнес он, и эти слова, казалось, выплыли из его рта вместе с колечком дыма. — Хочешь прогуляться? Мы можем пройтись по Чатему.

— Конечно, — согласился я и поднялся, вернее, свалился со своего сиденья. — Слушай, как называется такая мебель? — Я допил остаток тепловатого и кислого кофе.

— Это называется «мебель будущего», сынок, — изрек он. — Для позвоночника завтрашнего дня.

Он запер за нами дверь, и мы вышли в пахучий славный день. Наш путь лежал в сторону Чатем-колледжа, который тут же напомнил мне о вечеринке, куда мы отправились в вечер нашего знакомства, о коротком откровении у дверей дома Рири, обо всех смуглокожих женщинах, от которых я отказался в июне, уже таком далеком, ради Флокс. На секунду или две я умолк, размышляя. Артур снова продемонстрировал свое сверхъестественное чутье.

— Мы могли бы зайти к Рири, — предложил он. — Она все время спрашивает о тебе, когда мы встречаемся. Она сказала, что ты очень милый.

Его тон, эти чуть заметные интонации сводника напомнили мне еще одну картину того вечера, которую я почему-то до сих пор не вспоминал: как изменилось его лицо, когда мы ехали в машине, это «ага!» в его глазах, когда я спросил о Флокс.

— Артур, ты?.. Почему ты?..

— Что?

— Ничего. Не обращай внимания.

— Ладно. Боже мой, чем это так воняет? — Мы оба наблюдали за его ногами, вышагивающими вдоль раскаленного тротуара. — Как там Флокс?

— Флокс? Я просто люблю ее, Артур, и…

— О, хватит! Остановись!

— Остановись? Ну вот, опять. Я не понимаю. Нет, нам надо об этом поговорить. Я люблю ее, и люблю потому, что хочу ее любить, но мне никак не избавиться от ощущения, что мы с ней вместе благодаря тебе. Только вот не разберусь, почему у меня возникает такое чувство. Прямо алгебра какая-то. Я не успеваю ухватить мысль. Время от времени все-таки наступают просветления, и я осознаю, что за всем этим стоишь ты. Каким-то образом. И если это правда, то я не понимаю, как ты можешь говорить вещи, какие только что сказал. Или зачем говоришь то, что сказал вчера.

Снова повисло долгое молчание, которое сопровождало нас по Пятой авеню и по крутой дороге, ведущей между строениями колледжа. Я слышал шум газонокосилок и голоса женщин на площадке.

— Мне в голову не приходило, что она может тебе понравиться, — промолвил он наконец.

Мы подошли к пруду и сели на траву под кленами. На воде плескались и крякали утки.

— Ты злишься? Ненавидишь меня? Я бы очень не хотел, чтобы ты меня ненавидел, Арт Бехштейн. Я рад, что ты считаешь Флокс чудесной девушкой. Конечно, меня этот факт шокирует… нет, шучу, честно! Мне очень жаль. Правда. Я уверен, что она тебе подходит.

Он извиняющимся жестом положил руку мне на колено, но тут же ее убрал, и я преисполнился желанием простить, тронутый теплотой его голоса и тем странным мужеством, которое он обнаружил, будучи пойман на попытке манипулировать мной. Разве он не считал Флокс чем-то вроде наказания? Мы как будто закончили боксировать. Я набрал полные пригоршни травы, сорвал ее и подбросил в воздух.

— Артур, ты прямо Макиавелли какой-то. Почему?

Он затушил сигарету о траву и задумался, явно взвешивая сравнение и удивляясь ему.

— Это же очевидно, — ответил он наконец. — Таким сделала меня моя мать.

Загудел автомобильный клаксон, и мимо пронеслись хрипящие звуки радио. Утки забили крыльями по воде и закрякали. Мы посмотрели друг на друга.

— Пойдем купаться, — предложил он.

Я был несколько удивлен, узнав, что молодая богатая пара принадлежала к тому же кантри-клубу, что и дядюшка Ленни Стерн. Супружеская чета оказалась настолько любезна, что записала туда и Артура как своего личного гостя. Несколько лет назад в обеденной зале этого клуба во время приема по случаю бар-мицвы Дейва Стерна меня вырвало ванильным муссом на мамино лавандовое платье. В олимпийских размеров бассейне плескались возбужденные дети. Женщины в шарфиках на прямых, развившихся волосах сидели под красными зонтиками, бросавшими тени на них самих, их термосы, детские солнцезащитные очки и стопки чистых полотенец, лежащие на белых плетеных столиках возле бассейна. Каждый час раздавался свисток, дети начинали хныкать, и воды на какое-то время успокаивались, чтобы пережить пятнадцатиминутное нашествие беременных женщин и крохотных белых младенцев. Вокруг бассейна расположилось множество семей, только без мужчин. Мы лежали в длинных шезлонгах на солнечном зное и обменивались ленивыми фразами.

Время от времени я посматривал на вытянувшееся рядом почти обнаженное тело. Его глаза были закрыты, ресницы поблескивали на свету. Я никогда прежде не разглядывал мужское тело с таким вниманием. Я старался делать это украдкой, краем глаза. Я чувствовал и чувствую, что лексикон мой слишком беден для его описания, что слова вроде «бедро», «грудь», «соски» или «пупок», слишком «женские» с эротической точки зрения, здесь не годятся. Во-первых, эти части тела оказались покрыты густыми светлыми волосами, приобретавшими коричневато-рыжий оттенок на груди и поверх резинки плавок. Я поймал себя на том, что пытаюсь представить его без волос, без поблескивающей щетины на скулах, без выпуклых мускулов и члена. Я тут же прекратил это занятие и просто посмотрел на него. Он вспотел, у него был плоский живот, и на тыльной стороне длинной влажной руки тоже росли волосы. Потом я покосился на его обтянутую синей лайкрой промежность, которая казалась странной оттого, что не так давно была выбрита. Я не мог оторвать взгляда от его кожи. Это было самое странное и завораживающее зрелище: всю ее покрывали крохотные веснушки, из-за которых она выглядела одновременно и нежной, и грубой, как замша или мелкий песок. Казалось, она так плотно обтягивает кости и мышцы, что не может быть податливой, как женская. Вдруг Артур резко сел, опершись на локти. Красное лицо, глаза прозрачные, как вода сверкающего бассейна. Он поймал меня на том, что я его рассматривал. А я был напутан и потрясен мыслью, которую все это лето старательно гнал от себя: я влюблен в Артура Леконта, я страстно его хочу.

— Да? — спросил он с полуулыбкой.

— Ха. Да так, ничего. Я… я тут уже бывал, — нашелся я. — Давно. Меня вырвало на маму во время приема после бар-мицвы. — Я сказал «маму»? Я вот уже годы не произносил этого слова. Оно вырвалось от смущения. Я прикусил язык.

Артур перевернулся на бок и оперся на одну руку, явно заинтересованный началом истории.

— И что было дальше?

Я лег на живот, не столько чтобы скрыть припухлость под взятыми напрокат у Артура плавками — он уже успел на нее посмотреть, — сколько чтобы уйти от разговора. Дальше я говорил сквозь перекладины моего шезлонга, глядя на сырой цементный пол.

— Да ничего. Просто вышла еще одна мерзкая история про еврея, которого стошнило.

— Я уже все их слышал, — сказал он и после длительного ожидания снова растянулся на спине, подставив себя солнцу. Я выдохнул.

Он плавал отточенным, слегка старомодным австралийским кролем. Я наблюдал за тем, как поднятые им волны ловят солнечный свет, превращая его тело в голубоватую тень с размытыми контурами. Потом и я прыгнул в воду и выдохнул весь воздух из легких, чтобы опуститься на прохладное дно бассейна. Там я лежал на спине и смотрел в бликующее окно воды.

Назад в Шейдисайд мы ехали на автобусе, а потом, разойдясь по разным углам огромного Дома Предсказательницы Погоды, переоделись в чистое. Мы облачились в роскошные рубашки мужа Предсказательницы. Артур сказал, что проводит меня до дома. Дойдя до Террасы, я снова услышал звонок телефона. Я распахнул дверь и вбежал в квартиру, но когда приложил трубку к уху, там уже раздавались гудки. Я повесил трубку.

— Флокс, — произнесли мы.

Пока Артур ходил в туалет, я вытащил из холодильника огромную канистру с колой и вынес ее на крыльцо. Сделав два полных глотка, я стал наблюдать за двумя интересными объектами: муравьем и далеким самолетом в небе. Появился Артур, крутя между пальцами сигарету с марихуаной.

— Смотри, что я нашел в своей пачке, — сказал он.

Мы поочередно затягивались, держа сигарету влажными пальцами, вели неспешную беседу и поглядывали на небо, нежно-голубое, как детские одежки. Мне казалось, что я беседую со старым школьным другом и что вернулись времена, когда разговоры с приятелем и сидение на солнышке вызывали иные чувства, окрашенные скорее ожиданием, чем уверенностью. Внезапно мне стало до слез обидно, что я обут не в мокасины, а в невозможные ботинки, носить которые оскорбление для уважающего себя молодого человека. Я встал, посмотрел наверх и увидел арки и зубцы «Храма знаний»,[42] дальше в Окленде. «Вот он. Изумрудный город двадцатого века», — подумал я. Солнце было ослепительно ярким. Я слышал, как стучат каблучки по далекому тротуару. Ничто вокруг не напоминало мне о том, какой сейчас год: ни тебе современных машин, ни популярной музыки. Только небо, красный кирпич, потрескавшаяся мостовая и легкий ветерок. Я переживал один из тех сдвигов во времени, когда ты можешь сказать себе: «Это июль 1941-го», и ничто вокруг не оспорит этого заявления. Солнце светило так же, как и сорок лет назад. Я посмотрел на Артура. Он был без рубашки. Кончики волос еще не просохли, белки глаз чуть порозовели из-за хлорированной воды. Время замерло. Я прикоснулся к его щеке. Он осторожно склонил голову ко мне, скептически приподняв бровь. Тут зазвонил телефон.

— С этой девушкой надо что-то делать.

— Тихо. Спорим, это мой отец. — И я неуклюже потрусил к телефону. — Он, наверное, звонит каждые пять минут с девяти утра. — Я протянул руку к телефону, но не стал сразу брать трубку, а стоял и смотрел, как аппарат надрывается. — Ох, не справлюсь.

— Давай я поговорю.

— Алло? Пап? Привет. А, дела роскошно, просто замечательно. — Я услышал, как Артур позади произнес: «Ну все!» — Как там Бетесда?[43]

— Бетесда? Настоящее адское пекло. Очень душно. — Голос отца почти сливался с треском помех. — Очень сыро. Мы все здесь ходим в аквалангах. Кстати, твоя бабушка через кислородную маску попросила тебя написать ей.

Я зашелся в приступе смеха. Хватил через край. Он уже все понял, это было ясно.

— Нет, написать действительно стоит. Ладно, не буду тебя отвлекать. Ты явно чем-то занят…

— Нет, пап…

— Ха! — сказал Артур.

— Я лишь хотел сказать, что завтра буду в Питтсбурге. Я только что об этом узнал. Может быть, задержусь там на неделю. Можешь рассчитывать на несколько бесплатных обедов. И, пожалуй, на кино.

Я сказал, что буду ждать его, потом повесил трубку и вернулся на крыльцо.

— Ты что, школьник? Что случится, если он догадается, что ты под кайфом?

— Не знаю. — Я буквально свалился на ступеньку.

— Ты просто боишься. Тебе нельзя делать ничего, что могло бы его расстроить. Иначе тебя лишат довольствия.

— Нет, дело не в этом.

— Ты сам подумай: твоя специальность — экономика, а тебе следовало бы снимать фильмы, или путешествовать, или дегустировать еду в ресторанах, или заниматься еще чем-нибудь легкомысленным.

— Хватит.

— Ты живешь в Питтсбурге, а должен бы жить в Нью-Йорке, или Лос-Анджелесе, или Токио, или в другом легкомысленном месте.

— Хватит.

— Ты бросил сумасшедшую подружку и обзавелся еще одной, которая тоже не в своем уме, но хотя бы пользуется духами и губной помадой и сама зарабатывает себе на жизнь. Вся твоя жизнь проходит под лозунгом: «Папа, спасибо за наличные!»

— Ладно, хватит! — Я сжал челюсти и почувствовал, что дрожу. Мне хотелось ударить его по лицу, сломать этот прямой нос. Но потом я сконфузился и рассмеялся.

— Ладно.

Внезапно я почувствовал дикий голод.

14. Марджори

Флокс оказалась первой, кто преодолел Стену.

Расставшись с Артуром, я весь день нервничал, думая, что ей сказать про сегодняшнее мое времяпрепровождение. Сочинял и мысленно проговаривал всякие полуправды, но она, позвонив вечером из дома, сразу лишила меня шанса соврать, что я был на работе. Она сказала, что заходила ко мне в магазин во время обеда и видела приклеенное к витрине объявление, что «Бордуок» закрыт из-за пожара.

— Ну, чем занимался?

— Да так, гулял.

— Артура видел? — Она стучала по трубке чем-то вроде карандаша. Она всегда так делала, когда нервничала.

— Да, я немного погулял с Артуром. Чуть-чуть.

— А… — Последовало длительное молчание. — Ну что ж. Приезжай, Арт. Скорее, — произнесла она наконец.

— В твоем голосе столько страсти!

— Собор моего сердца звенит ангельскими голосами.

— Боже, буду сию минуту!

— Вот и хорошо.

— Кстати, откуда это? — Я пытался запоминать ее высказывания и цитаты, которых было превеликое множество, будто намеревался превзойти Бартлета.[44] Моя любовь к ней (говорю вопреки предупреждению Кливленда) была похожа на познание, а не на соколиную охоту. Я старался познать тело и душу моей возлюбленной, которые у Флокс были пестры, как лоскутное одеяло, и бескрайни, как африканские пустыни.

— Это сказал один русский. Мне. Все, приезжай. — И она повесила трубку. Как в кино.

Я шел по тихим вечерним улицам, думая о холодном простом ужине и тихом сексе. Я чувствовал вину перед Флокс за проведенный с Артуром день и убеждал себя, что должен загладить прегрешение, весь вечер нашептывая ей на ухо приятные слова. Однако, придя к Флокс, я обнаружил, что у нее шумно и вкусно пахнет говядиной со специями. Музыкальный центр вкладывал в Вивальди или другую щебечущую музыку все децибелы, какие мог выдать; кухонная техника, казалось, перемалывает гравий; Аннет и две ее подружки, тоже медсестры, захватив гостиную, со смехом расплескивали по ковру слоновые порции дайкири. Я прокричал приветствие дамам и пошел на кухню, где Флокс сидела на корточках перед духовкой и протыкала что-то длинной вилкой.

На ней было лиловое мини-платье, которое открывало спину, так что в верхней части ее бедер прорисовывалась пикантная треугольная тень. Ее волосы были собраны в хвост, и несколько влажных прядок выбились из прически и прилипли к щекам. Она еще не видела меня. Тыльной стороной руки Флокс коснулась брови и, дунув вверх, поправила челку. Она была похожа на вспотевшего, улыбающегося кочегара возле топки. Мы обнялись, и мои руки скользнули под платье на талии, она захихикала.

— Здесь сумасшедший дом, — сказал я. — Ты потрясающе пахнешь.

— Я пахну как атлет. Знаю, мне очень жаль, но я понятия не имела, что у Аннет сегодня будут гости. Давай я хотя бы уменьшу звук проигрывателя.

Она вышла, а я сунул нос во все исходящие паром кастрюли и ткнул вилкой картошку, томящуюся в духовке, повредив ее хрустящую корочку. Этот роскошный ужин на четыре или пять месяцев опередил календарь: тушеное мясо, гора спаржи и печеная картошка — каждый клубень не меньше ботинка. Однако у меня хватило ума оставить при себе замечание, что достаточно было бы салата «от шефа» или обжаренных в масле овощей. В любом случае это был на редкость забавный выбор блюд для конца июля, и хотя я ел копченую лососину с рогаликом меньше трех часов назад, аппетит у меня разыгрался не на шутку. Когда Флокс убавила громкость, резкий белый шум, наполнявший каждый утолок квартиры, сменился зеленовато-голубым гулом женской болтовни и хихиканья.

Я ошивался на кухне, развлекая Флокс болтовней, пока она заканчивала с приготовлениями. Старательно избегая разговоров об Артуре, я взялся повествовать с большим усердием о великом задымлении в «Бордуок». А Флокс, поглощенная стряпней, не обращала на меня особого внимания. Сказание о пожаре помогло мне продержаться до того момента, когда мы сели ужинать на ветерке перед открытыми окнами.

— Да!.. Мне сегодня звонил отец, — опрометчиво поделился я новостями. — Он завтра приезжает в Питтсбург. Представляешь, он будет здесь целую неделю!

— Ах, Арт, как здорово! Я хочу с ним познакомиться!

Почему этим летом я так часто становился жертвой больших потрясений?

— Конечно, наверное. Разумеется, — промямлил я, разом потеряв интерес к еде.

— Меня же можно ему представить? Или нет?

— Ну, понимаешь, он приезжает по делу и, наверное, все время будет жутко занят. Трудно сказать, — попытался отыграть я.

— Но вечерами он не работает? Мы можем поужинать. — Она отложила вилку и уставилась мне прямо в глаза.

— Там будет видно.

— А мне кажется, что ты меня стыдишься.

— Флокс, перестань… Я тебя не стыжусь.

— Тогда почему ты не хочешь познакомить меня с отцом?

— С тобой это никак не связано. Просто…

— Почему ты меня стесняешься? Что во мне тебе не нравится?

— Мне все нравится. Я тебя люблю. Ты великолепна.

— Тогда почему мне нельзя познакомиться с твоим отцом?

«Да потому, что я никого с ним не знакомлю!»

— Я не хочу из-за этого ссориться.

— Мы не ссоримся, Арт. Ты опять ведешь себя странно. Это невыносимо. — Глаза ее наполнились слезами. Сначала скатилась одна слезинка, потом вторая.

— Флокс! — Я протянул к ней руку над столом и провел пальцем по блестящему следу. — Не надо плакать. Пожалуйста.

— Все, я уже перестала. — Она взяла вилку, всхлипнула. — Ладно, забудем.

— Ты пойми, это не имеет ничего общего с…

— Ладно. Забудем.

Дальше мы жевали в полном молчании.

Вечером во вторник автобус был битком набит детьми, направлявшимися в «Уорнер» на премьеру нового фантастического фильма (любовная драма на фоне мутации), который позже произвел настоящий фурор. (Я дважды смотрел его — с Флокс и без нее.) Вентиляция в автобусе была неважная, и я маялся в своей спортивной куртке и галстуке; сквозь открытые и дребезжащие окна внутрь летели пыль и выхлопы.

— Розы щек моих поблекли и увяли, — сказала Флокс.

Я посмотрел на нее и под слоем косметики обнаружил следы никуда не девшегося румянца. Когда я об этом сказал, она в ответ задумчиво улыбнулась.

— Арт, у тебя хороший отец?

— Прошу прощения?

— Может, он из тех, кто много пьет, говорит о деньгах, злится, грязно шутит и потом громко смеется над своими же шутками?

Она дала великолепное описание дядюшки Ленни и его самых близких друзей — Эдди Мартино по кличке Бубба и Джулса Голдмана, прозванного Перчатки, который приходился нам дальним родственником.

— Нет, мой отец — серьезный парень, — сказал я. — Он пьет только на свадьбах. Не вульгарен, почти никогда не смеется, хотя много шутит. Он гораздо веселее и приятнее меня.

— Как он тогда может быть серьезным парнем?

— Все еврейские комики — серьезные парни.

— А как же братья Маркс?

— Братья Маркс были очень серьезными парнями.

— А ты не серьезный.

— Да, но я и не смешной, — заметил я и сглотнул слюну. — Я нервный.

Она положила пальцы на рукав моей рубашки. Мы должны были встретиться с отцом в его любимом итальянском ресторане. Я уловил некоторую настороженность в его голосе, когда по телефону спросил, не могу ли я взять с собой Флокс. Правда, свое «разумеется» он произнес бестрепетно.

Флокс была первой моей знакомой после Клер, которой предстояло познакомиться с отцом. Клер встречалась с ним дважды и первый раз держалась отважно, но ужасно, а второй — просто ужасно. Я уже забыл, каково это — ужинать в ресторане с отцом в присутствии третьего человека, но у меня оставались смутные и приятные воспоминания о том, как весело было с ним на днях рождения в пиццериях и на миниатюрных площадках для гольфа. Наверное, я нервничал бы еще больше (уж это я могу), но мы с отцом столько раз бывали в том ресторане, что я знал: там, в старомодном красноватом полумраке, нам будет комфортно. Незнакомое окружение может совершенно сбить с толку.

Мы с Флокс опоздали на две минуты и со вздохом окунулись в прохладу и запах чеснока. Я заметил отца, уже сидевшего — спиной к дверям, лицом к туалетам и автомату, продававшему сигареты, — за столиком, который мы привыкли считать своим. Первым делом я заметил, что его тяжелое лицо розовее обычного, даже почти красное, и вспомнил, как недавно он говорил, что надумал навести порядок в одичавшем садике на заднем дворе моей бабушки. На отце был роскошный бежевый летний костюм и оранжево-розовый галстук. Я знал, что Флокс найдет его очень привлекательным. Я даже цокнул языком, таким большим и красивым он выглядел.

Отец встал при появлении Флокс и пожал ей руку, его глаза заблестели еще ярче, когда он произнес ее цветочное имя. Я видел, что оно позабавило его, как в свое время позабавило меня. Он сделал комплимент ее платью (тому белому с голубыми цветами, в котором она была в наш первый вечер), улыбнулся приятной отеческой улыбкой и сказал что-то сразу ее рассмешившее. Разумеется, вся эта любезность ровным счетом ничего не значила. Он был очень вежливым человеком. Я не надеялся узнать, что он думает о ней на самом деле, до завтрашнего дня. Мы взяли в руки меню и поверх его золоченого обреза посетовали на жаркую погоду. Мои глаза слепо скользили по незнакомым названиям разнообразных паст. Я никогда не умел одновременно читать меню и вести светскую беседу. Постепенно мне удалось подтолкнуть Флокс и отца к разговору о библиотеке и улучить тридцать секунд, чтобы выбрать равиоли с колбасой. Отец заказал то же самое.

Он повернулся к Флокс и состроил мрачно-серьезное лицо:

— Арт ведет себя с тобой порядочно?

— М-м, да. Он сама порядочность.

Отец приподнял брови, улыбнулся и вдруг густо покраснел.

— Вот как, — сказал он.

Мы сделали заказ, и официант мастерски налил немного красного вина в наши бокалы. Отец что-то рассказывал, нам принесли блюда, и он продолжил свой рассказ. Пока мы ели овощной суп и салаты, он заставил меня пережить сильное волнение, поведав Флокс о незабываемом воскресенье, проведенном на «Форбс-Филд» с моей матерью и со мной, тогда еще совсем крохой. Эта была очень старая, очень славная история, от которой я всегда покрывался мурашками. Флокс не отрывала от него взгляда. Она задавала короткие и тактичные вопросы о моей матери, только по существу. Какого цвета были ее волосы? Похож ли я на нее? Чем она увлекалась? Не правда ли, она просто обожала своего драгоценного мальчика? После каждого вопроса отец бросал на меня недоуменный взгляд, а я начинал пристально разглядывать содержимое своей тарелки. «Какой же ты идиот, — думал я. — Неужели ты не знал, что так все и будет!»

— Она была очень красивой женщиной, — ответил отец. — Тип Дженифер Джонс. Полагаю, вы не знаете, кто это такая?

— Дженифер Джонс? — вскричала Флокс. — Разумеется, я знаю, кто она! «Портрет Дженни» — мой самый любимый фильм! — И она вскинула голову, изображая оскорбленную.

— В самом деле? Примите мои извинения, — произнес отец, поджав губы. Он приподнял бровь, делая вид, что ее познания внушили ему уважение. А может, ее любовь к Дженифер Джонс действительно произвела на него впечатление.

— Я вижу ее черты в Арте, — сообщила она, повернувшись ко мне, чтобы провести пальцем по моей левой брови. — У него брови Дженифер Джонс.

— А у вас брови и нос молодой Джоан Кроуфорд, — игриво и немного насмешливо заметил отец. — Как, скажем, в «Гранд-отеле».

— Этот фильм идет девятым по счету в списке моих самых любимых картин, — заявила Флокс.

— Она всему присуждает рейтинг, — пояснил я. — И у нее все стоит на определенном месте.

— Это я вижу, — отозвался отец, и по тону его нельзя было понять, считает ли он ее прелестной или самой легкомысленной женщиной из всех, что попадались на его жизненном пути. Затем он снова обжег меня коротким пристальным взглядом.

За основным блюдом он толковал о расселении евреев за пределы Палестины и радиоуглеродном датировании (тут Флокс могла бы с легкостью дать ему фору) и вкратце изложил историю банковского дела в Швейцарии. После канноли (вафельных трубочек с начинкой) были кофе и жутко смущавшее меня семейное предание о моей первой встрече с океаном, когда я был еще маленьким. Кажется, я принял его за огромный разлив фруктового сока. Отец был на высоте. Мы смеялись не переставая. Этот обед был негативом встречи отца с Клер. Флокс то и дело радостно пощипывала мое бедро под столом.

Наконец она поднялась с извинениями, скромно потупив глазки, словно предлагала нам не стесняться и обсуждать ее, пока она отлучится. У меня имелись сильные сомнения насчет впечатлений отца; я слишком хорошо его знал, чтобы ожидать — при самом лучшем раскладе — каких-либо комментариев, пока он за ночь не вынесет обдуманного вердикта с высот своего олимпийского величия. Однако румянец Флокс, ее невнятные извинения, ее опущенные веки выражали несокрушимую уверенность, что ничего дурного о ней сказано не будет. И я решил рискнуть.

— Правда, она прелесть?

— М-м… — Отец уставился на меня, его густые брови сошлись к розовой переносице, на скулах заиграли желваки.

Я отшатнулся еще до того, как он заговорил.

— Что с тобой? Я не понимаю тебя! — Он повысил голос и заговорил быстро, но не громко.

Я понял, что его расстроила не Флокс. Мой отец был обижен, обижен до глубины души, иначе этот разговор состоялся бы лишь на следующий день.

— Прости, папа.

— Неужели ты не помнишь свою мать? Тебе было почти тринадцать лет, когда она умерла. — Он сердито вытер пальцы салфеткой и отбросил ее в сторону.

— Конечно, я помню ее, пап. Конечно, помню. Пап, я прошу тебя, давай не будем говорить об этом сейчас! Если ты хочешь снова заставить меня плакать — пожалуйста. Но мне бы не хотелось… Только не перед Флокс.

— Ты что, ничего не рассказывал ей о своей матери? Она ведь явно спрашивала, потому что практически завалила меня вопросами. — Мне оставалось лишь надеяться, что он не воспринял это как личное оскорбление. — Что ты ей говорил, когда она задавала тебе те же вопросы?

— Я… — Мой подбородок задрожал. Я разглядывал сквозь воду в моем стакане мигающие красные огни ресторана. — Не знаю. Я говорил ей… Мне не хотелось… об этом ей говорить. Она понимала. А… мы с тобой никогда… об этом не разговариваем, так ведь? Поэтому зачем… Завтра, пап, пожалуйста…

Мне казалось, что я пытался не пустить на поверхность липкие бледные тени, жившие где-то в черных водах моего нутра, и что если он задаст мне хотя бы еще один грустный вопрос тем же обиженным тоном, то для меня все будет кончено. Я изо всех своих сил сосредоточился на капельках влаги, образовавшихся на блестящих боках моего стакана. Потом услышал шаги за спиной — кто-то ступал позади меня по толстому ковру. Отец издал странный звук, будто кашлянул. Я задержал дыхание и обернулся, надеясь обрести Флокс и ее поддержку, но вместо этого уперся взглядом в толстый живот.

— Арт! — воскликнул дядюшка Ленни Стерн. — Джо! Арт и Джо, отец и сын, мужской разговор, да? Хи-хи! Мужской разговор!

— Дядя Ленни! — воскликнул я, не забыв, как ни странно, пожать его руку, которая, по обыкновению, была потной. Мне не пришло в голову, что он еще может ожидать от меня поцелуя в колючую щеку. Все-таки он не был мне настоящим дядюшкой. — Неужели мне это снится?

Он снова засмеялся. Я же в ту минуту был почти серьезен. Мне показалось, что я сплю и вижу кошмар с превращениями, в котором моя белоголубая цветастая Флокс трансформируется в хихикающего яйцеобразного коротышку гангстера. Слова, которые говорил мне отец, тоже часто звучали в моих снах. Но потом позади Ленни я заметил фрагмент туловища Элейн Стерн (кажется, это было плечо), а еще дальше — кусочек Флокс, чьи брови поползли вверх, а рот приоткрылся при виде необъятной дамы, губы которой засасывали меня, как и сопровождающие ее ядовитые испарения духов «Вайт шоулдерс». Поцелуи тетушки Элейн всегда травмировали лицо, за это я раньше называл ее Прищепкой.

— Вообще-то, у нас не совсем «мужской» разговор, — произнес мой отец. — Арт, представь свою спутницу.

Когда он указал на Флокс, чете Стерн пришлось развернуться вокруг своей оси.

— Дядюшка Ленни Стерн, тетушка Элейн, это мисс Флокс Ломбарди. Флокс.

— О, разве она не прелесть! — воскликнула тетушка Элейн и чуть не размозжила мне позвонки, слегка сжав пальцы на моей шее. — А как вам нравится этот красивый молодой человек, а? Чем не принц? — И она встряхнула мою голову, словно помпон.

— На самом деле они мне не родные, — уточнил я.

— А мне они очень нравятся, — ответила Флокс и протянула мягкую хорошенькую ручку одному из самых печально известных заправил питтсбургской мафии. Мы освободили для них место за своим столиком, который представлял собой не самое приятное зрелище: разгромлен, весь в пятнах от соуса, повсюду валяются смятые салфетки. Принесли еще два меню и кофе. Я нагнулся к Флокс и прошептал, что какое-то время нам еще придется составлять компанию Стернам.

— Это ничего, — ответила она. — Они веселые.

— Не может быть, — усомнился я и откинулся на спинку своего стула, чтобы понаблюдать за дядюшкой Ленни — я давно его не видел.

Он втянул моего отца в разговор о взаимных фондах и стал размахивать руками. Его кожу покрывал флоридский загар. С возрастом он стал все меньше времени проводить в родном городе, вынуждая ФБР прослушивать все больше междугородних звонков в Уэст-Палм-Бич. Я понимал, что не единственный в ресторане наблюдаю за дядюшкой Ленни. Обернувшись, я увидел за дальним столиком двоих темноволосых мужчин, возможно братьев. Они мне кивнули, а я автоматически отыскал глазами выпуклости на их пиджаках. Это был рудиментарный рефлекс. В следующий момент я вспомнил вторую свою давнюю фантазию: я подскакиваю к сидящему за столом дядюшке Ленни и пытаюсь его задушить. Нет, я не хотел его убивать на самом деле. Обычная блажь десятилетнего мальчика — поглазеть на небольшую перестрелку.

Элейн вывалила на Флокс кучу вопросов о ее родне и огласила впечатляющий список питтсбургских итальянцев, с которыми была «вот в таких» (она показала два сомкнутых пальца) отношениях. Выяснилось, что бабушка Флокс по материнской линии приходилась тетей особе, чьему дому и ломберному столику Элейн в пятидесятые годы часто оказывала честь своим присутствием. При этом открытии мои чувства, отключенные в критический момент неожиданным появлением новых лиц и пребывавшие в тревожном оцепенении, внезапно напомнили о себе непроизвольным подрагиванием, тянущей болью и покалыванием, как замерзшие пальцы ног под струей теплой воды. Чувства эти были смешанными. Мне показалось странно приятным, что помимо новых роковых нитей, связывавших меня и Флокс, существуют старые нелепые семейные связи. Я чувствовал восторг влюбленного, который потрясен, но не удивляется вмешательству причудливых орудий судьбы.

Однако эта самая связь утверждала тот факт, что теперь Флокс бесповоротно принята в лоно моей семьи. Она познакомилась не только с моим отцом, чего, кстати сказать, я не хотел, но и с дядюшкой Ленни. Теперь ей осталось только обернуться и увидеть их, двух уродов с пистолетами, льва и единорога, поддерживающих щит на гербе моей семьи.[45] Я вцепился в край стола. Все люди, которых я любил, с которыми проводил время, вместо того чтобы помочь мне выбраться из мира, где я родился, еще прочнее привязывали меня к нему. Флокс, кузина ныне покойной жены какого-то мафиози, поглощала ужин, оплаченный вашингтонской семьей. Могущественный толстяк, который дружески похлопывал по руке моего отца и поедал ее глазами через стол, был, хоть и косвенно, боссом Кливленда, грозившего вступить в контакт с отцом. Чем больше я об этом думал, тем острее чувствовал, как тяжелая пища убийственно медленно соскальзывает в мой желудок, будто кусок льда. Есть люди, которые на стресс реагируют мигренями. Я же все переживания воспринимал желудком.

— Ах да, Марджори, боже мой! — Голос дядюшки Ленни выбился из тихой беседы, которую он вел с моим отцом, и заинтриговал всех за столом. Я сидел словно палку проглотивши.

— Флокс, как жаль, что ты не застала мать Арта. Она была замечательной девочкой. На пианино играла как ангел. Она была просто красавица. Элейн?

— Неужели ты думаешь, что я забыла? Ангел, чистый ангел. Да, Арт?

Я покосился на Флокс, которая смотрела на меня так, будто я был чем-то расстроен, потом перевел взгляд на отца. Тот вздохнул. Внезапно он показался мне очень уставшим.

— Я помню, — пробормотал я. — Извините. — Я встал и вышел из-за стола. В туалете я опустился на колени перед унитазом. Меня рвало целых двести сорок громоподобных щелчков кварцевых часов, которые отец подарил мне на окончание учебы.

— Арт, — говорила мне позже Флокс. Мы лежали в постели. Настроечная шкала ее радиоприемника испускала едва различимое зеленое свечение, слабый, затерянный вдалеке голос Пэтти Пейдж пел «Старый Кейп-Код». — Что случилось? Расскажи. С твоей стороны было грубо так уходить. Мне стыдно за тебя.

Я проговорил в подушку, которая пахла «Опиумом» и мылом:

— Отец все понял, а насчет Ленни и Элейн не беспокойся.

— Но что произошло? Все дело в твоей матери? Почему при одном упоминании о ней ты всегда расстраиваешься?

Я прижался грудью к ее спине, как ложка к ложке, и заговорил прямо в мягкую и чуть влажную мочку уха.

— Прости меня, — шептал я. — У каждого есть запретные темы, правда?

— У тебя их слишком много, — сказала Флокс.

— Эта песня сводит меня с ума, — пожаловался я.

Она вздохнула и сдалась.

— Почему?

— Не знаю. Ностальгия, наверное. Она заставляет меня чувствовать ностальгию по тем временам, которых я не знал. Меня тогда еще не было.

— Держу пари, что я действую на тебя точно так же, — заявила она.

Так действовало на меня все, что я любил.

15. Музей Реальной Жизни

Я околачивался возле Фабрики по Производству Облаков в самый жаркий день лета. Стоял, прижавшись спиной к сетке ограды. Небо затягивала желтовато-серая питтсбургская хмарь, но пот уже приклеил волосы ко лбу, а рубашку — к спине. Кливленд опаздывал на десять минут. Я смотрел на черный, без окон, торец здания Института Карнеги, наблюдал за тем, как люди проскальзывают по черной лестнице к заднему входу в кафе музея. Там работали две славные старушки словачки, подававшие одетыми в прозрачные пластиковые перчатки руками шленде с ветчиной и другую сытную снедь. Я задумался о том, почему всегда предпочитал это кафе динозаврам, бриллиантам или даже мумиям. Потом стал глазеть на неприступную Фабрику, которая как раз заработала на полную мощь, выпуская одно идеальное облако за другим. На фоне скучного сырого неба эти облака почему-то казались белыми и хрустящими. Я откинул голову назад и стал пускать клубы дыма в такт с работой клапана Фабрики. Этим утром после завтрака мы впервые поссорились с Флокс, накричав друг на друга. Теперь у меня дрожали руки.

Она не хотела, чтобы я покинул ее кровать, ее стол на кухне, ее колени, когда закончу зашнуровывать ботинки. Но я начинал нервничать: вот уже три дня я не разговаривал с Артуром и Кливлендом. А три дня, по моим подсчетам, составляли ровно три процента моего драгоценного лета, целую пропасть времени, расточать которую мне казалось непростительным. Я так и не расстался с июньской радужной мечтой провести лето, паря в восходящих потоках воздуха, как бумажный самолетик над гомонящим пеклом Таймс-сквер. Мои глупые упования были по-прежнему связаны с этой глупой парочкой. Я чувствовал, что должен встретиться с Кливлендом, даже если придется вступить вместе с ним в тот мир, в который я поклялся ногой не ступать. Флокс же я кричал что-то другое. Я не помню, что именно говорил, но уверен, что это было абсурдно, вульгарно и мелочно.

Выкурив еще одну сигарету, я услышал рокот мотоцикла Кливленда. Он взлетел на бордюр в конце моста Шинли-Парк, и я пошел ему навстречу, но увидел, что он выключил мотор, слез с сиденья и повесил шлем на руль. Я остановился и стал ждать.

Мы обменялись рукопожатиями. И он прошел мимо меня прямо к запертым на висячий замок воротам, ведущим к Фабрике. Он продел пальцы в шестиугольные ячейки сетки и стал смотреть вверх, на высокую трубу с волшебным клапаном. Я подошел к нему и встал рядом, но таращился не на шипящую белую продукцию Фабрики, а на его лицо. Исключая облака, отражавшиеся в стеклах его очков. Он был немыт, длинные волосы висели слипшимися прядями, на щеке чернело пятно. По выражению его лица, набрякшим векам и сухим губам я угадал, что у него похмелье, тем не менее он улыбался новорожденным облакам и тряхнул сетку ворот — от счастья, как мне показалось.

— Осторожнее, — сказал я. — А то еще оторвешь.

— Как-то я их уже отрывал.

— Не сомневаюсь.

— Знаешь, эта чертова Фабрика… — Он уцепился за ворота еще сильнее и рванул их на себя.

— Что?

Он посмотрел на меня. Я заметил, что костяшки его пальцев побелели.

— Знаешь, куда я тебя сегодня отвезу?

— Догадываюсь. Что ты хотел сказать?

— Я нищ, Бехштейн. У меня нет ни цента, — произнес он хрипло.

— Ну и что? Послушай, я знаю, почему люди начинают работать на дядюшку Ленни.

— Нет, ничего ты не знаешь. — Он еще сильнее рванул на себя проволочную сетку ограды. — Ничего ты не знаешь. К черту деньги! И сами деньги от черта. К черту и от черта. Я нищ… — Его голос стих. — Что-то обязательно должно измениться. Я люблю Джейн, Бехштейн.

И тогда я увидел, что он не страдает от похмелья, а еще не протрезвел. Скорее всего, Кливленд даже не ложился спать.

— Ты всегда, как выпьешь, начинаешь говорить о любви к Джейн. — Он не ответил. — Ладно, Вергилий, поехали. Удиви меня.

Мы двинулись к огромному черному мотоциклу «БМВ», оставив за собой на ограде две большие вмятины в форме человеческих рук. Эти два нарушения в ритмичном плетении сетки были видны издалека.

Мы ехали незнакомым мне маршрутом в ту часть города, которую я почти не знал. Единственное, что мне было известно: где-то там есть хороший итальянский ресторан — о нем как-то говорил отец. Мы оказались у подножия холма, на склоне которого располагался жилой квартал. Дома, стоявшие привольно на далеком хребте, ближе к подножию жались друг к другу, прилепляясь то торцом, то задней панелью к соседним строениям, связанные шаткими мостками и лестницами и спускающиеся по склону к реке — не то Аллегейни, не то Мононгахиле (точно я не знал). На одной из главных улиц, пересекавших склон, я разглядел фигурки играющих детей, машину и двух женщин, болтающих на заднем крыльце.

Перед тем как заглушить мотор, Кливленд что-то мне сказал, но я его не расслышал. Когда наступила тишина, я просил его повторить.

— Это моя страна. — сказал он с широким взмахом руки, достойным Чарлтона Хестона.[46] — И в ней живет мой народ.

Мы стали подниматься по бетонной лестнице, которая, причудливо извиваясь между скоплениями домов, пробиралась к самой вершине холма. Отсюда, снизу, этот путь показался мне очень длинным.

— Туда можно подъехать, но мне нравится подходить незаметно. Не переживай, мы не пойдем дальше Второго Круга. — Его каблуки гулко стучали на бетоне, и с каждым маршем все чаще становилось наше дыхание.

— Это бедный район?

— И скоро станет еще беднее.

— Насколько?

— Это как получится.

— И как получится?

— Там будет видно.

— А…

На этом наша беседа закончилась, и какое-то время мы не разговаривали. Кливленд один раз остановился, чтобы вытереть лоб розовой банданой. Он сказал, что вещества в его крови слишком быстро окисляются. Теперь мы были в самом сердце района, и я оглянулся, чтобы посмотреть на мотоцикл и на реку за нами. Вода в ней цветом напоминала ту, в которой смывали кисточки на уроке живописи.

— Славная Мононгахила, — изрек я.

— Это Аллегейни. Если уж быть точным, — поправил меня Кливленд. — Ладно, мне уже лучше. Пошли.

Еще несколько минут подъема в полном молчании привели нас к длинной дороге, которая пролегала перпендикулярно лестнице. Слева дорога сворачивала и шла вниз, а справа взбегала прямо на вершину. Отсюда я увидел, что на макушке холма домов не так уж и мало. Здесь, наверху, стояла церковь с крупной красной надписью, гласящей, что Иисус то ли спас, то ли что-то дал, то ли просто жил — мне никак не удавалось рассмотреть последнее слово. Мы остановились на пару минут, чтобы перевести дыхание, потом я побрел за ним вверх по дороге. Мимо нас с жутким ревом пронеслись два мотоцикла, и нам пришлось прижаться к обочине, чтобы убраться с их пути и не оглохнуть. Они проехали в опасной близости от нас, и один из байкеров, в шлеме неимоверных размеров, чуть не толкнул меня в бедро. Кливленд попытался пнуть заднее крыло мотоцикла, когда тот проезжал мимо него.

— Козлы. Боже, я только что ощутил каждую из выкуренных мной сигарет, — произнес он, задыхаясь.

— Кливленд, зачем ты меня сюда привез? Мне что, зачем-то это надо видеть?

— Что, по-твоему, ты тут увидишь?

— Несчастных людей.

— Всем полезно иногда смотреть на несчастных людей. И кстати, тебе будет о чем рассказать своему отцу.

— Ну да. — Все дело было в моем отце. — А ты знаешь, что скажет отец, если ему станет известно, что я болтаюсь с одним из мальчиков Ленни Стерна? Он скажет: «Ты должен уехать из Питтсбурга. Ты нажил здесь слишком много ненужных связей». Нет, он, скорее всего, скажет: «Ты делаешь это, чтобы наказать меня, сынок?»

Кливленд резко повернулся ко мне:

— Я же сказал, никакой я тебе не мальчик Ленни Стерна.

— Ладно, ладно.

— И потом, неужели твой отец стыдится того, кто он такой?

— Этого стыжусь я.

— Ну тогда я сам ему скажу, чем мы занимались. Ты же знаешь, что я хочу познакомиться с Джо Яйцом.

Наверное, я невольно состроил гримасу, услышав отцовское прозвище.

— Да, ты об этом говорил.

— Ах, извините, — с издевкой протянул Кливленд. — Смотри, мы уже пришли.

Мы дошли до первого дома в ряду домишек, ютившихся на клочке земли между дорогой и пустотой. Заднюю часть всех этих строений укрепляла замысловатая и шаткая на вид конструкция из облупленных сероватых опор, которые пролагали прихотливый путь вниз к бетонным якорям, вделанным в холм. Некогда зеленая краска облезала с торцевой стены дома, в которую было врезано одинокое, заклеенное газетой окно. Мы пробирались по растрескавшейся дорожке, лавируя между валявшимися повсюду игрушками, огромной коробкой из-под телевизора «Сони» и одиноким ярко-розовым ботинком.

— Я бы очень хотел поболтать с твоим отцом, — прошептал он, стуча в дверь.

— Кливленд.

Он хлопнул меня по плечу, потом этой же рукой снова постучал в дверь.

Женщина, открывшая дверь на ленивый стук Кливленда, расцвела приятной улыбкой, которая увяла через десятую долю секунды, едва она поняла, кто стоит перед ней.

— Его здесь нет, — отрезала она, переводя взгляд с меня на Кливленда и обратно. Она не нервничала, а скорее была раздражена и словно пыталась запомнить наши лица.

— Ну что поделаешь. Я-то здесь. — Голос его внезапно приобрел очень убедительные агрессивные нотки. — А еще здесь незримо присутствует человек, который был так щедр к твоему брату. Он мысленно с нами.

Она глянула на меня, но тут же смекнула, кого Кливленд имел в виду. Скорее всего, это был не сам дядюшка Ленни или тот, кто стоял над ним, а один из бойцов Стерна. Женщина или, вернее, девушка — она выглядела лет на шестнадцать — сократила просвет между дверью и косяком, одновременно втянув свое тело обратно в дом, так что на виду осталось только ее лицо.

— Кто там? — раздался мужской голос из глубины дома.

Девушка покраснела. Кливленд улыбнулся.

— Подождите, — буркнула она и захлопнула дверь прямо перед нашим носом.

— Зайти? Нет, спасибо. Я лучше подожду здесь, на крыльце. — Он повернулся ко мне, выдал еще одну ухмылку, закурил сигарету и привалился к облезлой стене дома.

— У меня большое хозяйство, — сообщил он. — Но сюда я прихожу в первую очередь. Они мои любимцы.

— Ха.

— Это люди во вкусе твоего отца.

— Хватит, Кливленд. Довольно!

На этот раз дверь распахнул настежь высокий небритый малый, в майке без рукавов, с такой же длинной черной гривой, как у Кливленда. Улыбка не слиняла с его лица, как у сестры, а, наоборот, застыла — жалкий желтозубый оскал.

— Заходите.

Мы вошли в дом, полный запахов. Все их перешибал густой, терпкий и сладковатый душок марихуаны. Он подминал под себя и вбирал более слабые эманации томатного соуса, секса и старой мебели. Обстановка оказалась какой-то старушечьей и чистенькой: простенькие стулья, плафоны с волнистым краем и обшарпанная горка. Черноволосая, как брат, девушка сидела на диване рядом с другой молодой женщиной, державшей на коленях малыша. Карапуз не смотрел на нас: он был занят игрушечным вертолетом. По телевизору шло игровое шоу, публика выкрикивала подсказки игрокам.

— Кто это? — спросил высокий парень, кивнув в мою сторону.

— Мой папа, — ответил Кливленд. — Никак не может поверить, что у меня есть стабильный заработок.

Мы рассмеялись, точнее, рассмеялись мужчины, а женщины продолжали бросать на Кливленда обжигающие взоры. Потом мы немного послушали телевизор.

— Ну что? — прервал молчание Кливленд.

— Да отдай ты ему, и пусть они убираются отсюда, — подала голос женщина с ребенком. Она говорила прямо в лысую маленькую макушку.

— Заткнись! — Парень полез в карман джинсов и достал клеенчатый бумажник, который казался совсем новым. Вытащив оттуда две смятые двадцатки, он протянул их Кливленду. — На этой неделе не получится, — добавил он.

— Нет проблем, — отозвался Кливленд, вынул светло-коричневый кошелек и положил в него деньги. — Как пожелаете. К сентябрю им снова понадобятся помощники, так что… — И он улыбнулся этой своей страшной улыбкой.

Карапуз слез с коленок матери, проковылял по комнате и остановился прямо перед нами. Он посмотрел на меня, сдвинул брови и пролепетал что-то с крайне серьезным видом.

— Да, и не говори, — согласился я.

После того как за нами закрылись двери и мы пошли по разбитой дорожке, я спросил Кливленда, что такого замечательного он нашел в этом доме.

— Они обе его родные сестры, — ответил тот. Пока я пытался переварить услышанное, между нами возникла молчаливая пауза.

— Тогда чей…

— Не знаю. Может, даже не его. Видел бы ты их в хороший день. Сегодня они все под кайфом. А в хороший день это место похоже на цирк.

Это меня разозлило.

— Кливленд, ты… Это ужасно. Ты тянешь деньги из этого безработного парня, раз в неделю ходишь к ним в дом и треплешь нервы. Готов поспорить, что после твоего ухода вспыхивают жуткие скандалы, а тебе все это кажется развлечением. Нет, ты просто тащишься от этого! Эти люди ненавидят то, чем ты занимаешься. Они ненавидят тебя самого! Как ты можешь каждую неделю любоваться дерьмовой улыбкой этого парня?

— Деловой мир построен на дерьмовых улыбках.

— Хватит строить циника, Кливленд!

— Ты же экономист. Ты должен знать, что такое экономика.

— Я не помню.

— Все ты помнишь. Экономика — это сфера влияния сплошного дерьма, это наука о нищете и страданиях. Сам подумай, я просто должен относиться к этому, как к чему-то смешному. Понял?

Он замолчал и остановился. Мы уже прошли почти половину ряда домов. Показалось солнце, и стало еще жарче. Он наклонился, чтобы отлепить ткань джинсов от подколенных впадин, я почувствовал, что мне тоже липко и неудобно, и последовал его примеру.

— Ладно, послушай, я ведь взял тебя с собой, так? Раньше я никого не брал сюда, и никто, кроме Арти, не знает, чем я занимаюсь. Даже Джейн. А Леконта я никогда бы не повез в это место. Почему? Не знаю. Я вообще не должен никого сюда привозить. Но мне почему-то захотелось, чтобы ты это увидел. Ты должен понять. Неужели ты не знаешь, зачем я это делаю? — Он почти кричал, распаляя себя еще сильнее, чем я минуту назад. В его бровях скопились капли пота и стали постепенно скатываться по щекам.

Только я ему не поверил. Внезапно мне открылось то, что видело Артурово сердце-рентген. Я понял, что Кливленд вводит меня в заблуждение, а сам прекрасно понимает, почему я стою рядом с ним на холме, мокрый от пота, злой и пристыженный.

— Зачем? Затем, что это просто, — рявкнул я. — Непыльная и прибыльная работенка. К тому же дает тебе почувствовать, что ты лучше тех, за счет кого наживаешься!

Я думал, он меня ударит. Он стиснул кулаки и с трудом удержал при себе. Потом он остыл, его плечи расслабились. Он разжал кулаки и чуть заметно улыбнулся.

— Неправильно. Нет. Неправильно. Я занимаюсь этим потому, что это весело и увлекательно.

— Надо же…

— Видишь ли, я очень общительный человек, — сказал он и гордо вскинул косматую башку.

— Я понял.

— И потом… Странно, что ты не догадался, Бехштейн. Я делаю это потому…

— Я знаю — потому что это дурно.

Он усмехнулся и добавил:

— У меня хвост гремучей змеи вместо галстука…

Я засмеялся.

— …и тяжелая рука, — закончил он.

Мне было очень трудно — почти так же трудно, как выразить восхищение ремеслом моего отца и его «коллег», на чьи деньги я жил, — внутренне признать, что сбор процентов по долгам если не веселое, то исключительно занятное дело. Мне всегда нравилось заглядывать в дома незнакомых людей. Ребенком, возвращаясь домой на закате через бесконечную цепь задних дворов, лежавших на пути от школы к дому, я мельком видел чужие столовые, где накрыт к ужину стол; карандашные рисунки, прикрепленные к дверцам холодильников; молочные пакеты на стойке; ноги, поставленные на скамеечку с мягким сиденьем; фотографии в рамках; пустующие диваны, подсвеченные мерцанием телевизора. И эти быстро сменяющиеся картинки странной меблировки, выставленных напоказ жизней и семей погружали меня в транс любопытствования. Долгое время я считал, что люди становятся шпионами, чтобы наблюдать за домами других людей, сталкиваться лицом к лицу с простыми, но чудесными феноменами чужих кухонь, настенных часов и оттоманок.

Мы с Кливлендом побывали в десяти или двенадцати домах на том холме, и я стоял на кухнях и в патио, настолько не желая наблюдать раболепство или негодование, изливавшиеся на нас с каждой десяткой, что мой взгляд лихорадочно подмечал каждую мелочь: букет шелковых цветов на телевизоре, статуэтку Святой Девы, детские чулки на полу. Сначала я воображал, что Кливленд ведет меня по галереям Музея Реальной Жизни, где выставлены тщательно и умно воссозданные сцены домашней жизни, позволяющие, хоть и не до конца, представить, какие простые и ужасные вещи творятся в этих будто бы необитаемых, невсамделишных, созданных лишь для моего развлечения домах. Но в седьмом или восьмом доме — еще одна пара натруженных ног с узлами голубоватых вен, грязный ребенок, хорошенькая сестренка, прерванный обед — игра в «музей» для меня закончилась. Я был заворожен «народом» Кливленда. Эти люди его не любили, и ему особенно не было до них дела, но между ними завязались основательные, прочные, подлинные отношения, которые, как ни странно, устраивали обе стороны. Я почувствовал, что показывают меня. Показывают миру, который, как мне представлялось, в чем-то был лучше моего, на свой манер, но в котором я никогда бы не встретил Кливленда.

— Кливленд, — сказала старушка, муж которой одолжил сто пятьдесят долларов под бесконечно растущие проценты так давно, что она стала относиться к Кливленду, как относятся к почтальону. — Ты каждый день становишься все больше похож на Рассела. Это расстраивает меня до слез. — Когда мы пришли, она как раз занималась своими волосами и вышла к нам в прозрачной полиэтиленовой косынке, которая шуршала при каждом движении ее головы. В доме пахло тухлыми яйцами.

— Почему это?

— Знаешь, где сейчас Рассел?

— На фабрике?

— Нет, в спальне, дрыхнет после попойки. А у тебя теперь такое же отекшее лицо, как у него. У тебя девушка есть?

— Да. — Я с удивлением заметил, что он поднял руку к лицу и стал осторожно его ощупывать.

— Тогда мне ее жаль. С каждой неделей ты все уродливей.

16. Дом Страха

Когда мы миновали потрескавшиеся плиты на лужайке у последнего дома, Кливленд неожиданно остановился и замер. Я налетел на него сзади с такой силой, что сбил очки с его носа.

— В чем дело? — спросил я.

Он прошипел:

— Дерьмо! — потом сделал неудачный шаг. Под ботинками хрустнули стекла его очков. — Дерьмо! — рявкнул он снова и припустил вниз по склону, чуть неуверенно, вытянув перед собой руки.

Я быстро наклонился, чтобы подобрать останки его очков от Кларка Кента, и бросился за ним. Далеко внизу на дороге стояли два мотоцикла, один из которых этим утром чуть не разодрал мне зад. Очень толстый тип привалился к самому большому байку, установленному на подножку, и покуривал сигарету — именно к нему так резво бежал Кливленд. Я догнал Кливленда в тот момент, когда он упал, споткнувшись о выбоину, и проехал вниз на животе по асфальтово-щебеночному покрытию добрых полтора метра.

— Боже!

— Ты не разбился?

Но он уже был на ногах и снова бежал, точнее, передвигался боком неуклюжими скачками, и длинные черные пряди взмывали в одну сторону им в такт. Я видел кровь и черные крупинки гравия, впечатавшиеся в его ладони, и бежал следом, напуганный этой непонятной спешкой, топотом его ног и молчанием. Толстяк тоже нас заметил и выпрямился. Когда мы приблизились, он щелчком отбросил свою сигарету и раздавил ее тяжелым ботинком. Кливленд подлетел вплотную к нему и остановился, только когда его лицо оказалось в дюйме от лица толстяка. Я никак не мог сообразить, что тому причиной — надвигающаяся драка или близорукость.

— Фелдман.

— Привет, Питер Фонда,[47] — ухмыльнулся Фелдман.

— Какого черта ты тут делаешь?

Фелдману было за двадцать, ближе к тридцати. Пот насквозь пропитал его хлопковую безрукавую майку и поблескивал бисером на черных усишках. Большая грудь густо поросла волосами, толстенное левое предплечье украшала татуировка на идиш: «Шельмец». Глаза, да и все лицо, казалось, принадлежали умному, опасному и живому человеку. Он даже немного напомнил мне самого Кливленда, которого только что оттолкнул от себя кончинами толстых пальцев, одновременно вытащив новую сигарету из-за уха.

— Я тут стою возле своего мотоцикла. — Он зажег спичку одной рукой и улыбнулся. — Здорово ты навернулся, Фонда. — Хихикая, он издавал странный звук: «с-с-с», словно надувной матрац, из которого выпускает воздух прыгающий по нему оголец. — А это кто? Деннис Хоппер? — И он выпустил струю дыма мне в лицо.

Я посмотрел в сторону и узнал побитую голубую бочку для полива на переднем крыльце дома, где сейчас должен был отсыпаться после пьянки безобразный муж по имени Рассел.

— Черт побери! — рявкнул Кливленд и рванул к деревянным ступенькам, бросив на меня, прежде чем исчезнуть в доме, взгляд прищуренных глаз, будто ожидал, что я последую за ним. Но Фелдман опустил огромную ручищу на мое предплечье. Я развернулся к нему, начиная понемногу понимать, что происходит.

— В доме ведь кто-то есть? — спросил я.

— Насколько я знаю, в доме сейчас ровно четыре человека, — сообщил Фелдман. Руку он не убирал.

Я молчал и считал в уме. Фелдман снова привалился к своему огромному, слоновьих размеров «харлею» и лишь несколько минут спустя, лениво колыхнув брюхом, похожим на пляжный надувной мяч, отлепился от него и пошел по дорожке, шаркая ногами. Потная гора неистребимой манерности в исподней майке. Не останавливаясь, он откинул голову назад и посмотрел на меня под этим непривычным углом.

— Ну, ты идешь, Бехштейн? — спросило запрокинутое лицо.

В доме все выглядело следующим образом: по-прежнему витавший повсюду запах тухлых яиц сгущался возле дивана в гостиной, на котором лежала старушка в прозрачной косынке, часто дыша и держась дрожащей бело-голубой рукой за грудь. Ее глаза были открыты, и она дико на нас вытаращилась, когда мы вошли, но даже не подняла головы. В соседней комнате раздавались голоса, среди них — голос Кливленда. Потом послышался скрип, будто стол, или комод, или еще что-то протащили по полу. Фелдман, который, оказывается, знал мое имя, вышел в коридор так, словно был в родном доме, глядя себе под ноги и ведя по стене пальцем. Он был похож на мальчика, который в наказание за провинность отправлен в свою комнату, но не боится ни наказания, ни отца. Снова заскрипела, а потом заскрежетала по полу мебель, потом раздался звон битого стекла. Я прыгнул. Когда мы оказались возле приоткрытой двери в конце коридора, я услышал мужской рев, ругань и топот. Фелдман толкнул дверь носком пижонской туфли из ящеричной кожи.

Кливленд и черный гигант сцепились и рвали друг на друге волосы и одежду. Соперник Кливленда — два с лишним метра роста, — судя по всему, желал разделаться с грязным стариком, который сжался в комок в изголовье кровати и выпучил глаза от ужаса. У ног дерущихся лежали обломки туалетного столика и осколки зеркала. На оконной раме бесполезно вращал лопастями облепленный лохмотьями пыли и грязи вентилятор. Кливленд встал между гигантом и его жертвой.

— Ларч, — позвал Фелдман. — Остынь.

У него в руках появился револьвер, и внезапно я потерял способность сглатывать слюну, двигаться и думать. Черное дуло пистолета всегда оказывало на меня завораживающее, гипнотическое действие. Гигант тут же отпустил Кливленда, точнее, стряхнул его с себя. Он выпрямился, и его лоснистые выпрямленные волосы почти коснулись потолка. Он подошел и встал рядом с Фелдманом, приобняв необъятные плечи своего компаньона. Они обменялись улыбками через полметра зловонного воздуха, и Фелдман опустил дуло пистолета. Старик не шевелился, подбородок его был мокр.

— Кливленд, детка, — пропел Ларч, обладатель прекрасного, глубокого, дикторского голоса. — В чем дело? — У него даже не сбилось дыхание, а Кливленд был в плачевном состоянии: он ничего не видел вокруг себя, руки его кровоточили, рубашка была порвана, рот судорожно хватал воздух. Он не ответил Ларчу, только улыбнулся. Это была странная, понимающая улыбка.

— Кстати, Ларч, вот человек, с которым ты так хотел познакомиться, — обронил Фелдман. — Это и есть Бехштейн.

— Ух ты! — прогудел Ларч. Он протянул мне руку размером с хороший словарь и продемонстрировал дорогие зубы. — Похоже, Кливленд показывает тебе зад семейной коняшки?

Стыдно признаться, но в тот момент мне отказало мое обычное кипучее остроумие. Я не мог отвести глаз от черного револьвера.

— Фелдман, Ларч, не надо, — заговорил Кливленд, опираясь ладонями о колени и оставляя на штанах кровавый след. — Он уже развалина, а я час назад сцедил со старушки денег.

Я невольно восхитился умением Кливленда ввернуть острое словцо. «Сцедил». Я тут же взял это на заметку.

— И сколько? — спросил Фелдман. Он уже успел спрятать пушку, и руки у него были свободны. — Семьдесят пять пятьдесят? Этого недостаточно.

— Нам не велено уходить, пока мистер Царник не уплатит известной особе сумму в триста пятьдесят долларов и тридцать центов наличными. Что-то вроде того. Или к его старому сморщенному заду придется применить меры силового убеждения.

— Если только… — начал Фелдман и повернулся ко мне.

— Если только что? — поинтересовался Кливленд.

— Если только… Что ты обо всем этом думаешь, о сын Джо Яйца?

— Что вы хотите сказать? Какая разница, что я думаю? — Взгляд мой перебегал с одного лица на другое, потом упал на старика, который осмелел, распрямился и попробовал спустить ноги с кровати. Он осторожно подпирал рукой похмельную голову. — Меня это не касается.

— Разве ты не папочкин сынок?

— Мой папочка не живет в Питтсбурге. Мой папочка живет в Вашингтоне, округ Колумбия, — сказал я. — Раз в неделю мы разговариваем по телефону.

— О, но, Деннис, так ведь даже лучше! — оживился Фелдман. — Ты можешь ездить к нему! А разве твой папочка сейчас не в «Дюкене»? Номер шестьсот двадцать четыре, если не ошибаюсь?

«Боже мой…»

— Ну и что? — спросил я.

— Шестьсот тридцать четыре, — поправил Ларч и подошел к комоду, на крышке которого лежала россыпь мелких монет. Еще там были галстук-бабочка, бумажник, бутылка минеральной воды и фотография старушки, на которой она была молода. Ларч взмахнул огромным кулаком и смел все это на пол. Стекло в рамке с фотографией разбилось с жалобным звоном.

Я посмотрел на Кливленда, который пытался поймать мой взгляд, хотя без очков мог только близоруко щуриться.

— Кливленд, что это? — спросил я его. — Проверка?

Ларч снял с дверной ручки шкафа старую фетровую шляпу с узкими загнутыми полями и продольной вмятиной на мягкой тулье и подошел к старику. Он низко наклонился, напялил шляпу на голову старика и продолжал нахлобучивать ее, пока растянувшийся фетр не повторил форму черепа, а глаза старика не исчезли под полями. Ларч все тянул и тянул, старик вскрикнул и вцепился в его огромные руки. Фетр начал рваться.

— Прекрати! — закричал я.

Ларч остановился. Он снял шляпу, аккуратно поправил порванную тулью и повесил головной убор на прежнее место. Старик бросился на Ларча и нанес ему чувствительный удар по бедру.

— Пойдем, — промолвил Фелдман.

— Только после вас, мистер Бехштейн, — ухмыльнулся Ларч.

Мы вышли. Я старательно избегал стариковского взгляда, ненавидящего и благодарного. Иначе говоря, уважительного.

Они подвезли нас к подножию холма. Кливленд сидел за Ларчем, а я — за обширной и благоухающей спиной Фелдмана. Как обычно, события развивались чересчур стремительно, и я, по обыкновению, был не готов делать из них выводы, поэтому кричал что-то сквозь пропахший потом ветер Фелдману, который — вопреки моей воле, вопреки злости на Кливленда и томительному страху перед оружием и жестокостью — мне очень нравился.

Фелдман рассказал, что они с Ларчем принадлежали к враждующим байкерским командам. Фелдман — к питтсбургским «Головорезам», а Ларч — к черной банде «Даун рокеров». Они столкнулись в разгар расовых беспорядков, с обломками стальной арматуры в руках и проклятьями на языке, но почему-то покатились со смеху. После этой встречи они стали неразлучны. Вышли из своих группировок, чтобы работать вдвоем, и были наняты в качестве мускульной силы Фрэнки Бризи, тем самым человеком, который подрядил Кливленда. Это он, а не Кливленд владел «франшизой» на территорию, которую мы сейчас покидали.

Мы почти доехали до подножия холма. Я уже видел припаркованный мотоцикл Кливленда и чувствовал густой сахаристый запах водорослей, подсыхающих на берегу.

— Фелдман, скажи, это все было подстроено?

— Конечно.

— Зачем он это сделал?

— Ну, он же твой друг, Деннис. И знаешь, — добавил он уже тише, отпустив дроссель, — тебе стоит получше за ним присматривать.

Наш мотоцикл замер позади другого «харлея», я слез, и мы пожали друг другу руки на прощанье. Взревели моторы, и Фелдман с Ларчем умчались по переливчатому шоссе. Установилась долгая тишина.

— Ну что ж, — наконец промолвил Кливленд. — Выходит, твой отец сейчас в городе. Это интересно.

— Ты меня разозлил, Кливленд, черт тебя побери! Что это было? Зачем все это понадобилось?

— Зачем? А затем, что эти ребята готовы были сделать тебе маникюр и приготовить омлет с сыром, если бы ты их об этом попросил. Твой отец — голова, Бехштейн, большой человек. Я рассказывал тебе. А, следовательно, ты тоже большой человек. На тебя простирается величие твоего отца. Чего тут стыдиться? Это нужно было затем, чтобы…

— Если ты думаешь, что сейчас я поведу тебя представлять своему отцу…

— Мне не нужно, чтобы ты меня представлял. Я сам могу просто снять трубку бесплатного телефона у портье и обо всем договориться. — Он прикурил сигарету и отбросил в сторону спичку. — Послушай, Арт, я понимаю, что это выглядит как безумие…

Меня накрыла волна огромного, но опасливого облегчения, с каким утопающий хватается за соломинку.

— Да, это настоящее безумие, Кливленд. И давай закроем эту тему.

— Тебе, конечно, необязательно идти со мной. Если хочешь, я могу высадить тебя возле автобусной остановки. Или просто подождешь меня где-нибудь, убьешь время у Кауфмана или еще где, а потом я отвезу тебя домой.

— Ох.

— Но мне бы хотелось, чтобы ты пошел со мной. Ну, понимаешь, так будет гораздо проще. Я хочу сказать, что тут особенного? Разве ты не знакомишь отца со своими друзьями? Если я правильно понял, с Флокс он уже знаком?

— Да, знаком.

— Ну? Я просто хочу с ним познакомиться, только и всего. Просто пожать железную руку этого знаменитого человека.

— Нет, — сказал я. — Не буду. Не буду, и все. Ты мне не друг, Кливленд. Ты и так достаточно поиграл со мной. Хватит.

— Ладно, тогда я позвоню и договорюсь о встрече.

— И пойдешь туда без меня.

Я отвернулся, пошел вдоль реки и остановился среди бурьяна и ржавых консервных банок. Мне было жарко, невыносимо хотелось спать. Я уже часа два как опаздывал на свидание с Флокс. Мне стало понятно, что я ошибался, воображая себя Стеной. Стена стоит посредине и разделяет — два места, два мира. Я же был, если хотите, главной дверью, открывающейся все шире, в том единственном темном коридоре, который вел от моей матери и отца к Кливленду, Артуру и Флокс. От погожего воскресного утра, когда мать покинула меня, к невообразимому августу, который сейчас впервые обозначился впереди. Стена говорит «нет», дверь помалкивает.

— Я тебе не друг? — Он сел на траву рядом со мной. К его ботинку прилип желтый лоскут старой газеты.

— Кливленд, ты хоть понимаешь, чего просишь? Ты представляешь, чем это может для меня кончиться?

— Нет, не понимаю, — ответил он. — Ты никогда мне ничего не объяснял.

Я посмотрел на него. Он почти улыбался, но его немигающий взгляд был все так же сосредоточен на мне, лоб морщился. Затем он встал и пошел к мотоциклу. Я последовал за ним с обломками его очков. Кливленд как мог соединил их, и мы поехали.

Знаю, это правда, что я не пускал Кливленда в свой внутренний мир, который состоял из сплошных секретов. (Хотя «секреты» слишком громкое название для вещей, которые я не мог — нет, которые мне не следовало говорить вслух.) Теперь я все больше и больше сожалею об этой своей скрытности, особенно когда понимаю, что он — ох, Кливленд! — пять раз широко распахивал передо мной двери в свой причудливый мир. Пять раз в то памятное лето я сидел у него за спиной на мотоцикле, с трудом втиснув голову в бананово-желтый шлем, когда-то принадлежавший его сестре. Каждый раз я хватался за железную перемычку позади сиденья, но он гонял как маньяк, лавируя между несущимися машинами, проскакивая на желтый свет, залезая на тротуар, чтобы объехать пробки, так что к концу путешествия мои руки всегда оказывались на его бедрах, я что-то кричал и смеялся ему в шлем. Именно во время этих бешеных, опасных гонок, когда пальцы мои комкали горячую черную кожу его куртки, когда мой шлем ударялся о его, я острее всего чувствовал нашу связь и лучше всего его понимал. Я знал, почему он поступал так, а не иначе. И в мире не существовало ничего, кроме его широкой спины, его смеха и проносящегося мимо Питтсбурга, где стоящие вдоль обочин деревья превращались в короткий, отрывистый свист. Эта скорость, и рев мотора, и окружавшее нас ничто стали самыми пронзительными, глубокими и личными ощущениями из всех, что я испытал в то лето. Тут не было и тени сексуального влечения, которое все портило или углубляло. Был только страх, смешанный со смехом, и мои руки на его бедрах. Мы были друзьями.

Он отвез меня к себе домой, чтобы мы оба смогли принять душ. Кливленду к тому же надо было поменять порванную одежду на что-нибудь другое и найти свои старые очки. Если я до сих пор не описывал обиталище Кливленда, то только потому, что впервые увидел его именно в тот день, когда все казалось новым и по-новому пророчащим беду, когда я был исполнен головокружительным страхом и любопытством. Артур уже заронил в меня некоторое предощущение того, что он сам называл Каса дель Террор, Дом Страха, мрачно намекая на постоянную смену соседей, череду происшествий и пожаров, странных животных, горы немытой посуды и нестиранной одежды.

— Это не дом, — говорил он. — Это взрыв, направленный внутрь.

Дом стоял в небольшом перелеске в самом сердце квартала Беличий Холм, глухой угол возле узкого потрескавшегося проезда, почти неразличимый с улицы. Он мог бы сойти за дом с привидениями, если бы не гигантские трехцветные резные фигуры кота Феликса, Элиса Гуна,[48] мистера Пибоди и Шермана и других мультяшных персонажей. Но его фронтон, странная чешуйчатая башенка, железная ограда, раскачивающиеся ставни придавали облику дома что-то почти человеческое.

— Кто хозяин этого места? — спросил я, слезая с мотоцикла и с трудом стаскивая шлем с головы.

— Кто его знает…

— А…

— Каждый месяц в первую четверть полнолуния я оставляю плату за жилье в маленьком бумажном пакете в конце этой дороги. К утру их уже нет на месте.

Мы поднялись по ступеням и прошли через скрипучую веранду в гостиную. Повсюду: на столах, на полу, в углах комнаты — валялись книги в бумажных обложках. Я бегло глянул на названия: эклектичное собрание, от невыдуманных историй о знаменитых убийцах до Кнута Гамсуна, от сочинений про диеты, гороскопов и комиксов до Воннегута. Мне показалось, что эта странная пестрота отражает многочисленность и разношерстность нынешних и прошлых квартирантов Дома Страха.

— Ты все это прочитал?

— Разумеется. Зачем еще здесь быть книгам?

— И ты их сам купил?

— Я не покупаю книги, — ответил он.

Тогда я еще не знал о волшебном плаще Кливленда, из бесчисленных и бездонных карманов которого он доставал сигареты, консервы, книги и журналы, а иногда даже резиновых змеек или заводные клацающие челюсти, попавшиеся ему на глаза в каком-нибудь магазине. Возможно, ни один из фокусов Кливленда не мог сравниться с тем, как он просадил все немалое наследство, оставленное ему матерью, за шесть лет, не покупая ничего дороже мотоцикла.

Мы помылись, и, пока он переодевался, я бродил по дому, заглядывая в пустые комнаты, в каждой из которых имелся музыкальный центр и матрац. Никого из страшных соседей не оказалось дома, хотя следы их жизнедеятельности были доступны глазу и носу. Двери некоторых спален были заперты на навесной замок, другие, сорванные с петель, просто стояли у стены. Я вошел в одну из комнат и уставился отсутствующим взглядом на плакат какой-то рок-группы, не сразу сообразив, что на нем изображено зрелищное жертвоприношение ацтеков на вершине пирамиды — возложение на алтарь сердца, вырезанного из груди. Я думал о том, что должен позвонить Флокс, и эта мысль была так привлекательна, что я почти решился отправиться к ней без звонка — выскользнуть из дома и предоставить Кливленду ехать в деловую часть города без меня. Возможно, это было бы еще большей глупостью, хотя трудно сообразить почему. Как бы то ни было, в дверном проеме показалась голова Кливленда.

— Все, Бехштейн.

Я обернулся. У Кливленда на носу сидели круглые очки в белой оправе, которые придавали ему обреченный вид.

— Ладно, — вздохнул я. — Дай мне только позвонить Флокс.

Но ответа я не дождался, так что мы отправились в центр. Это была моя четвертая поездка на мотоцикле Кливленда.

17. Знакомство

По дороге в центр я взвешивал вероятность того, что снова окажусь в том самом злосчастном итальянском ресторане. Во всяком случае, в этом была бы какая-то жутковатая симметрия. Однако случилось так, что у отца в номере сидели несколько мужчин. Их приглушенный смех достиг наших ушей, когда мы шагали по вытертому плюшу прохладного и сумрачного отельного коридора. Щеки мои горели от мышечных усилий и волнения. И тут Кливленд поразил меня: когда я остановился перед дверью номера и обернулся к нему за поддержкой, он выдернул галстук из кармана кожаной куртки и затянул его под воротником рубашки. Галстук был серо-коричневый, с любопытным рисунком из ромбов и овалов.

— Шкура гремучей змеи, — пояснил Кливленд.

Из-за двери послышался очередной взрыв смеха. Я подождал, пока он утихнет, не желая становиться причиной нового зловещего приступа веселья, и, услышав, что отец прочищает глотку, постучал. Спустя несколько секунд, которые потребовались им, чтобы обменяться тихими репликами и выбрать того, кто откроет дверь, нам отворил один из Них. Я попытался заглянуть в комнату, но не увидел ничего, кроме скамейки, зеркала и гладиолусов в вазе. Открывший нам мужчина в рубашке с короткими рукавами и костюмных брюках выглядел бледным и скверно постриженным. Он узнал меня, а я никак не мог вспомнить, видел ли его раньше. Он улыбнулся и вышел к нам в коридор, закрыв за собой дверь.

— Эй! — сказал он. — Как вам это нравится? Это же малый Джо Бехштейна! — Он пожал мне руку. — Я Джимми. Джим Бризи. Когда я тебя видел последний раз, ты был еще совсем пацаном. Слушай, Арт. — Он положил мне руку на плечо и передвинул меня чуть ближе к себе и чуть дальше от двери, потом бросил взгляд мне через плечо и, казалось, впервые заметил Кливленда. — Это твой друг?

— Да. Я тоже рад тебя видеть, Джимми.

— Слушай, Арт… твой папа сейчас немного занят. Ну, знаешь, разговаривает кое с какими людьми. Вот. Занят он.

— Как жаль.

— Ну да. Понимаешь? Я вот думаю, не прийти ли тебе, скажем, через часик или полтора, а?

— Да? Ладно, Джимми, конечно. Скажем, часов в пять?

Он согласился, даже не взглянув на часы, и тут же вернулся обратно в номер. Дверь захлопнулась.

— Ну что ж, в пять так в пять, — сказал я. — Отец занят.

Кливленд закатил глаза:

— Бехштейн, ты просто размазня. Медуза. — Он снова постучал в дверь.

— Да? — произнес, все еще улыбаясь, Джимми Бризи.

— А нельзя нам встретиться с мистером Бехштейном сейчас, а не в пять часов? — спросил Кливленд.

— Ты кто? — спросил его Джимми, только уже без улыбки.

— Я друг. Кливленд Арнинг.

— Пусти их, — услышал я голос отца.

Джимми Бризи убрался с нашего пути, как ворота.

В комнате было семеро мужчин, не считая Их. Они расположились в креслах вокруг длинного низкого кофейного столика, на котором лежали прочитанная и неровно сложенная газета, ключ и билет на самолет. Отец, одетый для гольфа, собранный, но не напряженный; дядя Ленни, в белых ботинках и широких светлых штанах; и пятеро других, один из которых, тоже бледный, резко выпрямился при виде Кливленда. Наверное, это был Фрэнки Бризи, слегка удивленный появлением одного из своих подручных-байкеров. Фрэнки оказался тщедушным человечком, желавшим — я это сразу увидел, — чтобы всякому было заметно, какую кучу денег он вложил в свой гардероб. Он был самым большим показушником в этой комнате, старой, затхлой, элегантной и большой, как и весь отель. Мужчины с удовольствием курили сигары и потягивали напитки: мой отец и дядюшка Ленни — кофе глясе, как всегда, другие — что-то имбирное или что-то неразбавленное с кусочком лимона. Все улыбались. Все, кроме Фрэнки Бризи.

— Здравствуй, пап, здравствуйте, дядя Ленни, — сказал я, решив не подходить к отцу для привычного поцелуя в щеку. Я кивнул остальным мужчинам, которые кивнули мне. — Прости, что побеспокоил вас. Это мой друг Кливленд.

Отец поднялся навстречу и поцеловал меня. Они с Кливлендом обменялись рукопожатиями.

— Джо, я знаю Кливленда, — осторожно произнес Фрэнки.

Отец посмотрел на меня.

— Очень рад знакомству с вами, мистер Бехштейн, — вмешался Кливленд. — Это я виноват в том, что мы вам помешали. Я хотел встретиться с вами.

— Рад познакомиться, — тихо произнес отец.

— Это один из моих ребят, — вставил слово Фрэнки.

— Почему бы вам с Кливлендом не занять себя чем-нибудь на пару часов, Арт? А потом мы поужинаем вместе. — Он смотрел на меня не моргая.

— Да. Не у всех тут летние каникулы, Арт, — захихикал дядюшка Ленни. — Кое-кому приходится работать даже в самые жаркие деньки.

— Все, ребята, я занят. До встречи.

— Джо, пусть побудут чуток, — сказал лысеющий блондин с доброжелательными голубыми глазами и сломанным, как у боксера, носом. Он поднял газету и положил ее рядом с собой. Это был Карл Пуники, по кличке Пун. Правда, в то время я этого еще не знал. Как не знал еще трех вещей. Первое: он считался крупнейшим скупщиком краденых драгоценностей. Второе: он целый год воевал с Фрэнки Бризи за небольшой участок долины Мононгахилы. И третье: у него был сын, байкер, которого он обожал и с которым встречался каждое воскресенье за обедом. — Я ни разу не видел твоего парня, Джо.

Мой отец был вынужден вести дела с этим человеком, поэтому встал, положил руку мне на плечо и сказал:

— Артур, это мистер Пуники.

И мы пошли по комнате. Я пожимал руки. Кливленд тоже. Я заметил, как мистер Пуники с отеческим умилением рассматривает галстук Кливленда.

— Ну что? — спросил отец. — Вы просто зашли поздороваться?

— Да, — ответил Кливленд.

— Нет, — возразил я. — У нас было к тебе дело.

Наверное, мы с Кливлендом обменялись парой взглядов, достойных Хейли Миллс[49] и как бы говоривших: ну и что нам теперь делать? — потому что все присутствующие рассмеялись.

— Этому парню здесь не место, — вдруг взбеленился Фрэнки. — Он шестерка.

— Пап, Кливленду нужна работа, — заметил я.

Фрэнки Бризи вскочил и сжал кулаки.

— Кливленд хотел бы найти работу — поправил он.

— Это глупо, — поморщился отец.

— Я дам Кливленду работу, — вмешался мистер Пуники. Он вытащил из кармана ручку, оторвал аккуратный клочок от цветного конверта, в который был вложен отцовский билет, что-то написал на нем и отдал его Кливленду.

— Увидимся в пять, — произнес отец почти шепотом. Он так сильно нахмурился, что, казалось, его лоб пересекает одна длинная бровь. И побагровел. — Наедине.

В ту же секунду я понял, что зашел слишком далеко и никакой ужин мне теперь не поможет.

— Я не смогу прийти, пап, — буркнул я. — Извини, я занят. — Я начал было плакать, потом остановился. Мне захотелось зевнуть. — Пойдем, Кливленд.

— Готов поспорить, что работа будет веселенькая, — тихо говорил Кливленд, пока мы шли через нарядный вестибюль. — Более соответствующая моим дурацким вкусам и предубеждениям.

Мы долго ждали лифта. В прохладном коридоре было очень тихо. Наконец медные створки разъехались. По пути вниз Кливленд намеренно встал под объявлением: «Не курить. Штраф пятьсот долларов» — и зажег сигарету. Меня передернуло от никчемности и театральности этого жеста.

Я не заметил, как проглотил половину своего пива. Мы оба были не в себе, только Кливлендом владели нервические мечтания, а мной — апатия. Когда я наконец признал легкий хлебный вкус пива и огляделся, то не смог вспомнить, как попал в бар. Я сидел на самом последнем стуле возле окна и мог видеть яркий день и солнечные красные кирпичи Маркет-сквер. Я позволил себе на мгновение расслабиться в теплых токах воздуха, подгоняемого ленивыми лопастями вентиляторов, и успокоительных солоноватых испарениях мертвых моллюсков, которые витали вокруг. Карл Пуники прошел мимо бара, не заглянув в окно. Прежде чем пропасть из виду, он провел рукой по редеющим светлым волосам и передернул плечами. С моей подрагивавшей сигареты упал столбик пепла.

— Ох, Арт, я только сейчас понял, — произнес Кливленд. — Прости.

— Ха! Спасибо.

— Нет, правда. Это испортит твои отношения со стариком?

— Да. Не знаю. Нет, наверное. У нас и без этого не все было в порядке.

— Ты злишься на меня, Бехштейн? Не надо. — Белая оправа придавала его лицу проказливый вид. Вдруг он сказал спокойно: — У меня прекрасное предчувствие! — И допил свое пиво. — Все получается по-моему. «А кукуруза вымахала слону по глаз…»[50]

Я засмеялся и наконец посмотрел на него. В какое-то мгновение этого дня, на излете знойного июля, который побил рекорд двадцать шестого или какого-то еще года, мои отношения с Кливлендом стали терять напряженность и рождали неловкое желание посмеяться надо всем.

— Я должен позвонить Флокс, — сообщил я, думая, что должен позвонить Артуру. Соскользнув со своего стула, я пошел мимо старых фотографий и мужчин возле барной стойки, нащупывая в кармане монеты.

— Алло? — Боже мой, это был голос Флокс.

— А, привет!

«Оператор, оператор, тут какая-то ошибка!»

— А, это ты!

— Здравствуй, Флокс. Мне очень плохо, и я не хотел бы сейчас об этом разговаривать. Как ты?

— Злюсь. — Она постукивала по трубке. — Ты где?

— В центре. С Кливлендом.

— Хорошо. Там и оставайся.

— А может, я сейчас приеду к тебе?

— Нет, — сказала она уже тише. — Я не хочу. — Она была очень холодна. — Почему бы тебе не позвонить Артуру?

— Флокс! Хорошо, я так и сделаю.

— Нет, Арт, приезжай!

— Нет, я последую твоему совету и позвоню Артуру. — Возникла пауза. Компьютер игрового автомата, стоявшего слева от меня, имитировал женские оргастические стоны. Я осознал, какую глупость только что сморозил.

— Ладно, — согласилась она.

— Ох, Флокс, давай я сейчас приеду.

— Нет, — отрезала она. — Я слишком зла, чтобы тебя сейчас видеть. Я могу наговорить лишнего. Приезжай позже.

События развивались слишком быстро, чтобы у нас было это «позже».

— Я выезжаю.

— Нет. — И она повесила трубку.

Когда я снова набрал ее номер, линия была занята. Поэтому я позвонил Артуру и разбудил его. Он велел мне немедленно приезжать. Я вернулся к столику, чтобы предупредить Кливленда, что уматываю, но его уже не было — только записка на столе и пара смятых долларовых банкнот. Я прочитал записку, сунул ее в карман и пошел садиться на автобус до Шейдисайд.

Артур сочувственно хмыкнул, увидев меня, и милостиво протянул мне руку Я обнял его и прижал к себе. Мы отстранились друг от друга. У него было загорелое сонное лицо, ресницы на левом глазу слиплись. Запах новой туалетной воды от Кристиана Диора отдавал цитрусом. Как же я был рад его видеть!

— Бедняга! — сказал он. — Выглядишь отвратительно.

— Чувствую себя так же, — признался я. — Обними меня еще раз.

— С тобой действительно случилось что-то ужасное.

— Я и правда в ужасе. Артур, можно…

— Пожалуйста.

Я не почувствовал особой разницы. Мне показалось, что он только что съел сливу.

Он слегка оттолкнул меня, потом снова прижал к себе.

— Ты в состоянии управлять собой?

— Нет, кажется.

— Ну что ж. Тогда сейчас самое время, — объявил он и ущипнул меня за мочку уха. — Пойдем, будем исследовать новые возможности.

— Только, пожалуйста, нельзя ли делать это медленно?

— Нет, — изрек он и оказался прав.

Все произошло очень быстро, на кровати Предсказательницы Погоды. Мы перешли от глубоких поцелуев и одновременно привычной и какой-то перевернутой предварительной игры к совокуплению, которое так долго маячило перед моими глазами, черное и жестокое, улыбающееся, более чуждое, вывороченное наизнанку и знакомое, чем все остальное. Через десять или пятнадцать минут после того, как ноги мои переступили его порог, я, сжимавший правой рукой его твердую, упругую плоть, а левую положивший на его живот, был захвачен чувством, которое, казалось, сделало уготованные нам черные предначертания неизбежными. Мое сердце было разбито и одновременно наполнено вожделением. Я изнемогал, но наслаждался каждой минутой. Я оказался в роли ведомого, и это было странно и приятно.

— Сюда, — произнес я. — Сюда.

— Ты уверен?

— Да. Пожалуйста. Все нормально. Сейчас, или я никогда не решусь на это.

— Тогда нам нужна какая-нибудь смазка.

— Скорее.

Он выбрался из кровати и стал бегать по спальне, разбрасывая газеты и роясь в ящиках, потом исчез в ванной. Я слышал, как он распахнул и захлопнул дверцы аптечки. Он выскочил голышом из дверей спальни, а я ловил топот его ног, торопливо спускающихся на первый этаж. Я лежал на скомканных простынях, бессмысленно глядя на движущиеся стрелки будильника. У меня болели бока от частого дыхания и отчаянного желания быть оттраханным. Стрелки двигались, на окне шевелилась неплотно приставленная москитная сетка. Я снова услышал шаги Артура на лестнице. Он влетел в спальню, задыхаясь, но с улыбкой, и держал в руках бутылку кукурузного масла.

— Смазка! — объявил он, и я засмеялся. Мой смех был похож на разноцветные пузыри, поднимающиеся из глубин расплавленного дегтя.

— Давай!

— Расслабься! Дай мне перевести дыхание! Поцелуй меня, — попросил он.

Было очень больно. Масло оказалось холодным и странным, но когда он сказал, что кончил, я не захотел, чтобы он останавливался. Я попросил его об этом, и он старался изо всех сил, но я заплакал. Он обнял меня, я успокоился, и мы стали снова смеяться над звуком, который, по его словам, я издал. Наши лица были близко друг к другу, но он вдруг резко сел и придвинулся еще ближе, чтобы лучше меня рассмотреть.

— У тебя идет кровь из носа, — сказал он.

Он встал, подошел к широким высоченным окнам спальни, раздвинул шторы и открыл ставни. В комнату ворвался ветер и вечерний свет, сочившийся сквозь кованую железную решетку. На пол упали тонкие прямые тени. На моей подушке были следы крови. Я встал, чтобы взять салфетку, Артур же снял наволочку и направился с ней к окну. Когда я вернулся, он стоял возле подоконника и улыбался новости, которую только что выставил на обозрение всего района.

18. Проницательность

«Каждая женщина в душе полицейский». Потом, гораздо позже, долгое время спустя после того, как то лето взорвалось и осело на землю пеплом и обрывками пестрой бумаги, я сидел в кафе в тихом курортном бретонском городке и разговаривал с парнем из Парижа, подарившим мне этот афоризм. Он пил перно, сладкое и мутноватое, горькое и умиротворяющее, и в подтверждение своей максимы поведал мне историю о детективных талантах своей бывшей невесты. Все время их помолвки он жил на третьем этаже старинного здания в Пятом округе, а на шестом этаже обреталась молодая женщина, которая все время его искушала. Она встречала его возле дверей в полупрозрачном одеянии, когда он вечером возвращался домой с работы, оставляла цветы и разноцветные ленты в его почтовом ящике, звонила по ночам и молчала в трубку. Эта особа была бедна и слегка не в себе, рассказывал он, а у него к тому времени уже имелась невеста, великолепная девушка из хорошей еврейской семьи, принадлежавшей к элите социалистов, и дело шло к свадьбе.

Он уверял, что, хотя соседка была хороша собой, целый год ему удавалось избегать ее объятий, и, разумеется, он никогда не говорил о ней своей богатой невесте. Но однажды, воскресным днем, безо всякой особенной причины он все-таки поддался. Когда все свершилось, соседка поднялась с его постели, надела платье и сандалии и побежала в соседний магазин за бутылкой вина. На лестнице она столкнулась с его невестой, которая приехала, чтобы сделать сюрприз жениху — преподнести ему дорогой подарок. Женщины обменялись короткими взглядами. Богатая невеста поднялась наверх, постучала в дверь, а когда жених открыл, влепила ему пощечину. Она запустила подарком, золоченым туалетным набором, в телевизор и ушла. Больше он никогда ее не видел.

Может быть, его мысль и не верна (хотя звучит неплохо, а это главное для афоризма), но я не успел пробыть и сорока пяти секунд в квартире Флокс, как она обнаружила что-то уличающее в моем лице, голосе, ласках — даже запахе — и обвинила в том, что я вновь проделал в два ночи. Артур потом уснул, а я, мучаясь бессонницей, пересек пустынную Пятую авеню и отправился домой по улицам, свободным от машин.

— Кто это был? — спросила она, оттолкнув меня и схватившись за спинку стула.

— Ты ее не знаешь. — У меня не было сил лгать достаточно убедительно. Она застала меня врасплох. Я мог лишь поглубже вжаться в ее старый диванчик и со страхом ждать, что она скажет дальше.

В то утро она разбудила меня телефонным звонком, и ее голос и это требование немедленно явиться к ней, после трех часов сна и чашки кофе, сказали мне: она все знает. Она стояла посреди своей незатейливой гостиной в драной серой трикотажной рубашке и шортах, сердито скрестив руки на груди, и молчала. Потом начала плакать.

— Прости меня, — пробормотал я, понурясь, в рубашку. — Это ничего не значит. Это ошибка. Мне было так плохо и одиноко, а потом я случайно встретил… девушку, с которой был знаком раньше.

— Клер? — всхлипнула Флокс.

Я посмотрел на нее. Это предположение вызвало у меня невольную улыбку или намек на нее.

— Нет, боже упаси! Глупость какая. Послушай, Флокс!

Она подошла ко мне. Я усадил ее к себе на колени и прижался щекой к драному, неровному, мягкому трикотажу. Утешения надо искать у рубашечной ткани.

— Пожалуйста, Флокс, ты должна простить меня. Ты должна. Я не испытываю никаких чувств к той женщине. Совершенно.

Она резко повернулась ко мне, озлобленная и снедаемая любопытством. У нее были красные глаза.

— Как она выглядит?

— Блондинка. Светловолосая и холодная.

— Такая же светловолосая и холодная, как Артур?

— Что ты хочешь этим сказать?

Она обхватила мою шею руками и сказала, что сама не знает. Она говорила, что я могу все ей рассказать, что она поверит каждому моему слову. Она то плакала, то затихала, и так весь день. Это было сложное, неторопливое и очень нежное воскресенье. Наши чувства, слова и поступки были очень тактичны и теплы. После обеда пошел дождь. Мы, полуодетые, забрались на крышу и стояли в лужах босиком. Нашим ногам было тепло на битуме даже под холодной водой. По всему району разносился клекот и дребезжание водосточных труб, и мы слышали, как расплескиваются полотнища воды, взметнувшиеся из-под колес автомобилей. Я курил под дождем, и это были самые вкусные сигареты в моей жизни. Я смотрел на грустное круглое лицо Флокс и ее мокрые ресницы. Вернувшись в дом, мы высушили друг другу волосы и стали есть пластиковыми вилками из пластиковых пищевых контейнеров. За день до этого Флокс купила бутылочку жидкого мыла и соломинку, и мы наполнили воздух ее спальни мыльными пузырями и тихими влажными звуками, с которыми лопается радужная пленка. В тот вечер я ее и сфотографировал. Еще я решил, что не буду встречаться с Артуром целую неделю.

Когда следующим утром я пришел на работу, Эд Лавелла пробивал чек на пятьдесят семь долларов за огромную стопку книг и журналов, а мой отец протягивал ему стодолларовую купюру. Отец был в строгом голубом костюме и приглушенных тонов галстуке. Лицо его носило то замкнутое, непроницаемое выражение, которое оно всегда принимало в десять часов утра, если отцу предстоял долгий рабочий день. Я знал, что он презирает «Бордуок» и пришел сюда поговорить со мной. Однако, едва взглянув друг на друга, мы поняли, что время для этого выбрано неподходящее. Отца ждала работа, и ему не хотелось, чтобы дикие сыновние речи весь день звенели в ушах. А я был бы подавлен необходимостью вымаливать прощение или внимание у него, такого холодного и сдержанного, у всех на виду. Вот мы и стояли у отдела бестселлеров, неспособные говорить. От него пахло лосьоном после бритья. В конце концов он пригласил меня на обед и в кино в среду вечером, сунул мне двадцать долларов и ушел. И только в обед я заметил, что все еще держу в руке свернутые трубочкой деньги. Я заказал у флориста букет из дюжины роз и отправил его Флокс в библиотеку. Выходя от флориста, я столкнулся с Артуром. Он только что подстригся, очень коротко, лишь один старомодно длинный локон падал ему на лоб и закрывал левую бровь. Он выглядел эксцентрично, по-мальчишечьи и весело.

— Ты жив, — сказал он.

Мимо нас прошли женщины, неся в руках сэндвичи и мороженое в рожках, переговариваясь с полными ртами. После вчерашнего дождя установилась сухая приятная погода, и на сияющую Форбс-авеню высыпали медсестры и секретарши, наконец обретшие свободу от кондиционеров и ламп дневного света. Я рассмеялся оттого, что воздух, казалось, был полон их голосами.

— Ты обедал? — спросил он. — Пойдем сядем возле юридического факультета.

Да, я помнил о своем решении. До последнего.

— Конечно, — согласился я и дунул ему в лицо. Локон приподнялся и на мгновение открыл такую знакомую желтую дугу его брови.

В тот день я позвонил Флокс на работу и солгал. Сказал ей, что собираюсь пообедать с отцом и сегодняшний вечер будет отдан священным сыновним обязанностям. Разумеется, я ни словом не обмолвился о последней встрече с отцом. Придумав эту ложь, я понял, что завтра она потянет за собой новую ложь. И что в среду, когда отец выскажет, что думает о Флокс на самом деле, — а он это непременно сделает, если я решусь встретиться с ним, — мне придется выкручиваться снова. Однако первая ложь, с которой все начинается, всегда дается тяжелее всего, с душевным трепетом и тяжелым сердцем. Ее голос не выражал ни разочарования, ни ревности.

— Только что принесли цветы, — сказала она. — Ты просто чудо.

После работы мы отправились к лестнице за Музеем изобразительных искусств, на которой обедали почти два месяца назад. Мы хотели прогуляться, но еще не решили, где и как проведем остаток вечера. Я предложил отправиться в Потерянный Район. Мы облокотились на поручни и стали смотреть вниз. Внешне Артур выглядел спокойным, но я заметил, что от него исходит волна нервозности или возбуждения; его пальцы так и барабанили по поручням. Внизу, в Потерянном Районе, готовили ужин на гриле. Ароматный дым поднимался клочковатыми фонтанами. В сухом кустарнике вокруг нас стрекотали сверчки. Артур засмеялся. Небо было ненатурального цвета, переходящего из розово-красного в оранжевый.

— Мы с Кливлендом как-то раз туда спускались, — сказал он. — Это было в тот день, когда он рассказал мне, чем занимается. Мы сели на его мотоцикл, поехали вдоль свалки, мимо двух Дьявольских Псов и попытались попасть в глубь района. Представляешь, у нас ничего не получилось! Вот была потеха! То есть мы могли бы туда попасть, только Кливленд не захотел. Там было полно ребятишек, на улицах валялись велосипеды и машинки. Он заглушил двигатель, и мы просто сидели и смотрели на них. Наверное, Кливленду хотелось за ними понаблюдать. Я хочу есть. Где будем ужинать?

— На этот раз выбирать буду я.

— Ну уж нет. По-моему, сейчас моя очередь, — возразил он. — Между нами, выбираешь у нас всегда ты.

— Тогда решай ты.

— Китайская кухня.

— Отлично.

И мы пошли. Еда была коричневой, скользкой и жутко острой. Мы проклинали суп, напоминавший жидкое пламя, но доели все до последней ложки. Орехи кешью в блюде из курицы напоминали тихие умиротворенные островки в океане перца. Мои губы отекли и горели. Мы пили стакан за стаканом ледяную воду и опустошили три чайника чаю. Я подбирал тоненькие зерна риса палочками. Артур ел вилкой, смешивая рис с озерами соуса. Ужин поглощал все наше внимание. Мы практически не разговаривали.

Выкурив по сигарете и дважды прочитав предсказания из печенья (кстати, в моем было сказано: «Слабо натянутая струна поет дольше»), мы вышли на улицу. Было семь часов. Я повернул было налево, но Артур сказал: «Нет!» — и повернул направо. Там, на углу Этвуд и Луис, стояла Флокс, уперев руки в бока. Она резко развернулась и пошла прочь. Я кинулся следом, окликая ее по имени. Только на авеню я поймал ее за локоть.

— Эй! — Это было единственное, что пришло мне на ум.

Мы долго смотрели друг на друга. Она не плакала.

— Какая же я дура. — произнесла она. — Полная дура. Идиотка. Ничего не говори. Заткнись. Возвращайся, откуда пришел. Дура.

Мы повернулись в сторону Артура, который как раз подходил к нам. Он старался выглядеть серьезным, но это было напускное: я заметил, как блестят и смеются его глаза.

— Я ненавижу вас обоих, — прошептала она.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

Вместо ответа она уставилась на подошедшего Артура. Так они и смотрели друг на друга: Флокс — зло, Артур — уклончиво, переводя взгляд с нее на асфальт у своих ботинок и обратно.

— Я тут подумал, а не купить ли мне лаймового шербета, — нашелся он наконец.

— Неплохая мысль, — подхватил я. — Пойдемте вместе и купим лаймового шербета.

— Нет! — воскликнула Флокс. — Я никуда не пойду с тобой, Артур. — Она выпрямилась и расправила плечи. Ее глаза горели высокомерием, достойным Вивьен Ли. — Арт, пожалуйста, пойдем со мной. Я не буду повторять этой своей просьбы дважды.

Я посмотрел на Артура, который холодно пожал плечами.

— Ладно, ладно, — пробормотал я. Люди на тротуаре оборачивались на нас. — Хватит. Прекратите. Ясно? Мы ведь можем все это прекратить? Договорились? Давайте разберемся в этом раз и навсегда. — Я удивился тому, что еще могу говорить. И повернулся к Артуру: — Артур, я люблю Флокс. — Потом я повернулся к Флокс: — Флокс, я люблю Артура. Нам придется научиться жить вместе. Мы сможем.

— Чушь, — бросила Флокс, сверкнув зубами.

— Она права, — согласился Артур.

— Я ненавижу тебя. Артур Леконт, — заявила она и развернулась. Она была атавистична и восхитительна в гневе. Растопыренные пальцы, горящие щеки… — Я никогда тебе этого не прощу.

— Ты еще будешь меня благодарить.

— О чем идет речь? — спросил я.

— Арт, пойдем со мной.

— Валяй, — обронил Артур.

— Я позвоню тебе.

— Да ладно! — отмахнулся Артур. — Чего уж. Не стоит беспокоиться.

Мы с Флокс пошли прочь, молча, не разбирая пути. Смеркалось. Громада «Храма знаний» разбрасывала вокруг себя мощные снопы лучей. Это было похоже на эмблему киностудии «Двадцатый век — Фокс». Я взял Флокс за руку, но она постепенно высвободила пальцы, и мы шли, разделенные ветром.

— Он что, сказал тебе, что мы сегодня ужинаем вместе?

— Почему ты мне солгал?

Она взяла меня за руку, приподняла ее, потом отбросила в сторону, как пустую бутылку.

— Почему?

— Как ты узнала?

— Просто знала, и все, — отрезала она.

— Тебе сказал Артур.

— Неужели ты считаешь меня дурочкой? — Она забежала на несколько шагов вперед и повернулась ко мне, волосы ее разметало в разные стороны.

Мы дошли до моста Шинли-Парк, гудевшего под колесами машин. Здание Фабрики по Производству Облаков выделялось на фоне неба чернильно-черным силуэтом.

— Мне не нужно было подсказок Артура. Я все поняла, когда получила розы.

— Я купил розы…

— Да ладно, проехали, — скривилась она. — Я не хочу ничего слышать. Ты все равно обманешь меня. Глупый врунишка. — Она отвернулась.

— …еще до того, как узнал, что буду ужинать с Артуром. — Каждый раз, когда я упоминал имя Артура, в памяти всплывали его слова: «Не стоит беспокоиться» — и мне становилось плохо. Мне казалось, что я заглядываю в пропасть. Теперь же, когда Флокс уходила прочь, по другую сторону от меня земля дала еще одну трещину и разверзлась прямо на моих глазах. Я представил, что через секунду у меня не останется опоры под ногами, и впервые в жизни мне понадобились крылья, которых нет ни у кого из нас. Когда Флокс, поглощенная тьмой на мосту, перешла его, фигура ее вновь промелькнула в потоке фонарного света. Юбка, шарф и белые ноги. Потом вокруг нее сомкнулся парк.

19. Великий Пи

— Бехштейн.

Темнота.

— Бехштейн.

Свет.

— Бехштейн.

— Привет. Что… ох…

Заполнив дверной проем, из хаоса кровавого сумрака возник огромный силуэт мужчины, державшего руки на бедрах. Когда он поднял черную руку, красные лучи двинулись вокруг нее, как лопасти вентилятора.

— Господи! — Я моргнул и приподнялся на локте. — Слава богу, это не кадр из фильма Серджио Леоне.

— Бах!

— Кажется, я уснул. Который час?

— Ночь на дворе, — сказал Кливленд. Он подошел ближе и уселся на подлокотник дивана возле моих ног. Из кармана его куртки торчал край книги в бумажной обложке. В руках он держал белый конверт. — Посмотри-ка, ты весь вспотел, — добавил он. Широко и сипло вздохнув, он откинулся назад, к стене, и похлопал себя по толстому животу. — Что у тебя есть пожрать?

Я развернулся и сел. В ушах у меня зазвенел смех Артура, и я понял, что видел его во сне.

— Наверное, найдется что-нибудь для сэндвича с сыром, — сообразил я. Потом встал и заковылял к холодильнику. Я с трудом стоял на ногах. Все тело болело. — А может, еще завалялась пара оливок.

— Оливки? Замечательно. — Он прикурил сигарету. — Болеешь?

— Не думаю. Нет. — Ханна, девчушка, живущая по соседству, снова разучивала «К Элизе». В моих похотливых видениях тоже звучала фортепьянная музыка. — Сейчас сделаю тебе сэндвич. Э… чем занимаешься?

Я выбрался на кухню и достал все необходимое из холодильника. Из него повеяло приятной прохладой.

— Да всяким разным. Боюсь, делами Пуна. Бехштейн, это лежало возле твоей двери, — сообщил Кливленд, вваливаясь на кухню следом за мной. Он протянул мне конверт, на который я обратил внимание с самого начала. На нем детским почерком Флокс было написано мое имя. Больше ничего — ни штампа, ни адреса. Сердце мое вдруг бешено дернулось — скачок и падение. Что-то в этом роде.

— А, это от Флокс, — пробормотал я. — Ну да…

— Да…

— Ну…

— Да. — Он ухмыльнулся. — Черт тебя возьми, Бехштейн, ты собираешься его читать?

— Да, конечно. В смысле, почему бы нет? Ты не будешь возражать… — промямлил я, указывая на недоделанный сэндвич.

— Конечно. Так, что тут у нас? А, хлеб, замечательно. Великолепно. Что, только горбушки? Ладно, и так хорошо. Люблю горбушки. Хлеб и сыр, оранжевый американский сыр — замечательно, то, что нужно. А ты минималист, я смотрю. Валяй читай. — Он отвернулся от меня и сосредоточил внимание на еде.

Я вышел из кухни с конвертом в руках, стараясь не гадать, что там может быть внутри, открыл его и вынул письмо на двух страницах. Оно было написано от руки темно-фиолетовыми чернилами на светло-фиолетовой почтовой бумаге с ее монограммой PLU. «Прошедшее время от plaire[51]», — любила говорить она. Ее второе имя было Урсула.[52] Пару мгновений, прежде чем я взял себя в руки, глаза слепо скользили по бумаге, и слова «секс», «мать» и «ужасный» зацепили мой взгляд, как жалкие узники колючего нагромождения абзацев. Я заставил себя вернуться к началу.

Арт, я никогда не писала тебе и сейчас чувствую себя странно. Я думаю, мне будет трудно писать тебе, и стараюсь разобраться почему. Может, потому, что я знаю, как ты умен, и не хочу, чтобы ты читал написанное мной — ты можешь отнестись к нему слишком уж критически. А может и потому еще, что я чувствую себя напыщенной и скованной, когда пытаюсь выразить свои мысли и чувства на бумаге. Я боюсь, что выстрою слишком длинную фразу или неверно употреблю слово. И мне мешает еще одно: раньше все, что я хотела сказать тебе, я могла сказать прямо в лицо. Ведь так и должно быть, правда? В писании писем есть что-то неестественное. Тем не менее я должна тебе кое-что сказать, и, поскольку я больше не увижусь с тобой, мне остается сделать это в письме.

Ты, наверное, думаешь, что я злюсь на тебя, и ты прав. Я в ярости. Так со мной еще никто не поступал. Разное было, но чтобы так странно и ужасно… Арт, я была так близка тебе, мы занимались сексом так страстно и говорили друг с другом так откровенно, как только могут это делать мужчина и женщина. Ты должен знать, что нынешние твои поступки вызывают во мне глубокое отвращение.

В моей памяти все время всплывает миллион песен «Супримс» (и не смей считать это глупостью!). «Остановись во имя любви» и тому подобное. Арт, как ты можешь заниматься сексом с мужчиной? Я знаю, что ты спал с Артуром уже потому, что я знаю Артура. Он не может без секса. Как-то он сказал, что умрет если его тела не будут касаться мужские руки. Я точно помню это его высказывание.

Ах, как ты мог? Это так неестественно! Так неправильно, если вдуматься. Я хочу сказать: вдуматься по-настоящему, все взвесить. Разве это не нелепость? Во всем мире существует только одно место для твоего пениса, и оно внутри меня. Впрочем, это сейчас уже неважно. Я давно уже поняла, что ты каким-то образом зациклен на своей матери, но не думала, что это может быть настолько серьезно. Поверь моим словам, Арт, потому что ты мне глубоко небезразличен. Тебе скоро понадобится помощь, и еще как (опытного психиатра).

Я все еще люблю тебя, но видеть больше не смогу. Ты говоришь, что любишь меня но, пока ты встречаешься с Артуром, это не может быть правдой. Ты даже не понимаешь, как это меня расстраивает. Ты должен знать (уверена, что говорила тебе), что я не в первый раз влюбляюсь в слабого мужчину, который в итоге оказывается гомосексуалистом. Это ужасно. Ты тратишь уйму времени, стараясь защитить — не ревновать, нет, а уберечь — любимого мужчину от посягательств других женщин, чьи притязания, в конце концов, нормальны, а сюрпризы подкрадываются со спины. Это хуже всего.

Не звони мне больше, дорогой. Я люблю тебя. Надеюсь, что ты найдешь свое счастье. Прости за письмо. Я никогда не смогла бы сказать тебе это лично. Так будет легче. Позвони как-нибудь позже, может через пару лет. Когда все пройдет.

ФЛОКС

— Пошли посидим на крыльце, — предложил Кливленд, показывая в сторону двери указательным пальцем, на который была надета оливка без косточки. Кусок сыра в его сэндвиче толщиной был не меньше дюйма. — Тебе, похоже, не повредит свежий воздух, Бехштейн. По твоему виду не скажешь, что ты здоров.

— А? Да нет, нет. Так просто.

— А, ну раз просто, тогда другое дело.

— У меня выдался чертовски плохой вечер.

Мы сели на потрескавшиеся ступени, и я всерьез задумался, не болен ли в самом деле. Было уже почти восемь вечера. Я смутно помнил, как проснулся этим утром, как выходил в гостиную и ложился на диван. Похоже, я проспал семнадцать часов. Кливленд достал из кармана книгу и бросил ее мне на колени. Это было дешевое издание Эдгара По, побывавшее в разных руках, с изображением черепа и летучей мыши на обложке.

— «Десять новелл ужаса», — прочитал я вслух.

— Я тут перечитываю великого Пи, — произнес он, набив полный рот сыра. — Когда-то я от него тащился. А еще я думал, что в прошлой жизни был им. — Он приподнял гладкую челку, чтобы продемонстрировать мне мраморно-бледное чело По. — Ф-фух! Вот что я тебе скажу, Бехштейн, — начал он, подцепляя пальцем еще одну оливку и мастерски выстреливая ею прямо себе в рот. — Дьявольский Карл Пуники оказался путевым мужиком. Смеется он, правда, натужно, и денег тратит многовато, и по спине меня треплет слишком часто, но работать с ним можно.

— Как работать?

— Боюсь тебе сказать.

— Ох.

— Так что ты натворил прошлой ночью? — спросил он, кося глазом на помятое письмо в моих руках.

Я посмотрел на него. Он бормотал и жевал одновременно, не останавливаясь, чтобы проглотить пищу. Мне показалось, что он под кайфом. Обычная сосудистая сеточка на его лице, под глазами и на носу, стала еще заметнее. Розовые глазные белки, грязные волосы. С одной стороны, мне очень хотелось все ему рассказать, но меня останавливала его отстраненность от событий, его совместные делишки с Карлом Пуники, которые были явно хуже того, что он делал для Фрэнки Бризи. К тому же я боялся, что он станет надо мной смеяться или, того хуже, разозлится. Действительно, что же я натворил прошлой ночью!

— Да, я под кайфом и пью весь день напролет. Я с трудом держусь на ногах, — буркнул он. — Ясно?

— Так ты пришел потому, что в твоем холодильнике закончилась еда?

— Точно.

— А…

— Дурило. Я не поэтому пришел. Я пришел пообщаться.

— Правда?

— Конечно. — Он протянул руку и похлопал меня по бедру. Потом выдернул письмо из моих вялых пальцев. — Плохие новости?

— Не знаю. Все так запуталось.

— Можно?

— Нет. Брось, Кливленд. — Я потянулся за письмом, но Кливленд поднял листки над головой, так что мне их было не достать. — Не может быть, чтобы ты работал на этого урода Пуники. Мне нехорошо, да и тебе не лучше…

— Я в порядке. Послушай, Бехштейн, ты расстроен, у тебя что-то случилось. На, держи. — Он протянул мне письмо, похлопав им по моему колену. — Может, расскажешь хотя бы часть того, что там понаписано?

Маленькая соседка снова и снова играла Бетховена. Лицо Кливленда приняло очень искреннее, хотя и утомленное выражение. От привычной насмешливости остался лишь легкий след.

— Это письмо с требованием выкупа, так? Она взяла саму себя в заложницы. «Дорогой Арт», — проговорил он, закусив губу словно бы в задумчивости и закатывая глаза. — Э… «Оставь Артура в немаркированном бумажном пакете в камере хранения на станции Грейхаунд, ячейка тридцать восемь, или мы никогда больше не встретимся». Так?

— А-а, держи! — решился я.

Он читал фиолетовое послание Флокс очень медленно, будто бы не понимал, о чем там речь, а я прислушивался к музыке за стеной и смотрел на тонкую серебристую пушинку, которая прилипла к паутине и крутилась на ветру, как колесо на конце крохотной привязи. Я ждал, когда Кливленд скомкает письмо и бросит его на землю или вскочит, плюнет мне на голову и, как все остальные, покинет мою жизнь навсегда. Я все испортил.

Через пару минут Кливленд поднял свою огромную башку и, ухмыльнувшись, посмотрел на меня.

— Ах ты распутник!

Я хмыкнул, хотя это больше походило на всхлипывание.

— Брось, крошка. Она это не всерьез. Тут все сплошная чепуха. То она говорит, что с ней никто так не поступал, то жалуется, что это происходит с ней все время. На нервах просто играет.

— Она не хочет меня видеть, и не захочет никогда.

— Фигня. — Он небрежно сложил письмо и сунул обратно в растерзанный конверт. — Внешне кажется, что она с тобой порвала, но на самом деле она просто объявляет тебе хренов ультиматум. Обычное дело. «Ты меня больше никогда не увидишь. Никогда. Если только…» Джейн все время шлет мне такие письма. Регулярно. Расслабься. Если хочешь, позвони ей сегодня, — закончил он, собирая сырные крошки, упавшие на куртку. — Если!

Мы еще немного посидели, избегая разговора об Артуре.

— Кливленд, — начал я наконец.

— Ну, в общем, я не удивлен.

— Не удивлен?

— Это должно было произойти. А она забавно загнула в письме — про то, что сюрприз подбирается «со спины». Ха-ха! Эх ты, Бехштейн, дурень. Чего ревешь? Хватит, прекрати. Ненавижу слезы. Рассказывай, что там случилось.

И я очень коротко описал ему события предыдущего вечера.

— Он сказал, чтобы я больше не беспокоился на его счет.

Кливленд усмехнулся:

— К этому заявлению тоже пристегнуто большое «если». Они просто оба пошли ва-банк. Хватит реветь. Черт возьми! — Он полез в карман куртки и достал скомканную и разлохматившуюся бумажную салфетку. — На. Черт! Никого ты не потерял. Тебе только придется выбирать, один или другой. Ты готов?

— Да, наверное. — Я почувствовал облегчение. Голова начала проясняться, даже боль утихла. И все это под тяжестью грубоватого внимания Кливленда. — Спасибо, — сказал я. — Прости. Я еще расстроился, когда ты сказал, что работаешь на Пуники.

— Я работаю вместе с ним, Бехштейн. У нас с Дьявольским Пуном есть особая договоренность. И плакать тут не о чем, боже упаси. Меня посвящают в одну из самых древних и уважаемых профессий. Я учусь кое-чему очень полезному. Ладно, давай отвлекись на минутку и послушай.

— Знаю, знаю, забудь Артура навсегда и звони Флокс…

— Ты можешь оказаться в объятиях Флокс или Дайаны Росс, если захочешь, в течение часа. Правда. Только сдается мне, в этом случае тебе придется действительно забыть об Артуре. Или наоборот.

Он снова взял в руки конверт и стал задумчиво похлопывать им по тыльной стороне руки.

— Так кого ты любишь? Флокс или Артура? Я хочу сказать, кого ты любишь больше?

— Не знаю. Обоих люблю одинаково, — рассеянно произнес я.

— Ответ неверный, — покачал головой Кливленд. — Попробуй еще раз.

Я понял, что он прав. Мои чувства к Флокс, которые я привык считать любовью, отличались от той любви, что я питал к Артуру. Я подумал о ее чистом широком лбе, о ворохе немыслимых юбок в шкафу, об ароматах ее спальни, а когда эти мысли не приблизили меня к решению, обратился мыслями к ее нежности и заботливости, к тому, как открыто и верно она любит меня. Мне подумалось, что я не должен бы вот так ломать голову. Между мной и Флокс стояло нечто (может быть, я сам), что превращало любовь к ней в постоянное, непрекращающееся усилие. Флокс для меня была объемистым собранием маленьких ярких деталей, которые я тщился удержать в уме, в определенном порядке, постоянно повторяя некий перечень, потому что стоило мне забыть какую-то мелочь, улыбку или выражение, как весь образ рассылался на части. Я выучил свою девушку наизусть.

А возможно, я, да и Кливленд, был слишком самонадеян, считая, что Флокс позволит мне вернуться. Возможно, она говорила о разрыве потому, что это и был разрыв.

— Кливленд, а ты правда спокойно смотришь на та…

— На что?

— Ну, на то, что я… что я, возможно…

— Педик? — Он положил письмо на книгу По и встал, потягиваясь, раскинув руки так широко, будто собирался обнять весь надвигающийся вечер. Одновременно он умудрился зычно рыгнуть и испортить воздух. — Ого! Вот так потянешься ненароком и взорвешься!

— Ха!

— Педик, как мой лучший друг? Как мой отец?

— Э…

— На самом деле, Бехштейн, я не считаю тебя педиком. В моем извращенном представлении ты просто валяешь дурака из-за этой гормональной свистопляски. Валяй, тебе будет полезно отдохнуть от Жрицы Злой Любви. Позвони ей, как там она сама пишет, «когда все пройдет».

Я запротестовал, утверждая, что в действительности все гораздо серьезнее, чем ему кажется. Я хотел объяснить, что чувствовал к Артуру, но вспомнил, как он недавно вяло изъяснялся в любви к Джейн, и промолчал. Он встал передо мной, спустившись на несколько ступеней, и я почти не видел его лица в сгустившихся сумерках.

— А чем ты занимался прошлой ночью? — спросил я, ожидая услышать очередную историю о возлияниях и безудержном веселье.

— Вчера ночью, — проговорил он, наблюдая, как горизонт наливается пурпуром, — я научился отключать систему сигнализации.

— Боже!

— Правда, здорово?

— Нет! На хрена?

— Так, для общего развития. А ты-то сам как думаешь? Для того чтобы проникать в дома. Пуну принадлежит пять ювелирных магазинов в Мон-Вэлли.

— Он же скупщик краденого.

— Причем самый крутой, Бехштейн.

— И ты собираешься для него воровать. — Я встал.

— Точно, и еще как. Кроме шуток, я буду как Кэри Грант в «Поймать вора».

Я бросился бежать прочь от своей квартиры, проскочил мимо него и, уже одолев половину ступенек, обернулся к Кливленду, который высился неясной тенью в свете, лившемся из далекого окна.

— Кливленд, это противозаконно! Это называется взлом. Взлом! Тебя за это могут посадить!

— Тихо! — Он спустился ко мне, и мы замерли друг против друга в напряжении. — Содомия, — произнес он.

Последовала долгая пауза, в конце которой он развернулся и сошел по ступеням к подножию лестницы.

— Я же не распсиховался и не стал вести себя как идиот, правда? — громко прошептал он. — Хотя мог бы. Ты вроде даже ждал чего-то подобного. Так почему ты просто не позволишь мне заниматься тем, чем я хочу, а я не буду мешать вам, мальчики, и, может быть, тогда мы сумеем остаться друзьями. — Он пошел было прочь от меня, но повернулся и прошептал: — И не воображай, что сможешь меня остановить. — Он схватил меня за плечо и больно сжал его. — Только попробуй меня сдать. — Он встряхнул меня. — Только попробуй проболтаться своему сиятельному папочке.

— Кливленд!

— Тихо! Потому что я тоже могу кому-нибудь проболтаться о тебе. — Хрустнув суставом, он отпустил мое плечо, и я упал навзничь на ступени.

— Ради всего святого, Кливленд, — прошептал я.

Он смахнул волосы с глаз. Казалось, его что-то смущало.

— Ну и ладно. Спасибо за сэндвич с сыром. Спокойной ночи.

Я смотрел, как он удаляется, мелькая в пятнах фонарного света, и с каждым разом как будто съеживается: большущий, большой, поменьше — и ничего. Потом я вернулся домой, включил верхний свет и лампу над крыльцом. Я стоял посереди гостиной, раздраженно засунув руки в карманы. В левом моя рука нащупала обрывок бумаги. Я развернул его — это была салфетка для коктейля, которую Кливленд оставил в баре; она прилипла к влажному боку моего пивного бокала в день нашей первой встречи с Карлом Пуники. Я рассматривал два слова, написанные на клочке: «Надо подумать» — и внезапно вспомнил о письме Флокс. Сердце ухнуло вниз. Снаружи у ступеней не было ничего, кроме туч ночных мотыльков, которые слетелись, чтобы расшибить свои головы о лампочку. Наверное, Кливленд схватил письмо в темноте, когда нагнулся за книгой. Завтра утром я ему позвоню и все улажу. Я снова вернулся в дом и долго кружил по комнате. Потом читал старые газеты, потом снова кружил. В конце концов я вновь полез в карман и вытащил монету. Орел — Флокс, решка — Артур. Выпал орел. Я позвонил Артуру.

20. Жизнь на Венере

Мы спали вместе. Утром Артур вставал и собирался на работу, копаясь в сваленной кучей нашей с ним одежде. Засовывал голову под кран над раковиной и хлопал на прощанье дверью. После его ухода я растрачивал роскошь свободного часа на купание в ванне, попиравшей пол когтистыми лапами ножек, и прочие странности. Нам жилось хорошо. Артур готовил изумительные ужины, в холодильнике всегда были блюда из макарон в цветах итальянского флага, несколько бутылок изысканного вина, каперсы, киви, рыба с гавайскими названиями, о которой я раньше и не слышал, и спаржа. Ее Артур любил больше всего остального и хранил в больших, стянутых резинкой пучках, которые неизменно называл «педиками». Грязную одежду мы отправляли в прачечную, и нам возвращали ее как подарок, завернутой в голубую бумагу. А еще мы при первой же возможности отправлялись в постель. Я не считал себя геем. Я вообще редко размышлял о своей сути. Но весь день, с первого светлого мгновения, когда я утром открывал глаза, и до последней, темной секунды, еще отмеченной ощущением теплого дыхания Артура у моего плеча, я был взвинчен, полон энергии и очень напуган. Город опять был новым и по-новому опасным. Я шнырял по улицам, избегая смотреть на встречных, как шпион, продавшийся вожделению и счастью и вынужденный хранить свой секрет, постоянно готовый сорваться с языка.

Состоятельная молодая пара, которая должна была вернуться в последний день июля, наняла чернокожую женщину, чтобы та убирала в их доме. Женщину звали Велва. В одно прекрасное утро — единственное утро среды, которое я провел в Доме Предсказательницы Погоды, — в восемь часов, она вошла в спальню и взвизгнула. После пары секунд увлеченного наблюдения Велва выбежала из комнаты, крича, что просит прощения. Мы с Артуром отпрянули друг от друга, расслабились и засмеялись. Потом закурили и принялись обсуждать стратегию.

— Может, мне стоит спуститься вниз, — высказал он предположение.

— Только штаны надень.

— Что она будет делать? — размышлял он. — Я недостаточно ее знаю, чтобы предсказать последствия. Чернокожие всегда оставались для меня загадкой.

— Возьми трубку.

— Зачем?

— Вдруг она звонит в полицию.

— Или в «скорую».

Я тут же представил, как мои толстые друзья из «Бордуок», прикатившие на сантранспорте, начинают подсоединять электроды к апоплексической туше взбешенной уборщицы, которую хватил паралич посреди гостиной. Артур поднял трубку, послушал и положил ее обратно на рычаги.

— Длинный гудок, — сказал он. — И потом, я не пойду вниз. Лучше ты сходи. Дай ей пять долларов или что-нибудь в этом роде. — Он толкнул меня, и я выпал из кровати вместе с простыней. Ее край зацепился за светильник, который рухнул вслед за мной с оглушительным звоном — это вдребезги разлетелась лампочка.

Мы уставились друг на друга, округлив глаза, напружинившись и ловя каждый звук, как два пацана, которым мама строго-настрого наказала не будить младшего брата. Однако ущерб ограничился разбившейся лампочкой.

Пока мы завтракали и собирались на работу, Велва нашла себе занятие в дальней части дома, и последующие события показали, что она не обмолвилась об увиденном ни словом. Может, ей просто было все равно. Я представлял себе, что она мать Ларча, давно со всем смирившаяся. Так или иначе, мы были счастливы. Как любой удачливый шпион, я чувствовал страх и блаженство одновременно.

Питтсбург тоже пребывал во власти влажного безумия. На следующий день после того, как я подбросил монетку, солнце скрылось за неизбывной серой пеленой облаков, которая никак не могла пролиться дождем. Тем не менее солнце шпарило немилосердно, так что казалось, будто густой, влажный, сернистый воздух кипит вокруг тебя. Ближе к полудню над асфальтом курились завесы пара. Артур сказал, что так, должно быть, выглядит жизнь на Венере. Когда я шел на работу — куда прибывал усталый, в мокрой от пота рубашке, которая липла к спине, как инопланетная тварь, — «Храм знаний», обычно коричневый, казался черным от влаги, отсыревшим, затопленным, затерянным на дне, как Атлантида. Та неделя ознаменовалась тремя случаями беспорядочной стрельбы, двумя крупными дорожными авариями, в которых разбилось сразу несколько машин, а также шумно обсуждавшимся попранием спортивных принципов, когда один из «Пиратов» сломал три зуба злополучному игроку «Филли», и жутковатой находкой в Блумфилде, где мусорном баке обнаружили живого младенца.

И даже наши постельные игры под конец последней недели в Доме Предсказательницы Погоды приобрели отчетливо венерианский характер. В наш сексуальный обиход вошли борцовские захваты, укусы, даже легкие удары. Я обнаружил у себя на плечах сиреневые отметины. Это все погода, думалось мне, а может, допустил я однажды — только раз, и то на мгновение, поскольку твердо сопротивлялся этой мысли, — так оно и бывает, когда занимаешься любовью с мужчиной.

Я дал отцу номер телефона Предсказательницы Погоды и гадал, что он мог подумать, ведь у меня было собственное отличное жилье. Я уже несколько дней уклонялся от общения с ним, чувствуя неловкость не столько из-за Кливленда, и Пуники, и Флокс, и моей матери, и нового образа жизни, о котором я старался не думать, сколько из-за непривычной, почти молящей интонации в его голосе во время наших коротких разговоров и его явно искреннего желания встретиться со мной. Наши прежние встречи никогда не были ни событиями первоочередной важности, ни чем-то, что можно пропустить. Мы встречались, если позволяло время, а потом он снова улетал в Вашингтон. На сей раз отец зашел настолько далеко, что продлил свой визит на несколько бесполезных дней, а его странная решимость не уезжать, пока он не сводит меня в кино, заставила меня еще острее ощутить дистанцию между нами и плачевное состояние наших отношений. Мне не нравилось наблюдать за тем, как отец отклонялся от своих привычных стандартов. Это ему не шло. В конце среды, которая началась с воплей испуганной Велвы, я, вернувшись домой с работы, обнаружил на автоответчике Предсказательницы Погоды сообщение от моего отца. Меня бросило в дрожь от грустного очарования его голоса, его смущения, вызванного необходимостью говорить с машиной.

«Гм, Арт, это твой отец, — произнес его голос. — Ты меня слышишь? Я рад, что ты продвигаешься в освоении техники. Сегодня, гм, последний день Фестиваля Джо Бехштейна, и наши записи показывают, что ты ни разу не воспользовался своим абонементом. Что ты думаешь об этом фантастическом боевике, по которому тут все сходят с ума?»

— Это твой отец? — спросил Артур, напутав меня: он подошел со спины и обхватил руками, мое горло.

«Не хочешь его посмотреть?» — продолжал голос.

— Да, — ответил я. — Тише.

— А у него высокий голос!

— Тихо, я из-за тебя все прослушал. — Я перемотал пленку. — Он приглашает меня в кино.

— У него голос как у Винни-Пуха.

«…хочешь его посмотреть? Дело в том, что я завтра утром улетаю. Арт…»

— Конечно пойдем! Я бы с удовольствием с ним познакомился.

— Тихо ты! И не издевайся над его голосом. — Я снова перемотал пленку.

«…утром улетаю. Арт…»

— Он знает?

— Пожалуйста!

«…у тебя все в порядке?»

Я перезвонил ему и сказал, что приду с другом. С другим другом.

— Вот как, — произнес отец, и мне в ту же секунду расхотелось с ним встречаться. — Это так необходимо? Мы не можем побыть наедине, хотя бы один раз?

— Ну…

Я сидел на краю кровати, Артур решил встать передо мной на колени и расстегнуть мне брюки.

— Ты что, боишься встретиться со мной один на один?

— Наверное, пап. Перестань! — Я оттолкнул склонившуюся голову Артура.

— Что перестать?

— Ничего, ах да. Я не знаю.

— Арт, я многое хочу тебе сказать, но такие темы не обсуждают в присутствии друзей.

— Ох, — прошептал я, толкаясь и удерживая. — Пожалуйста.

— Арт?

«Боже мой».

— Да, ну тогда давай закроем эту тему, пап? Скорее всего, мне не понравится то, что ты хочешь сказать, правда? Нет, конечно не понравится. — «Боже мой!» — Возвращайся в Вашингтон. Передавай привет бабушке. А-а…

«Ох!»

— Арт, — теперь в его голосе появилась жесткость. Винни-Пух терял свое право собственности и способность управлять ситуацией. — Что с тобой происходит?

— Прости, папа, — прошептал я и почувствовал, как выскальзываю, выскальзываю сквозь пальцы и пальцы в безразличную, безжалостную волну.

Я упал на кровать навзничь. Артур нажал на рычаг, прерывая мой разговор с отцом. Он выпрямился, вытер уголок рта, оправил на мне одежду и застегнул молнию на брюках. Все это аккуратными, заботливыми движениями.

— А с каким другом он уже познакомился? — спросил Артур.

Я соскользнул вперед и встал на колени перед телефоном. Голова моя была опущена.

— С Кливлендом.

— Да? А почему я об этом не знал?

— Ну, наверное, на этот раз твоя разведка тебя подвела. — Я пристально смотрел на него. Неужели не понимает, что он… что я только что сделал? Что же я сделал?

— Наверное, я им просто мало заплатил, — заметил он и грустно улыбнулся.

— Ну, я, должно быть, забыл тебе сказать.

Кливленд. В последнее время мысли о нем вызывали у меня только смутное беспокойство, которое легко развеивалось словом или лаской Артура. В тот момент мне казалось возможным — нет, простите меня, желательным, — чтобы Кливленд, занятый своей новой карьерой, был потерян для нас навсегда, исчез в этом исчезающем мире моего отца, как два белых медведя на льдине, дрейфующей в молочную пустоту тумана. Пусть исчезнут все, кроме Артура, моего удивительного и неповторимого Артура.

— Чему ты улыбаешься?

— Я свободен, — вырвалось у меня.

Артур допивал последний глоток вина, а я смывал крапчатую пленку растительного масла с наших тарелок. Мы собирались выйти на прогулку, когда ожил дверной звонок.

— Кто бы это мог быть?

— Должно быть, я забыл тебе сказать, — произнес он, встал и пошел в прихожую.

Я выключил воду, чтобы слышать, что происходит за пределами кухни, но Артур закрыл за собой дверь. Раньше он никогда такого не делал. Кто бы это мог быть? Мне показалось, что он сказал кому-то «привет» необычно мрачным тоном. Потом я услышал, как ему ответил женский голос. В коридоре упало что-то тяжелое, потом раздался громкий звук поцелуя, настоящее чмоканье. Я отложил губку, вытер руки о штаны и пошел в прихожую.

Артур, залившийся яркой краской, тянул какую-то женщину в сторону гостиной. У нее были такие же голубые и холодные глаза, как у него, только обведенные темными кругами. И такой же прямой нос, и его рот, между двумя глубокими мимическими морщинами, и его светлые волосы, только длинные и густые, с белыми прядями, обесцвеченными возрастом. Блеклая одежда плохо на ней сидела, и крохотный серебряный Иисус корчился на кресте, который висел у нее на шее. В том, как она кивала, в запущенности ее красных рук угадывалась привычка к тяжелому труду и горестям, и сейчас она глядела на меня так, словно ожидала плохих вестей.

— Арт Бехштейн, это моя мать, Ундина Леконт. Мама, это мой друг Арт. — Он представил нас друг другу поспешно, сопровождая слова странными, рубящими движениями руки, после чего стал в буквальном смысле выталкивать мать из коридора в гостиную.

— Ух ты, здравствуйте, миссис Леконт, я так рад с вами познакомиться, — заговорил я с напором. Мне не хотелось, чтобы Артур отказал мне в этом ключе, в этой возможности хотя бы мельком заглянуть в его мир, полный тайн и загадок.

Миссис Леконт, однако, избегала смотреть мне в лицо. Ее глаза все время были опущены на огрубевшие руки. Она густо покраснела, совсем как Артур, и я мог бы умилиться их сходству, если бы не почувствовал острый приступ стыда. Мне показалось, что это я совратил Артура. Слово «разврат» не выходило у меня из ума.

— Я просто зашла, чтобы занести кое-что из починенных вещей Артура, — невнятно проговорила она. — Твои рубашечки, дорогой. Я пришила новые пуговицы и поправила тут воротничок.

— Здорово, мам, спасибо. Ладно, пошли в гостиную, вот сюда. Это замечательный дом. — Когда они были уже в дверях гостиной, он повернулся ко мне: — Я сейчас вернусь и помогу тебя домыть посуду. А потом мы сходим погулять.

— Понятно, — сказал я, но это не умерило моей решимости.

Я зажег огонь под чайником, в пять минут составил на поднос чашки, ложки и сахарницу и понес в гостиную. Я застал мать и сына в тот момент, когда они собирались вставать.

— Кофе? — предложил я.

Они медленно опустились обратно на фантастические стулья. Одновременно и с одинаковым выражением загнанных в угол. Я сервировал кофе, переживая острейшее разочарование, шок и возмущение тем, какой простой и незатейливой оказалась его мать. Для меня она была мифическим существом, и этому, возможно, я был обязан крахом иллюзий и растерянностью. Но самое тревожное заключалось в том, что, глядя на ее грустное морщинистое лицо и поношенную безвкусную одежду, я вдруг понял, что — в фундаментальном смысле — абсолютно ничего не знаю об Артуре. Я сам вообразил, без всяких намеков и уверений с его стороны, что эти манеры, умение одеваться и вкус в одежде проистекают из хорошего достатка: загородный дом, три машины в семье, частные учителя, чинные танцы и чаепития. Теперь же я стал понимать, что Артур по большому счету сделал себя сам.

— Не знаю, как тебя пускают в такие дома, — произнесла миссис Леконт с робкой улыбкой, разглядывая хорошенькие штучки, развешенные по стенам. — Они всегда такие большие, пустые и шикарные. Они похожи на…

— Да, мама?

— Миссис Леконт, — встрял я. — Я так рад с вами познакомиться! Я очень много о вас слышал.

— О! — она шумно хлебнула кофе, моргнула и уставилась в свою чашку.

Мы вцепились в свои чашки и сидели. Наверное, четыре или пять ангелов молчания пролетело через комнату.

— Ты ходил к мессе в воскресенье? — спросила она наконец и сразу опустила голову, ожидая ответа сына.

— Нет, мам, не ходил. Я не ходил в церковь с Пепельной среды. — Он солгал, и это меня удивило. На моей памяти он несколько раз ходил к мессе, заявляя без тени смущения, что благодаря этому чувствует себя Хорошим Человеком. — Ты знаешь, что особенного в Пепельной среде, Арт? — спросил он меня. — Все священники собираются во вторник вечером…

— Прошу тебя, — тихо произнесла его мать, и ее чашечка застучала о тонкое блюдце.

— …и закатывают знатную вечеринку.

— Артур. — Она поставила чашку на стол.

— А потом в среду утром они высыпают содержимое пепельниц в большую миску…[53]

— Артур, я ухожу. — Миссис Леконт встала. Ее трясло.

Я понял, что эти отношения, как и все остальные, для Артура были игрой. Он подошел к богохульству ровно на то расстояние, которое требовалось, чтобы она заплакала. Наверное, дальше последует ритуал прощания.

— Пожалуйста, не уходите, — попросил я. — Миссис Леконт, выпейте еще кофе.

— Нет, я должна идти, — промолвила она и впервые посмотрела на меня грустными глазами. — Мне завтра рано вставать, но спасибо за предложение, дорогой.

Последнее слово она произнесла еле слышно и, наверное, автоматически, однако оно тронуло меня до глубины души. В конце концов, она была матерью Артура, и я не хотел, чтобы она считала меня Посланцем Ада, прибывшим с одной-единственной целью — развратить ее сына. Матери всегда считали меня распущенным.

— Да? А чем вы занимаетесь? — спросил я. Артур встал и положил руки ей на плечи, собираясь волоком тащить ее до двери.

— Спасибо, что зашла, мама. И спасибо за рубашки.

— Я убираю в домах. В таких, как этот, — последовал тихий ответ.

Она бросила последний тоскливый и жалкий взгляд на поблескивающую бронзу и каучуконосы, украшающие салон Предсказательницы Погоды. Артур поцеловал ее в щеку и выпроводил за дверь. Закрыв ее за матерью, он привалился к ней, раскинув руки и переводя дыхание. Так в кино всегда делают персонажи, избавившиеся от скучного кавалера или мерзкого чудища.

День закончился, как всегда, в постели, только на этот раз впервые наши ритмы не совпадали. Ласки и прикосновения не имели прежнего эффекта, и нам быстро стало ясно: что-то пошло не так.

— Я больше тебя не привлекаю, — заявил он, прикрыв рукой глаза.

— Чепуха, — возразил я. — Сейчас ты более обворожителен, чем когда бы то ни было.

— Из-за того, что моя мать — горничная?

— Из-за того, что твоя воображаемая мать-герцогиня. — И я описал, на какое воспитание и детство намекает стиль его поведения.

— Так было у Кливленда, — заметил он. — Частные учителя, загородный дом. У него все это было. Ха! Посмотри, кем он стал сейчас!

— Может, вас подменили при рождении?

— То, что ты видел сегодня вечером, не имеет ничего общего со мной! — Он сел и впился в меня взглядом, будто наказывая за провинность.

— Не имеет.

— Человек становится таким, каким хочет.

— Надеюсь, что ты прав, — произнес я, думая не о себе, а о нем.

— А что? И вообще, кто такой твой отец? Еврейский неонацист? Проктолог?

— Давай оденемся и прогуляемся, — предложил я.

— Нет, минуточку! Чем занимается твой отец? Давай, Арт, рассказывай. Брось, так нечестно. Ты обо мне знаешь, а я — нет.

— Я люблю тебя, — ответил я и встал, чтобы надеть брюки.

Мы долго шли, оставляя позади благоуханные темные улицы Шейдисайд, где вам приходится отодвигать в сторону низкие и буйно разросшиеся ветви деревьев и прорывать завесы паутины, которая соткана над тротуаром и оставляет щекочущие нити на губах и ресницах. Мы дошли почти до конца Ист-Либерти, и район заметно беднел на глазах. Растительность становилась все более чахлой и редкой, пока не исчезла вовсе. Мы оказались на углу торговой улицы, среди рваного облака чернокожих неудачников, хохочущих у питейного заведения на углу и возле забранных стальными решетками и жалюзи витрин закрытых магазинов. Мы замерли в нерешительности на краю этого запертого квартала, и Артур сказал, что нам стоит повернуть назад. Я услышал рычание собаки. Рядом с нами перед светофором остановился грузовичок, в его кузове сидел на привязи разъяренный доберман-пинчер, буквально источавший волны ярости. Каждый взрыв нервного смеха на углу провоцировал собаку на следующий приступ.

— Боже мой, — вздохнул Артур.

— Действительно, — отозвался я. — Бешеная собака.

— Это Кливленд.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Все не так плохо. — А потом мне пришло в голову, что он вполне мог столкнуться с Кливлендом, как недавно произошло со мной, и просто об этом промолчать. Потом я посмотрел в кабину грузовичка и на пассажирском сиденье увидел смеющегося Кливленда, который стряхивал пепел с сигареты в окно.

— Что он тут делает? С кем он? — спросил я, стараясь разглядеть водителя грузовичка.

Пес продолжал рычать на одной ноте, будто биологическая машина, созданная для того, чтобы облаивать смеющихся чернокожих.

— Он нас не видит, — проговорил Артур. — Эй, Кливленд!

Кливленд обернулся, у него отвисла челюсть. Потом он усмехнулся и радостно нам помахал. Он что-то сказал, но я не расслышал что. Загорелся зеленый, и грузовик с визгом рванул вперед. Доберман вскинул передние лапы на борт и высунул голову под порыв ветра.

— Чем это он сейчас занимается? — рассмеялся Артур. — Ну и собака!

— Да, собака знатная, — согласился я. — А о том, чем он занимается, можно только догадываться.

Мы посмеялись, но по дороге домой, пока Артур шутил и балагурил, я не проронил ни слова. Меня ничто не могло ободрить. Странно, но болтовня Артура только раздражала меня, потому что, невзирая на мои полуденные мысли, я ужасно боялся, что видел Кливленда в последний раз. Позже мы занялись-таки любовью, но все прошло как-то натянуто и почти без слов. Когда мы закончили, Артур напомнил, что нам осталось всего три дня до возвращения хозяев дома. Я напрягся.

— И что будет потом? — высказал я вслух вопрос, который посетил меня впервые.

— Да, что будет потом?

— Куда ты пойдешь?

— Ну, я вообще-то думал о славном местечке, которое ты снимаешь на Террасе и которое в последнее время незаслуженно пустует.

— Не знаю, — пробормотал я и тут же с внутренним содроганием почувствовал, как возвращается такое знакомое ощущение тяжести.

Но Артур только обронил:

— Ладно, — и перевернулся на другой бок.

Итак, утром следующего воскресенья, полусонные, мы покинули Дом Предсказательницы Погоды. Из-за того что я никак не мог разобраться в своих желаниях, Артур прожил у меня три тяжких дня, лишенных всякой эротики, пока не переехал в следующий дом, который требовал присмотра в отсутствие хозяев.

21. Конец света

Однажды утром в конце первой недели странного нового августа я проснулся от телефонного звонка. Женщина из Хиллмановской библиотеки ледяным тоном проинформировала, что мне было выслано несколько уведомлений о необходимости сдать книгу Зигмунда Фрейда под названием «Избранные письма к Вильгельму Флису» еще десятого июня. Если я не верну книгу немедленно, то мне не выдадут диплом или прибегнут к иным мерам, которые непременно повлияют на перспективы моего трудоустройства. Если я не отнесусь с должным вниманием к этому последнему предупреждению, дело о книге будет передано в агентство по сбору платежей.

— Я вернул эту книгу в июле, — пролепетал я, протирая глаза. Я прекрасно помнил тот день. Мне не попадались на глаза никакие уведомления, но поскольку я сменил место жительство в самом начале лета, они вполне могли быть утеряны.

— Ну, в таком случае вам следует прийти в библиотеку и сделать запрос в отделе поиска и восстановления, — голос на минуту смягчился.

Разумеется, я старался не приближаться к Хиллмановской библиотеке. Я ходил на работу глухими улочками, обедал в подсобке магазина и был постоянно начеку, готовый бежать при виде ленточек цвета морской воды. Мы с Артуром, следуя негласному соглашению, не обсуждали его дела на работе, и если у него и случались неприятные стычки возле каталогов или фонтанчика с питьевой водой, если мерзкие слухи о нем и циркулировали в справочном отделе, отделах новых поступлений, дарений и обмена, я о них ничего не знал. Я умолял разгневанную библиотекаршу позволить мне справиться насчет книги по телефону, но она не желала даже слышать об этом. Она повесила трубку, не дождавшись окончания моей речи.

У Артура был выходной. Я нашел клочок бумаги, на котором записал его новый номер и позвонил, чтобы узнать, что ему известно об отделе поиска и восстановления, но мне ответил его сонным голосом новый автоответчик. Потом я вспомнил, что он собирался провести день с драгоценной Рири и ее кузенами в Латроубе. Он давно обещал ей присоединиться к ним.

— Это Арт, — сказал я после звукового сигнала. — И я собираюсь отправиться в пасть ко льву.

Я утешал себя мыслью, что, по крайней мере, все сойдет проще, если его не будет в библиотеке, когда я наконец вновь переступлю ее порог. Через полчаса я входил в библиотеку. Фанатам подсознательного будет небезынтересно, что я уделил особое внимание своему туалету, выдержав его в летних тонах: брюки цвета хаки, белая рубашка в тонкую розово-оранжевую полоску и свободно повязанный хлопковый галстук из Гонконга. Я торопливо направился к высокому манерному парню за центральной стойкой и украдкой осматривался, пока шел.

— Я хочу подать запрос в отдел поиска и восстановления, — заявил я.

У него вытянулось лицо:

— Ч-что, простите?

— Мне сегодня позвонили из библиотеки и сказали, что я должен подать запрос в отдел поиска и восстановления. — Я оглянулся через плечо на лифты, опасаясь, что в любую минуту меня засекут и сцапают.

— Ага, — протянул он. — Ясно.

Я знал, что библиотеки часто посещают судорожно подергивающиеся и бормочущие параноики, которым везде мерещатся грандиозные заговоры. Поэтому я был смущен взглядом, которым смерил меня этот парень. Он явно считал, что за моим настойчивым желанием связаться с отделом поиска и восстановления обязательно стоит бредовая идея. Например, вера в то, что Ричард Никсон, Стивен Кинг и Анита Лус[54] имеют самое непосредственное отношение к гибели «Титаника» и исчезновению сына Эррола Флинна[55] в Камбодже.

— Наверное, я должен заполнить какую-нибудь форму, — пояснил я свою мысль.

— Да? Я об этом ни разу не слышал. А вы знаете, с кем разговаривали? Нет? Тогда, может быть, вам стоит подойти к администратору и уточнить?

— Э-э, я боюсь… Я надеялся, что смогу попросить вас об этом. Ха-ха! Понимаете, я бы не хотел встречаться с одним человеком, который здесь работает.

Его глаза озарились пониманием, брови задвигались. Изобразив на лице тяжелые раздумья, он подвинул стул и уселся. Потом взял карандаш и постучал себя по виску.

— Наберитесь храбрости, — посоветовал мне он.

Замечательно. Я замер как парализованный на пороге коридора, ведущего к лифтам. Она была на месте, за своей решеткой, одетая так, чтобы разить наповал: жемчуга и голубое открытое платье. Ее высветленные пряди стали еще светлей — тон рыжеватой блондинки — и были убраны наверх, вписаны в пальмовую крону ее прически, которая вздымалась над головой и выбрасывала наружу яркие концы прядей, как легкомысленные и прелестные молодые побеги. Она подняла загорелое лицо, на котором почти не было косметики. Стебли ее волос качнулась. Я ожидал прочесть на ее лице гнев, стыд или презрение, но ничего этого не было. Флокс широко улыбнулась. Когда она сверкнула такой знакомой, нежданной улыбкой, я с трудом сдержал желание броситься к ней со всех ног и прижаться лицом к решетке на ее окне, которое я так любил. Я устоял и пошел, медленно переставляя непослушные ноги и держа перед собой руки, будто собирался поймать брошенный мне надувной мяч. Когда я проходил мимо лифтов, стрелка, указывающая вверх, загорелась и трижды раздался мелодичный сигнал. Двери раздвинулись, словно пробормотав что-то одобрительное, и коридор позади меня заполнился немногочисленной публикой.

— Флокс, — произнес я, совсем рядом с ее губами. — Ах, Флокс!

— Ты любишь меня? — спросила она, все еще сидя, светясь сдержанной радостью. Она явно считала себя хозяйкой положения. Таким легким, безразличным тоном спрашивают у посетителей: «Чем могу быть полезна?»

Не задумываясь, я ответил ей, что люблю.

— Подожди, — сказала она, отвернулась, встала и в следующую минуту уже вышла из офиса, покачивая бедрами. Теперь она возникла по другую сторону окна, и наши руки встретились, пальцы переплелись, я прижался губами к ее губам. После минутного поцелуя на виду у всех явно информированных коллег, наблюдающих за нами из-за магической решетки, она отстранилась и внимательно на меня посмотрела. На ее лице по-прежнему не было ни следа обиды или гнева. Только сдержанная улыбка и проблески недоверия. Она наклонила голову набок.

— Прости меня, пожалуйста.

— Тише, — велела она и хихикнула. — Пошли.

Она взяла меня за руку и потащила через холл к лестничному колодцу. Ее белые туфли стучали по кафельному полу. На секунду я зажмурил глаза, чтобы прислушаться к многообещающему ритму, подумать вновь: вот идет женщина, приближается женщина! Под лестничным маршем мы поцеловались, крепко прижавшись друг к другу бедрами. Нас охватила волна привычной страсти. Она схватила меня за руку обеими руками и, пятясь, потащила наверх, на третий этаж библиотеки. Там в коридор выходило множество дверей маленьких темных комнат с крохотными столиками. Их библиотека сдавала аспирантам.

— Они же все заперты!

— Все, кроме этой! — прошептала она, толкая меня к двери, распахнувшейся от взмаха ее руки.

— Откуда ты об этом знаешь? — Я скользнул за дверь следом за ней. Она плотно ее закрыла.

— Тише, — прошептала она. — Об этом знают все. Садись, мы должны поторопиться. Сюда.

Она наклонилась, чтобы расстегнуть мои брюки, как ребенок, торопящийся распаковать подарок. Штаны упали и застряли у меня на лодыжках. Я сел.

— О! — воскликнула Флокс, польщенная моей эрекцией. — Какая прелесть!

— Правда?

— Это так мило и так вежливо! — Она подняла платье, под которым не оказалось трусиков.

— Ты что, готовилась к этому? — спросил я, и подозрение впервые закралось в мое сознание.

— Я уже целую неделю готова, — произнесла она, взяв мои пальцы. — Посмотри сам, как я готова.

Она, извиваясь, устроилась на мне сверху, и снова все было так, как должно быть, и эта податливость кожи, тепло, ароматная влага. Я глубоко вздохнул, как будто у меня болел каждый мускул и вот я погрузился в горячую ванну. Через шестьдесят секунд все было закончено, а потом началось сначала.

Однако все было уже не так, как раньше.

Вечером Флокс позвонила, чтобы пригласить меня на ужин, и я, не колеблясь ни секунды, ответил, что сейчас же приеду. На этот раз я решил обойтись без галстука, поэтому просто почистил зубы, схватил ключи и, трижды плеснув на руку одеколона, похлопал себя по шее у распахнутого ворота рубашки. Когда я закрывал за собой дверь, в квартире раздался телефонный звонок. Я был почти уверен, что звонит Артур, поэтому зажал уши руками и в два прыжка перелетел все двадцать шесть ступеней крыльца. Я шагал по улицам к дому Флокс, как прежде — мимо почтового ящика, мимо обширной и пышной куртины космей, мимо старика в ортопедическом воротнике со шпицем на поводке. Я шел старой дорогой, на которой по-прежнему поблескивала невысыхающая маслянистая лужа и пахло китайским деревом гинкго. Меня переполняли томление, радость и грусть. Я должен был уже тогда узнать эти чувства, чтобы остановиться и повернуть назад, ибо это была ностальгия, источник которой давно иссяк.

Когда я пришел, есть было нечего, совсем нечего, и мы просто бросились в объятия друг к другу и упали на жесткий колючий ковер. На этот раз мы не вставали с него два часа, пока Флокс не понадобилось отлучиться.

— Мау-Мау, — сказал я, когда она вернулась из туалета. Запретное имя само собой сорвалось у меня с языка, хотя я совершенно о нем забыл.

— Ах, Арт, как давно это было!

Я согласился, но, кажется, мы с ней говорили о совершенно разных вещах.

— Что происходит? — спросил я. — Что это было?

— Это страсть, — ответила она. — По-моему, это просто безумная страсть. — Она хихикнула.

— Это ты подстроила утренний телефонный звонок?

— Какой звонок? — спросила она и посмотрела мне в глаза, слегка покраснев.

— Мау-Мау, так у нас никогда еще не было. Мау-Мау.

— Мы должны вернуть себе друг друга.

— Я уже вернулся, — сказал я.

И, лежа рядом с ней на полу гостиной, когда ее голова покоилась на моем плече, а дыхание щекотало мне кожу и последние солнечные лучи бросали оранжевые отсветы на ковер, я на мгновение почувствовал, что действительно вернулся. Я ослаб и устал, будто только что хорошо поплавал. Флокс шептала мне что-то в ухо, извиняясь и мило бранясь. Пока она говорила, легкий ветер перебирал влажные волосы у меня в паху и казалось, что от ее слов у меня по телу пошли мурашки; мне стало прохладно, и я свернулся вокруг нее и прошептал: «Я вернулся». Однако едва наркотическое действие секса стало понемногу проходить, едва ко мне вернулись жизненные силы, а циркуляция крови в моей обездвиженной руке нарушилась и кисть онемела, я засомневался, забеспокоился и стал снова взвешивать, к чему лежит мое сердце. Я никак не мог понять, действительно ли люблю Флокс, или меня привела к ней пошлая необходимость спустить последний гетеросексуальный пар. Я подумал, терзаясь мучительным чувством вины, об Артуре и том, как он когда-то сказал, что не существует такого явления, как бисексуальность, что ты либо одно, либо другое. Наверное, я все еще верил в абсолюты. Я не знал, что скажу ему, когда увижу снова, и не надо ли мне что-то сказать Флокс, прямо сейчас, сию минуту, пока все не зашло еще дальше. Мне становилось все неуютней и неуютней в оковах объятий Флокс на этом ковре. Мне хотелось курить, хотелось отклеить от нее свою кожу, которую покалывало. Когда она заговорила о письме, что оставила на моем пороге, заговорила смеясь, будто прошло уже двадцать лет, я резко сел.

— Письмо! — воскликнул я.

— Да, я знаю, и мне очень стыдно. Артишок. Иди сюда, — позвала она, потянув меня назад за плечи. — Я даже не помню, что там нагородила. Наверняка всякую глупость.

— Нет!

— Тебе так не показалось?

— Нет! В смысле… — Я встал, пристыженный, и принялся оглядываться в поисках своей брошенной на пол рубашки. Сделал глубокий вдох. — Я его потерял.

— Арт!

— Нет, я хочу сказать, оно у Кливленда. — Рубашка оказалась в другом конце комнаты. Сигареты лежали в ее кармане, и я какое-то время копался в полупустой пачке. Что угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

— У Кливленда? А почему оно у него?

— Я верну его, не волнуйся. Он взял его совершенно случайно. — Вспыхнула спичка. — А я с тех пор его не видел. Он это… был занят.

— Я недавно его видела, — медленно произнесла она. — Он ничего об этом не сказал.

Только тогда я повернулся к ней:

— Видела Кливленда? Где?

— Только он вел себя как-то странно. Арт, а он, случайно, не прочитал мое письмо?

— Странно? Что он делал?

— Арт, Кливленд читал мое исключительно личное письмо? — Она уже стояла на ногах, уперев руки в голые бока и тряхнув своими разлетающимися волосами. Из комнаты ушел почти весь свет.

— Нет, — ответил я. — Конечно нет.

— Это хорошо. — Она подошла, взяла мое лицо в ладони и поцеловала. Я только что затянулся. Наши губы разомкнулись, и тогда я осторожно выпустил дым, ненавидя себя за то, что снова солгал и с трудом дождался окончания поцелуя. — Наверное, это не имеет никакого значения, — добавила она.

— Видишь ли, к этому моменту он уже вполне мог его прочитать, — робко предположил я. — Ты же знаешь Кливленда.

— Это уже не важно. — Она снова меня поцеловала — беззаботно чмокнула в губы, отпуская на свободу. — Я умираю от голода. Давай закажем пиццу? Как ты на это посмотришь?

Одетые лишь наполовину, мы сидели на противоположных концах подоконника, соединив ноги, и глядели на улицу — высматривали разносчика пиццы.

— Последнее время я много гуляла, — поделилась она, проводя пальцем по моей голени. — Долгие, долгие прогулки. С тех пор как… с тех пор как начались проблемы. Иногда это помогает мне все обдумать. Иногда я просто иду и иду без единой мысли в голове.

— Одна? — Мне было трудно представить Флокс, которая отправляется на долгую экскурсию или вообще куда-нибудь отправляется в одиночестве.

— Да, одна. За последнее время я свыклась с одиночеством.

— Прошло всего десять дней. Флокс. Тебя послушать, так я успел обогнуть мыс Горн.

— Ну, мне тяжело дается одиночество. Это были долгие десять дней.

Она отвернулась, делая вид, что смотрит на двух скачущих по лужайке дроздов. Сначала я видел только ее профиль, этот контур, который знал так хорошо, и тусклый свет, падающий ей на ухо, массу знакомых теней и бликов, черноту вдоль крыла ее прямого носа, блеск тонкого пушка над верхней губой. И он нравился мне, как всегда, ее профиль, так что я пододвинулся поближе, чтобы всмотреться в него, окинуть быстрым, но пристальным взглядом, как репродукцию в альбоме, чтобы увидеть одновременно и целое, и детали, запечатлеть в памяти правильные черты и тот египетский эффект, что создавали чуть островатый подбородок, дивный переход от уха к челюсти и линия скулы. Я смотрел, и это уже был не профиль, потому что профили на самом деле не существуют сами по себе; это было лицо Флокс, и я любил его. Потом я неожиданно заметил движение: дрогнула ее нижняя губа, затрепетали ноздри, по щеке потекли слезы, и я разглядел, что она притворялась, будто наблюдает за птицами на траве.

В постели той ночью все снова было шумно и быстро, и она опять взяла всю инициативу на себя; и я вдруг понял — наверное, это было неизбежно, — что стою на четвереньках, так-то вот; я распластался и уткнул лицо в подушки. А она странным звонким голосом, который прорезал любую преграду, посетовала, что не может меня трахнуть, — должен же быть какой-то способ; и что-то примитивное глубоко во мне вздрогнуло и очнулось. Я перекатился на бок, задыхаясь, и впал в ступор. Флокс начала всхлипывать, а я гадал, разжимая кулаки, что заставило ее плакать: страх перед собственным желанием, его невыполнимость или, напротив, осознание того, что оно вполне возможно, потому что я каким-то образом изменился.

— Я не то хотела сказать, — произнесла она и упала на кровать.

— Все в порядке, — ответил я.

Встав рядом с ней на колени, я перебирал пальцами ее посветлевшие волосы. Я говорил ей слова, которые тут же пропадали из памяти. Через десять минут мы начали все сначала, и хотя мне хотелось, чтобы на этот раз все вышло нежнее и медленнее, хотелось держать ее в объятиях и длить наслаждение, немедленно завязалась борьба; мы кусались и вскрикивали; я — опять неожиданно для себя — поставил ее в позу, которую недавно принял сам. Я разглядывал так и этак ее поблескивающую спину до взлохмаченного и далекого затылка.

— Можно? — спросил я.

— Ты хочешь?

— Можно?

— Да, — сказала она. — Быстрее. Сейчас.

Я забрался в битком набитый ящик туалетного столика и выудил оттуда баночку с холодным вазелином, приготовил все, как меня учил Артур, но, как только вошел в узкое и такое невыразительное отверстие, растерялся, потому что просто не понимал, что делать дальше; это не было ни правильно, ни неправильно, а, скорее, и так и этак, но смущало меня, отбивая всякое желание, и я сказал:

— Это ошибка.

— Нет, все правильно, — возразила она. — Давай, ах! Действуй. Медленно, детка.

Когда мы закончили и повалились на кровать без чувств, она заметила, что было больно, но приятно, что это пугает, как только может пугать секс. Я сказал, что знаю. Мы замолчали. Я почувствовал, как она отяжелела, прислушался к медленному и ровному ритму ее дыхания. Я выскользнул из кровати и принялся искать свою одежду. Поспешно одеваясь в темноте, натягивая носки, я чувствовал себя необычайно счастливым, как будто встал в три ночи, чтобы пойти в поход или на рыбалку, и мне оставалось только упаковать приготовленные бутерброды и яблоко. Я решил не оставлять никакой записки.

На полпути домой, под ясным звездным небом и фонарями без ореолов, я все еще не имел в голове хотя бы одной связной мысли, плана дальнейших действий, как вдруг понял, что забыл спросить Флокс о Кливленде, о том, что такого странного он сказал или сделал, и осознал, что меня это не волнует. Я сплюнул и в глубине души пожелал, чтобы лето скорее закончилось. И сразу же пришло чувство стыда; я даже прикрыл рот, будто только что богохульствовал. Однако на меня накатило сильное желание уехать, сесть этим же утром на самолет и улететь в Мексику, как когда-то сделал Артур, и жить беззаботно в маленьком розовом отеле, или махнуть в Италию и все слепящие дни напролет спать на полуразрушенной вилле, или сесть на поезд и раствориться в пустынных пространствах Северной Америки. Я бы общался только с проститутками и барменами. И посылал открытки без обратного адреса.

— Нет, — сказал я вслух. — Не сдавайся. — Но я все еще продолжал самозабвенно мечтать о тех местах, куда мог бы поехать, и о простой жизни, которую вел бы там, когда, подойдя к двери, услышал телефонный звонок.

— Как Латроуб? — спросил я.

— Ты гулял?

— Да, гулял… — Я уже собрался было солгать, но тут же с удручающей ясностью увидел последствия любой глупой лжи, которую мог сплести. Я только снова втянул бы себя во всю эту утомительную чепуху с вождением за нос Артура и Флокс. Я вздохнул, посмотрел на часы и сказал, что ему стоит прийти ко мне.

— Нет, — произнес он. — Давай лучше встретимся где-нибудь в городе.

Артур теперь присматривал за домом профессора-политолога, который жил на одном из холмов в северной части Окленда, и мы встретились на полдороге, у памятника Иоганну Себастьяну Баху, перед Институтом Карнеги, недалеко от Фабрики по Производству Облаков. Было довольно-таки прохладно для летней ночи; я дрожал, жалея, что не надел чего-нибудь потеплее трикотажной рубашки, жалея, что мы стоим так далеко друг от друга, на тротуаре под огромным зеленоватым Бахом. Еще мне было жаль, что между нами холод и что даже при самом хорошем раскладе он не может просто обнять меня и прижать к себе, потому что это Питтсбург и Иоганн Себастьян и нас могут увидеть. Так мы и стояли, засунув руки в карманы, два молодых человека, борющихся за свою любовь, на грани разрыва.

— Я спал с Флокс, — сказал я.

— О боже. Давай пройдемся. — Он явно одевался в спешке: обувь не подходила к одежде, рубашка была заправлена в брюки лишь наполовину. Он наверняка уже лежал в кровати, когда решил мне позвонить. Должен признаться, что именно в ту минуту, когда я выпалил эти слова и его небритое, поросшее редкой щетиной лицо скривилось, выразив что-то вроде жеманной досады, я впервые понял, что чувств, в которых собирался признаться, больше нет.

— Как это произошло?

— А ты как думаешь? — огрызнулся я, недовольный тем, какое направление принял разговор. — Нет, Артур, извини. На самом деле все было очень странно. И я сам не все понимаю.

Мы прошли мимо бронзового Шекспира с его высоким выпуклым лбом и Стивена Фостера, чей слух вечно услаждает бронзовый негритенок с банджо.[56] Я понял, что мы направляемся в наше обычное место над Потерянным Районом. Так и вышло. Мы молча добрели до него и облокотились о перила. Небо, накаляясь, полыхало оранжевым вдали, у металлургических заводов на юге, словно там сражались боги вулканов или, чудилось мне, наступил конец света — этот оранжевый был таким измученным и безысходным.

Он крепко сжал мой локоть и развернул меня лицом к себе. И снова, как прежде в этот день, я ожидал увидеть злобу, и снова обманулся в своих ожиданиях.

— Арт, не бросай меня, — проговорил он, и лицо его выглядело непривычно: ввалившиеся щеки, вращающиеся глаза. Я никогда раньше не видел, чтобы его лицо выдавало какие-то чувства. — Я так этого боялся! Я все понял, когда тебя ночью не оказалось дома. Я все понял.

— Я представления не имел, — стал объяснять я. — Все вышло совершенно случайно. В смысле она все спланировала, а я попался. Я не могу понять, что это значит на самом деле. Сегодня все было так странно, Артур. — У меня сжалось горло. Сексуальные баталии и нервные переживания целого дня, поражение в моей финальной схватке с Флокс, прелесть ее кружевной спальни и магическая сила ее лица нагромоздились друг на друга внутри меня и неожиданно изверглись наружу. Артур легко коснулся моей щеки.

— Что такое, Арт? Брось. Не плачь.

— Я больше не знаю, кто я такой, — сказал я. — Я делаю столько глупостей.

— Тише, тише.

— Не проси меня выбирать. Пожалуйста.

— Не буду, — коротко ответил он, будто эти слова дались ему нелегко. — Только не бросай меня.

Я перестал плакать. Здесь что-то было решительно не так. Артур, которого я знал, уже распекал бы меня на все корки, высмеивал Флокс и заставлял признать, что она меня засасывает. Он бы вынудил меня осознать, что если я не люблю его, Артура Ф. Леконта, который куда только не вхож, который умеет жить, с его блестящим саркастическим умом, с его жестокими забавами и, самое главное, мужской компанией, что он мне предлагал, то я дурак, неудачник и вообще покорный папенькин сынок, проклятый, обреченный потерять то, чего лишился мой отец: искусства, любви, целостности и тому подобного. Перемена, еще одна перемена свершилась… Почему-то решение теперь оставалось за мной, и я хотел знать почему.

— Что-то еще случилось с тобой сегодня? — спросил я. — Что-то с Рири?

Артур сел на ступени и стал смотреть на крохотные огоньки Потерянного Района.

— Я сдавал экзамен, — объявил он. — Я не говорил тебе об этом. Вступительный экзамен на факультете международных отношений. И провалился. Я знал об этом уже на выходе из аудитории, но письмо получил только сегодня.

Я сел рядом с ним и обнял за плечи.

— Ну и что? Ты же можешь попробовать в следующем году. — Я пытался сообразить, когда он успел его сдать.

— Мне двадцать пять. Я все еще учусь в колледже. Я педик. Мой любовник собирается бросить меня ради Дины Дурбин. — Он взял камень и бросил его. — Я уже очень давно гоняюсь за одним и тем же.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Да что ты в этом понимаешь, — отмахнулся он. — Ты же сексуальный дилетант.

Мы занимались любовью на ступенях. Меня вырвало. Он проводил меня домой, рассказывая по дороге пошлые анекдоты, и мы вместе забрались в мою узкую кровать. А через два часа в окне сияло солнце и небо, синее, как веджвудский фарфор.

22. Зверь, который сожрал Кливленда

Мне представляется, что дело шло к ужину, когда двадцать третьего августа Кливленд вернулся в мир своего детства с намерением его разгромить. Исключая короткий визит, нанесенный за несколько дней до того, я полагаю, нога его не ступала в Фокс-Чепел долгие годы с того далекого зимнего утра, когда Арнинги переезжали в пригород и он, в резиновых сапожках и шелковистом мягком комбинезончике, вертелся на заднем сиденье семейного автомобиля и наблюдал с отчаянием, как исчезает из виду голое окно его спальни. Теперь на ногах его были тяжелые ботинки из черной кожи, в воздухе пахло свежескошенной травой, и он, Воплощение Зла, в точности знал, куда направляется. Он ехал медленно, стараясь не запускать мотор на полную мощность, чтобы рык его немецкой машины не привлек лишнего внимания. И словно затемненный щиток его шлема и так не скрывал достаточно, Кливленд коротко подстригся, сменил очки на контактные линзы, а черную кожаную куртку — на пиджак из твила. Паркуясь возле торгового центра в псевдотюдоровском стиле, где незатейливые милые магазинчики торговали всякими бесполезными вещами: ароматическими смесями из сухих лепестков, расписными яйцами и прочими разными безделицами, он постарался выглядеть как беспутный отпрыск состоятельной семьи из Фокс-Чепел, один из тех юнцов, паршивых овец местного стада, что носились по извилистым дорогам на итальянских машинах, заблевывали по ночам площадки для гольфа и, нагрузившись, ныряли в одежде в реки и пруды. Таким он и был по сути. Только, сдается мне, что, глуша двигатель, он думал пойти дальше просто скверного поведения. У него имелась интеллектуальная и моральная программа. Им двигала тяга к гигантизму.

Он снял шлем, оставил мотоцикл у заднего входа в магазин, рядом с мусорными бачками, где заканчивались тюдоровские изыски и начинался угольно-черный блок. Затем он на мгновение остановился и стал хлопать по карманам куртки. Перчатки, фляга, фонарик, перочинный нож, По. Он отстегнул от сиденья крепившуюся ремнями небольшую фомку и аккуратно просовывал ее под ремешок часов, в рукав, пока она не уткнулась изнутри в мягкий локтевой сгиб.

За торговым центром начинался довольно густой перелесок, где среди горных дубов и зарослей ежевики мелькали ручейки, однако Кливленд знал, что в этой чаще попадаются прогалины, что она только с виду непроходимая и тянется километров пять, пока не упрется в бетонную стену, размеры и конструкция которой теперь были ему хорошо знакомы. Он обозрел с усмешкой колоннаду деревьев, помедлил еще минуту, упиваясь лихорадочным стуком сердца и теплом, что разливалось в животе. Он понимал, что задумал большую глупость, но оставался тем, кем был, а потому по дороге заглянул в бар, чтобы опрокинуть на счастье пару стаканчиков ирландского виски. И теперь, отпив добрый глоток из фляги и обозревая чудесный темный мир, куда собирался вступить, он исполнился хмельной отвагой. Привычно мотнув головой, он шагнул вперед, валежник хрустнул под ногами; но у него больше не было длинных волос, которые он привык смахивать с лица движением головы, так что он потер непривычно колючий затылок.

Путешествие через перелесок заняло у него чуть больше часа — предостаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, что он затеял. Так или иначе, мне кажется, ему нравилось думать о себе как об охотнике за драгоценностями, мысленно говорить: «Я — вор!» Он осваивал ремесло, и, как это бывает с врачами, священниками или представителями других настоящих профессий (наученных оценивать риск), произнося слово «вор», он напоминал себе, какими навыками владеет и какую несет ответственность, и тем самым поднимал свой дух. Это приводило его в холодную, нетерпеливую готовность, как неуловимое движение запястья, которое высвобождает лезвие выкидного ножа.

Дважды или трижды за это время странный крик птицы, пронзительный вопль сойки заставлял его замереть на месте, и он на несколько секунд бросался под дерево, чтобы осмотреться и отдышаться. Его не пугало, что по ходу дела многое может сложиться не так, как нужно, потому что риск был неотъемлемой частью его работы и непременным довеском к баснословной наживе. Однако его беспокоила, даже несколько смущала странная нервозность его учителя, Пита Арколы, которую тот обнаруживал в последние два-три дня. Кто-то настойчиво предупреждал Пуна, чтобы был осторожен и приструнил своих молодцов, и хотя Пуники не преминул посмеяться над предостережением и через Пита передал Кливленду, чтобы не волновался, это не помешало ему с особенной тщательностью продумать дополнительные меры предосторожности. Аркола, бывший боец частей особого назначения, обученный армией красться и скрываться, предположил, что это, наверное, Фрэнки Бризи напускает туману и, скорее всего, «гонит», но у Кливленда, прятавшегося за деревьями и ловившего каждый звук, возникло смутное подозрение, что в этом как-то замешан мой отец.

Однако когда он подошел к дому, его сознание прояснилось, сомнения улетучились, и он стал готовить себя к тому, ради чего сюда пришел. У подножия бетонной стены рос молодой дубок высотой полтора-два метра; Кливленд схватился за нижнюю ветку и, подтянувшись, влез на нее, потом, балансируя, пошел по ветке, пока не оказался вровень с краем стены. Оттуда он внимательно осмотрел дом, стоявший в каких-то двадцати метрах от его потного лба. Сук качался под его тяжестью. Это был большой дом из красного кирпича, увитый плющом, с двумя дюжинами окон на одной только задней стороне и тремя дымоходами. Аркола выбрал его после предварительной разведки, предпринятой несколько дней тому назад, поскольку дом, похоже, не охранялся сторожевыми псами. То ли последнее приключение с рычащей сукой в кузове пикапа остудило их желание общаться с собаками, то ли у нее просто кончилась течка, но с доберманами они решили больше не связываться. Кливленд, разумеется, любил собак и никогда бы не стал давать им отравленную приманку.

На первом этаже везде горел свет, а наверху, как он и надеялся, было темно. Подошло время ужина, и Кливленд мог видеть все семейство: отца, мать, старшенького, дочурку и младшенького за огромным роскошно сервированным обеденным столом. Он мог наблюдать, как служанка в униформе беззвучно исчезает через распахнутые двери, чтобы появиться на кухне (сверкание медной утвари, цветастые обои), и ощутил знакомую тоску при виде отца и сына и того, как масленка, переходя из рук в руки, одолевает разделяющее их неодолимое расстояние. Он харкнул насыщенной виски слюной и перелез на стену. Оттуда, сидя на корточках, он стал разглядывать внутреннюю поверхность стены и траву возле нее, стараясь определить, включена ли охрана периметра, хотя прекрасно понимал, что, если тут и есть система сигнализации, она вряд ли включена в этот час покоя и безмятежности. Не найдя никаких признаков опасности, он стал медленно спускаться на враждебную территорию ухоженного двора.

Он перебегал от куста к кусту, избегая полос света от окон, которые теперь, в сумерках, стали ярко выделяться на траве; обходя стороной окна столовой и высчитывая, куда могут выходить окна хозяйской спальни. Надо же, хозяйская спальня. Это словосочетание почему-то напомнило ему о родителях Джейн, и секунду или две, пока он рассматривал темные окна второго этажа, Кливленд позволил себе пофантазировать. Если добыча будет приличной, он сможет купить десятиметровый хромированный трейлер и отправиться с Джейн в путешествие по просторам родины, сделав кульминацией своих странствий гору Рашмор, где они переплюнут Кэри Гранта и Еву Мари Сейнт,[57] повенчавшись в правом ухе Тедди Рузвельта. Нашел! Внизу на противоположном от столовой конце дома он отыскал два узких высоких окна, почти как двери, забранных спиральными решетками из кованого железа, в трех с половиной метрах над землей. Разумеется, их открывали каждое утро, чтобы хозяин с чувством глубокого удовлетворения мог обозревать свои владения.

В этот момент он пожалел, что у него нет партнера. Пит Аркола полгода назад потерял половину ноги в автомобильной аварии, а Кливленд, как уверял Аркола, оказался единственным парнем, которого Пун счел подходящим для обучения. Пуники скупал краденое только у настоящих мастеров, виртуозов воровского дела, каких во всем Питтсбурге не набралось бы больше трех-четырех человек. Сейчас Кливленд отчаянно нуждался в помощнике, который, встав на колени, подставил бы ему спину для опоры или сомкнул руки и рывком подбросил его наверх. Кливленд подобрался к окну и встал прямо под ним, стараясь заглянуть наверх.

Отпив очередной глоток из фляги, он заметил, что окно, расположенное прямо над ним, открыто. Вот так удача! Он сунул голову в пустую полутемную комнату, библиотеку или кабинет, посреди которой на большом столе горела изящная лампа в форме цапли. Холодный свет распространялся достаточно далеко, чтобы Кливленд мог разглядеть корешки тысяч книг по юриспруденции, тянувшихся рядами вдоль стен. Он надел перчатки. Тихо, как только мог, он влез в библиотеку, где пахло трубочным табаком, и стал вытаскивать наружу самые толстые и большие фолианты. Он питал глубокое отвращение к холодным адским библиотекам, похожим одна на другую, и был рад наконец выбраться из этой, взгромоздиться на шаткую башню из книг, как Бастер Китон, и, ухватясь за кованую решетку, подтянуться к окну.

Кливленд вытащил из рукава тонкую фомку и вскрыл окно, как учил его Пит, терпеливо, потихоньку увеличивая усилие и бесшумно. В следующую минуту он оказался внутри прохладной благоухающей безмолвной и темной спальни. Он задыхался, рот горел от виски, которое плескалось в желудке. Давая глазам привыкнуть к полумраку, он замер, потом подошел к туалетному столику и взял стул. Аккуратно подведя его спинку под ручку двери, нажал на кнопку замка на ручке. Самая важная часть оказался самой простой и быстрой. Кое-какие часы и браслеты валялись, как мелочь, на столике. Ощущая себя Гринчем, укравшим Рождество,[58] он сгреб их все, пошарил в ящиках антикварного комода и нашел среди носков и нижнего белья похоронного цвета шкатулку для украшений, набрал две полные пригоршни фамильных драгоценностей и подарков к памятным датам.

Надо было куда-то сложить добычу. Он надумал было запихать все в носок, но потом решил воспользоваться наволочкой или простыней и на цыпочках подошел к изголовью кровати. На левой тумбочке лежал еще один золотой браслет, который Кливленд тут же смел, и старинная кукла со светлыми волосами, из тех, что закрывают глаза, когда их кладут на спину. Он усмехнулся и оторвал кукле голову с довольно громким хлопком, потом засунул в полое резиновое тельце все добытые ценности. Пару неприятных минут ему пришлось потратить на то, чтобы присоединить голову к туловищу. Тряхнув разок своим необычным маракасом,[59] он не мог не наградить себя еще одним глотком из фляги. В конце концов, он переживал сильнейший стресс. Увы, могучий Кливленд позволил себе слишком много блистательных демонстраций своей чрезвычайной беспечности. Не стоило ему тратить драгоценные секунды на горделивое ликование, вместо того чтобы поскорее убраться из дома. Спрыгнув на лужайку со всей мягкостью, на какую был способен, Кливленд услышал вой сирен.

Должен заметить, что мой отец со времени нашего последнего странного разговора, если можно так назвать этот обмен фразами, пребывал в состоянии гнева, который, как говорят, был ужасен, по-библейски грозен, потому что питался отеческими чувствами, таился под спудом и повергал в дрожь. Отец был в ярости. Через Ленни Стерна он передал Фрэнки Бризи требование немедленно с ним связаться. Когда спустя двадцать минут Фрэнки выполнил приказание, отец объявил ему, что отныне Кливленд — его, Бризи, забота. Фрэнки проникся. Интересно, что подумал слегка ошалевший Фрэнки, когда положил на рычаги трубку телефона, чем объяснил внезапный и враждебный интерес Джо Яйца к его бывшей шестерке, тупому байкеру? Он должен был знать известное всем остальным: после смерти жены Джо Бехштейн довольно странно вел себя с сыном. Теперь драгоценный сынок скатился в грязь и снюхался с подонками, а Джо Яйцо закатывает истерики. Когда Джо поручил Фрэнки преподать Кливленду урок, тот, скорее всего, усмехнулся, догадываясь, кому этот урок предназначался на самом деле.

Задание это ни в коем разе нельзя было назвать неприятным. Чего стоило одно удовольствие насолить мерзкому Пуники! Фрэнки велел своим людям держать ухо востро и довольно скоро узнал, что в Фокс-Чепел назревает какое-то дельце. На закате аноним, позвонивший в полицейское управление, продиктовал дежурному предположительный адрес, и дальше все пошло само собой. Полицейские сирены огласили ревом весь обозначенный квартал, а Кливленд, производящий едва ли не больше шума, который насторожил хозяина дома, перекинул куклу через стену и полез за ней следом. Пиджак его треснул на плече, разойдясь по шву. С куклой под мышкой он продирался сквозь лес, не разбирая дороги, и дважды плутал. Ему представлялось происходящее в доме, из которого он бежал: младшие плачут, отец выбегает во двор, старший сын — на улицу, крики: «Полиция! Полиция!» Ветка хлестнула его по щеке под глазом, он увидел красную вспышку. Наконец, выбежав на асфальтовое покрытие у заброшенной стоянки, он завел мотоцикл и рванул прочь.

Только выехав на дорогу и легкомысленно повернув направо, Кливленд понял две вещи: он не знает, куда ехать дальше, и слишком много выпил. Хмель улетучился было, когда Кливленд бежал по лесу, но теперь вернулся, со всей враждебной бесповоротностью, заключенной в словах «что и требовалось доказать». Кливленд резко развернулся и поехал в противоположном направлении, к Хайленд-Парк, не понимая, что же ему делать дальше. Ехать в магазин к Карлу было еще рано, к тому же сначала он должен был забрать Пита в Окленде. Когда он стал понемногу глушить двигатель и уже почти остановился, ему вдруг пришло в голову, что за ним может охотиться не только полиция. Он вспомнил обо мне, потому что загорелся смутной и дикой надеждой, будто я могу кому-то что-то сказать и отвести опасность, если она существует. Затем он вспомнил о Джейн, о другом, нежном и безопасном, мире, и задумался, не рискнуть ли ему и не заявиться ли в ее дом, где он не был уже целых два месяца.

Он пронесся с ревом мимо двух полицейских машин, мчавшихся в противоположном направлении, и услышал, как они с визгом развернулись и бросились за ним в погоню. По-прежнему сжимая куклу под мышкой, он пересек Аллегейни, намереваясь избавиться от хвоста. Через десять минут он уже застыл верхом на мотоцикле на пустой стоянке в Ист-Либерти, за старыми строениями, которые закрывали его со стороны улицы. С трех сторон от него громоздились погрузочные платформы, пустая тара и вильчатые погрузчики без вил. С четвертой стороны торчал небольшой трейлер, служивший офисом, и освещенный таксофон, поднимавшийся из зарослей сорной травы. Кливленд допил то, что оставалось в его фляге, и вытащил из кармана монету.

— Кливленд!

— Ты чем занимаешься, Бехштейн? — спросил он. — Бросай все.

Я лежал на диване и пытался читать эссе о том, что, сколь ни грустно, в группе «Клэш» ударники долго не задерживаются и об общей их склонности к перемене мест. Однако меня постоянно отвлекала мысль, что я не имею никаких планов на вечер и так продолжается с прошлой пятницы, с той самой ночи у Флокс, которую я испортил, не сумев скрыть от нее мое новое ужасающее неприятие ее тела и речи. Я успел провести примерно такой же вечер с Артуром и уже начал сомневаться, что вообще способен испытывать какие бы то ни было чувства или влечения. Я не знал, как воспринимать свою свободу по вечерам — как благословение или как наказание. Двусмысленная нота, на которой оборвалась наша последняя встреча с Кливлендом, эта наша стычка на ступенях, казалась теперь незначительной и несерьезной, и его звонок обещал спасение.

— Где ты? — спросил я. — Что случилось?

— Сколько тебе надо времени, чтобы добраться до Фабрики, Бехштейн?

— Минут двадцать. Или пять, если сяду на автобус. А что? Что?

— Приезжай.

— Зачем?

— Буду просить у тебя покровительства, — сухо ответил он. — Приезжай.

— Ты пьян, — сказал я.

— Черт тебя возьми. Бехштейн! Просто приезжай, и все. Это твой шанс. — В его голосе появилась просительная нотка. — Просто приезжай.

— Ты не вляпался в криминал?

— Я сейчас за тобой заеду. Будь готов, — отрубил он. Раздался шум и треск, и Кливленд повесил трубку.

Я побрился и, повинуясь странному порыву, облачился в «боевую амуницию» — насколько это понятие вообще ко мне применимо, — а именно в джинсы, черную футболку и высокие черные кроссовки. Потом я встал перед зеркалом, оплакивая свою слабость, пытаясь решительно сжать губы и прогнать растерянность из взгляда. Я ощущал головокружение, тревогу и чувство, которое можно назвать радостью, поскольку у меня появился вкус к той смеси страха, озарения и странной свободы, которую я испробовал во время двух предыдущих раундов Криминала. Я выбежал на Форбс-авеню, чтобы дождаться его там. Первое разочарование настигло меня, когда я увидел, что неудачно экипировался. Кливленд в своем блейзере выглядел так, будто был приглашен на ужин к престарелой тетушке. Я же всем своим видом демонстрировал готовность ограбить ее дом и украсть кормушку ее любимой птички. Мы обменялись обычными приветствиями. Он поднял щиток на шлеме, и я увидел огненно-яркую отметину на щеке, под левым глазом.

— Посмотрите-ка на него! Ха! — Он быстро улыбнулся. — Садись!

Я сел, боясь спросить о кукле, и крепко обвил его руками. Что-то было не так. Я почувствовал обреченность в голосе Кливленда. Лихая хмельная аура человека, зашедшего слишком далеко, теперь превратилась в едкий запах опасности.

— Твой отец — урод, — начал он и быстро рассказал мне, крича против ветра, что делал последние два часа и от кого, по его мнению, спасался бегством.

— При чем тут мой отец? — проорал я. — Ты просто параноик. Какая ему разница, чем ты занимаешься у Карла Пуники?

Он сбросил скорость, и мы повернули к Шинли-Парку. Ветер внезапно прекратился.

— Потому что он урод! Потому что, черт возьми, я развратил тебя. Кто его знает? Я привел тебя на скотобойню за палаткой, где твоя семья торгует хот-догами. Видит бог, существует еще немало такого, что ты, возможно, пожелал бы узнать. Он бы этого не вынес.

Я не ответил. Мы подкатили к Фабрике по Производству Облаков, которая озарялась лишь светом далеких уличных фонарей. Едва мы стали огибать ее, как издали, от библиотеки, донеслась полицейская сирена. Мы оба увидели машину. Копы свернули к стоянке возле музея и заглушили мотор.

— Переждем тут немного, — произнес он, поворачиваясь ко мне. Я почувствовал сильный запах виски. — Я хочу, чтобы ты побыл со мной немного, ладно, Бехштейн? Пожалуйста! — Я знал, что он принципиально не признает слова «пожалуйста». — Будь моим прикрытием.

Полицейская машина проехала мимо. Медленно, но проехала, и лица сидящих в ней копов казались спокойными и безмятежными.

Я выдохнул.

— Ладно, — согласился я и впервые за четыре дня почувствовал, как меня покидают сомнения. Я пожал его за плечо со всей нежностью, какое можно вложить в пожатие. — Буду. Что это за кукла?

Вместо ответа он потряс ею в воздухе.

— Понятно, — сообразил я. Мне даже захотелось их увидеть. Увидеть краденые драгоценности. Кого не взволнуют эти два слова?

— Минутку, — проговорил он, соскальзывая с мотоцикла. Он направился к Фабрике с куклой в руках.

Я наблюдал, как он спускается по склону холма. Мне никогда не приходило в голову, что все это время я с успехом избегал участия в семейном бизнесе не столько в силу собственного желания, сколько по воле моего отца. Я всегда считал, что разочаровываю его своей конфузливостью, своим равнодушием и подростковым пренебрежением. А потом я подумал: «Минуточку, меня что, арестуют? Так, все отменяется».

— Что ты с ней сделал? — спросил я Кливленда, когда он снова появился передо мной, похлопывая себя по карманам пиджака, который был ему мал. — Тебя кто-нибудь видел?

— Т-теперь при мне нет никаких вещественных доказательств, — устало произнес он, с трудом переводя дыхание. — Меня никто не видел. И пусть Фабрика благословит и с-сохранит моего ребеночка! А теперь послушай меня. Вот что мы с тобой будем делать. Я должен ехать на Вард-стрит, чтобы забрать моего наставника. Я возьму его грузовик — у него есть замечательный грузовик, — и мы приедем за тобой.

— Почему я должен ждать именно здесь?

Он схватил меня одной рукой за локоть, другой за предплечье и рывком поднял в воздух, дюйма на четыре над седлом. Было больно.

— Слезай, — рявкнул он, резко ставя меня на ноги. Для стороннего наблюдателя все выглядело так, будто он собирался меня побить. — Ты останешься здесь потому, что будешь очень занят все время, пока я буду в отъезде. — Он сунул руку в карман брюк и вытащил около шести монет. — Держи. Начинай звонить всем воротилам, которых знаешь. Всем шишкам. Дядюшке Ленни, кому хочешь. Проси их со всем сыновним почтением, которое тебе так хорошо удается, чтобы отменили свою команду. В качестве одолжения тебе лично.

— Я не знаю никого из шишек, Кливленд. И не могу позвонить дядюшке Ленни.

Он сел на мотоцикл и надел шлем. Сквозь опущенный щиток его голос доносился будто издалека и в нос, будто он разговаривал из бутылки.

— Можешь, — заявил он. — Позвони папочке, если нужно. — Он тяжело прыгнул на стартер, а нога, не подчиняясь командам хмельного сознания, соскользнула и ударила о землю. — Черт. Позвони за его счет.

— Не самая лучшая мысль, Кливленд. Я бы даже сказал: плохая. Ты не можешь даже завести свой мотоцикл. — Я понимал, что он собирался выжать все из моего обещания помочь ему, поэтому усмехнулся. — Ты же пьян.

Он подпрыгнул еще раз, и мотор мотоцикла закашлял и заурчал.

— Я крут! — заявил он, уставив палец в мою грудь. — Вернусь через десять минут.

Перебирая влажные кружки металла на ладони, я смотрел, как он мчится сквозь плохо освещенные участки улицы, уменьшаясь с каждой минутой. Глядя ему вслед, я мучился острым сожалением, что не поцеловал его в щеку.

Я стоял и держал монету, наполовину засунутую в щель автомата, в голове кружились обрывки фраз и стратегические выкладки. Поколебавшись, я твердо решил не звонить дядюшке Ленни. Оставался только мой отец. А колебался я потому, что по-прежнему не верил, будто отец хоть как-то причастен к своевременному прибытию полиции на месте преступления, а стало быть, у меня не имелось никаких оснований ему звонить. Кроме обещания, данного Кливленду. Мне не хотелось бы беспокоить отца, даже если бы нашлась веская причина, а тут я должен сделать это из-за бредовых идей Кливленда! Я отпустил монету и с ужасом попытался убедить себя, что могу позвонить ему хотя бы просто для того, чтобы поболтать. В пятнадцатый раз я перечитал непристойные надписи на стенах телефонной будки.

— Звонок за счет абонента-получателя Джозефу Бехштейну от Арта, — произнес я и через минуту услышал, как голос отца отказался оплатить звонок. За секунду до того, как мое сердце ухнуло вниз, я подумал, как странно слышать такой знакомый высокий голос и не иметь возможность поговорить с ним, словно оператор вызвал из небытия бесплотный дух или оракула; в руках этой женщины переключатели и провода, которые нас соединяют. Сейчас отец повесит трубку, и мы с ней останемся в виртуальном пространстве.

— Пап! — позвал я. — Пожалуйста, поговори со мной!

Я услышал гулкую тишину, когда женщина нас разъединила, а потом она безразличным голосом предложила мне просто позвонить ему, используя монеты. Тут я услышал приближающийся звук полицейских сирен. Я грохнул трубку на рычаг и побежал назад, к стоянке. Несколько мгновений я видел его мотоцикл, очень далеко, прежде чем он пропал из виду. Должно быть, он пролетел нужный поворот и двух полицейских в машине, принявших сигнал всем постам и описание преступника. Одна, две, потом три патрульные машины, сверкая мигалками, бросились в погоню. Следующие несколько минут я беспомощно метался из стороны в сторону, подпрыгивал, взбегал на ступени музея, стараясь рассмотреть хоть что-то, не воспринимая ничего вокруг, кроме непрерывной демонстрации эффекта Доплера. Я настолько не понимал, что мне делать, что даже всерьез собирался позвонить в полицию.

— Помогите, помогите, — шептал я.

Потом я увидел, как Кливленд выскочил из улицы, идущей за библиотекой, той самой, по которой я ходил, скрываясь от Флокс, и сразу же услышал страшный гул и хлопанье тысячи голубиных крыльев. Вертолет над моей головой опустился и завис, мазнув по Кливленду лучом прожектора, металлический голос произнес какое-то неразборчивое распоряжение. Кливленд на мгновение замер, наверное от шока, неожиданно застигнутый ревом ветра и ослепительным светом над его идущей кругом головой, а потом рванул ко мне, к Фабрике, когда за его спиной появились полицейские машины. Он долетел до бордюра метрах в трех от меня, уложил на бок мотоцикл, заднее колесо которого все еще вращалось, и припустил к зданию Фабрики, преследуемый лучом прожектора. Я потрусил за ним.

— Вернитесь! — приказали с вертолета. — Не подходить!

Кливленд с трудом влез на шаткую ограду, закачался на самом верху и пропал из виду. Подъехавшие полицейские высыпали из машины и с шумом и топотом побежали в мою сторону. Один из них отделился от группы и помощью тычков и хитрого захвата взял меня под стражу. Я не мог заявить, что не имею к происходящему никакого отношения.

Мы наблюдали, я и коп. Прожектор выхватил из темноты Кливленда на железной лестнице, пьяного, перепуганного, неуклюже карабкающегося вверх, с чем-то бело-розовым под мышкой. Я закричал. «Вниз, — думал я, — вниз, спускайся вниз!» Но он продолжал лезть вверх, неуклюже перебираясь по тонким навесным мостам к новым маршам, заключенный внутри белого светового столба, который выдавал каждый его шаг, пока он не добрался до лестницы, прикрепленной к стене самого здания, — ступени ее, как скобы, впивались прямо в кирпичи.

— Спускайся вниз! — закричал я.

— Он тебя не слышит, — сказал полицейский. — Заткнись.

Преследователи уже окружили здание со всех сторон, когда Кливленд взобрался на крышу Фабрики. Я увидел его: широко расставив ноги, он стоял в тени волшебного клапана, протянув одну руку к вертолету, чтобы защититься от слепящего света, а в другой сжимая голую куклу. В ту страшно долгую секунду, когда он оступился и кубарем полетел вниз, свет упал на него так, что он отбросил огромную тень на облако совершенной формы. На секунду Кливленд стал выше вертолета, преследовавшего его, вознесся над зданием, надо мной и над городом с его таинственными жителями и домами, а полутораметровая тень куклы билась и кричала.

23. Ксанаду[60]

Кажется, после падения Кливленда я оказал сопротивление при аресте и ко мне применили жесткие меры. Я уже этого не помню. Как не помню и всего остального, что было до наполненного солнцем мгновения, когда я проснулся на простынях, жестких, как белые магазинные пакеты, и с именным браслетом на запястье. То, что я сначала счел жутким похмельем, оказалось последствием двух мощных ударов резиновой дубинкой по голове. Я даже видел свою боль: паутинку из ярких образов, остающихся на сетчатке, когда источник их уже исчез. Я попытался сесть и услышал вздох глубокого облегчения. С трудом повернув голову, я увидел рядом с кроватью дядюшку Ленни на белом стуле, слишком большом для него. Я вздрогнул.

— Вот наш мальчик, — сказал он, подрыгав ножками, не достававшими до пола. — Хи-хи! Доброе утро! Ну? Как голова? Уже лучше, да?

Я отвернулся, слишком поспешно, так что звездчато-черная волна вздыбилась перед глазами, и сказал:

— Ох!

— Нравится палата, а? Неплохо? Отдельная. Очень дорогая. Я перевел тебя сразу, как узнал. — Он сделал паузу, ожидая изъявлений благодарности. — Ты не беспокойся, Арт. Отец уже выехал. Скорее всего, он сейчас в аэропорту. Так что ни о чем не волнуйся. С полицией у тебя никаких проблем не будет. У тебя есть друзья, Арт. — И, пробормотав это, он наклонился вперед, чтобы коснуться моего плеча двумя загорелыми пальцами. — У тебя есть дядюшка Ленни и тетушка Элейн, она внизу. Она тоже приехала, чтобы тебя утешить.

Тогда я почувствовал другую боль, глубже и острее, чем чувство тяжелой утраты, которое похмелье иногда вскрывает в душе.

— Что случилось? — прошептал я. Голос мой звучал надтреснуто, хрипло и низко. В окно я видел каскад крыш на дальнем крутом берегу Мононгахилы, красно-зеленый тартан[61] Окленда. Значит, я находился в Пресвитерианском госпитале.

— Тебя ударил полицейский, этот вшивый поляк. О нем мы тоже позаботимся.

— Здорово, — сказал я. — Позаботьтесь обо всем.

У меня были Друзья. У меня были Друзья, которые прикармливали полицейское начальство, которые убивали и делали все то, что я привык считать опасными, не самыми удачными и не самыми интересными сюжетами телевизионных программ, какие я никогда не смотрел. А сейчас мой отец и Друзья съезжались, чтобы выслушать мои благодарности за все их заботы, за то, что они избавили меня от страшных неприятностей.

Я повертел головой, высматривая возле подушки кнопку вызова медсестры, и вспомнил, что Аннет, соседка Флокс, работает как раз в Пресвитерианском госпитале. Я чувствовал себя загнанным в угол, хотя не понимал почему; я больше не понимал, кто мой друг, а кто враг и как между собой связаны люди, которых я знал, кто на моей стороне и почему; в каком-то смысле это было равносильно тому, как если б я забыл, кто я такой. Сначала я сидел и смотрел на кнопку, не в силах заставить себя на нее нажать; мне было страшно, я был потерян и беспомощен и, чтобы защитить себя, машинально извлек из памяти единственное магическое имя, которое знал. «Что бы сделал Кливленд в этой ситуации?» — подумал я.

Он бы пошел на крайности.

— Дядюшка Ленни, зачем отец приказал убить Кливленда? — спросил я.

— Эй! Арт! Что ты такое говоришь? Тебя сильно стукнули по голове, родной. Твой отец не имел никакого отношения к этому. Твой друг, бедняга, был начинающим, вот и намудрил. Он сам нажил себе неприятности. — И он стал нервно теребить свое ухо.

— Дядюшка Ленни, я лежу в больнице с разбитой головой. Мне больно. Дядюшка Ленни, прошу тебя, не надо мне лгать. — Я достаточно хорошо его знал, он не мог остаться равнодушным к просьбе страждущего. Тетушка Элейн, беспрестанно жаловавшаяся на мигрени, камни в желчном пузыре, ревматизм, менструальные и мышечные боли, за многие годы превратила мужа в ходячее смягчающее обстоятельство; все его аппетиты, к богатству, власти, известности, давно были утолены и принесли достойные плоды. Единственное желание, оставшееся ему — обреченному на разочарование в своей Флориде, — заключалось в том, чтобы всем жилось лучше.

— Кто вызвал полицию, когда он пошел на дело? — спросил я и застонал.

— О господи! Кто же знает? Наверное, тот, кого он ограбил. — Мочка уха продолжала занимать все его внимание, но я видел, что он взволнован.

Я издал еще один стон, а потом, к своему удивлению, несколько секунд не мог остановиться.

— Боже, Арт, может, мне позвать медсестру?

— Не надо. Просто скажи мне правду. Кливленд утверждал, что отец его подставил. Это правда?

— Слушай, Арт, твой отец будет здесь с минуты на минуту. Ему и задашь все свои вопросы. Я позову сестру, она принесет тебе таблетку. — Он с трудом слез со стула, потом посмотрел на меня, и его лицо исказилось, как будто он представлял боль, которую я испытывал. Он беспомощно держал руки перед собой вверх ладонями. — Арт, он просто заботится о тебе. Ему не понравилось, что ты стал якшаться с нехорошими людьми. Он, наверное, рассердился. Да, злой был ужасно. Боже мой, ты бы слышал, как он орал по телефону. Мне пришлось держать трубку подальше от уха, чтобы не оглохнуть. Слушай, ну ты же знаешь, как он трясется над тобой, с тех пор как…

Я сел, вся боль исчезла без следа. Я потянулся и схватил его за мягкий рукав свитера. Как это сделал бы Кливленд.

— С тех пор как что, Ленни? Они убили мою мать вместо него? — На мгновение мне показалось, что эта мысль объясняет все. Потом уверенность пропала.

Ленни пятился к двери, грустный и встревоженный, загорелый и старый.

— Пойду позову твою тетушку Элейн, — медленно проговорил он, будто я размахивал перед его носом заряженным пистолетом. — Хорошо? А ты подожди здесь. А я сейчас уйду.

— Что случилось с моей матерью, Ленни?

«А что случилось с отцом? А со мной?»

Он вышел. Головная боль отступила перед бурчанием желудка. Я нажал кнопку, невольно подумав, не Аннет ли явится на вызов. Но пришла пожилая женщина, свежая и радостная. К волосам ее была приколота шапочка, напоминавшая формой чучело голубя.

— Меня сейчас стошнит, — пожаловался я.

Так и произошло, хотя у меня в животе оказалось совсем немного содержимого. Потом я откинулся на хрустящие простыни.

— Я не смогу сегодня больше ни с кем встречаться, — сказал я, принимая стакан подслащенной воды. — Мне что-то совсем нехорошо.

Моя отважная защитница (которую я с большим опозданием благодарю — целую вас в обе морщинистые щеки, Элеонор Колетти, дипломированная медсестра) отражала мощные волны отцовской заботы, не пропустив даже букет гладиолусов, пока не кончилось время посещений. Хотя каждый раз, когда я слышал в коридоре высокий, сокрушающийся голос, меня страшно тянуло отдаться на его милость. Я уже говорил, что склонен был принимать извинения, питавшие мою тоску по прошлому. Днем прошла гроза, грохоча и поливая мои окна. Я слышал, как отец просил, скандалил и вздыхал. Я наблюдал за тем, как неколебима моя закрытая дверь, и отчаянно желал, чтобы все вернулось на свои прежние места. Именно это обещание содержится в ложных клятвах и просьбах о прощении. Я понимал, что если отец продержится еще немного, то извиняться придется мне. А этого Кливленд никогда бы не сделал. Именно так я для себя постановил. В семь часов пришла сестра Колетти, мрачно поджавшая губы, чтобы сказать мне, что отец удалился, забрав с собой букет. И она сдула со лба седой локон.

Эта моя прихоть, думать, как думал бы на моем месте мой мертвый друг, в итоге привела меня к крохотному шкафу, в котором висела моя одежда. Моя боевая амуниция. Я медленно оделся, вслушиваясь в легкое позвякивание застежек, чувствуя себя слабым и печальным в моей траурной униформе, нашел свои часы, бумажник и ключи, крадучись выбрался из палаты и направился к лифту. Таким неформальным способом я выписался из госпиталя, что было не так уж трудно в половине восьмого утра, и сел на автобус до Беличьего Холма.

Поездка на автобусе тем же самым маршрутом, которым вы ездили с работы, из кино, из китайских ресторанчиков, и зрелище того, как то же самое солнце садится за теми же самыми облупленными домами, и тот же самый запах разогретой воды в первые часы после катастрофы способны обернуться либо сюрреалистическим кошмаром обыденности, либо погружением в благодатные воды драгоценной рутины. Я сидел среди сорока изнывавших от жары людей и смотрел, как мать причесывает дочку, мягко и аккуратно перетягивая хвостик розовыми резинками; и к тому времени, когда мне пора было дергать за сигнальный шнур, чтобы водитель сделал остановку возле Террасы, я уже знал, что все будет хорошо и что совсем скоро я смогу плакать.

В почтовом ящике не было писем. Я вошел и увидел Артура, который сидел на диване и листал журнал. На полу перед ним лежал большой клетчатый чемодан. Он был мертвенно бледен и явно не спал ночь. В его тонких пальцах дрожала сигарета. Я подошел к нему, мы обнялись и заплакали. Намочили плечи и горло друг другу, сотни раз вытирая хлюпающие носы.

— А у меня неприятности, — сказал он, наконец, всхлипывая. Я почувствовал, как внезапно напряглись его плечи. — И некоторым образом виноват в них ты.

— Что?

— Друзья твоего отца сегодня искали меня. У матери. — Сквозь бледность и изможденность на его лице проступила привычная кривоватая гримаса. Он все еще мог видеть смешное в этой ситуации. — Я никогда не слышал от тебя, что ты, скажем так, отпрыск столь влиятельных родителей, — сказал он.

— В каком смысле? Что они от тебя хотели?

Он указал на огромный чемодан.

— Во-первых, они объяснили, как мне необычайно повезло, что они не попортили мое смазливое педерастическое личико. И потребовали, чтобы я уехал из города.

— Как они… и что ты собираешься делать?

— Уезжаю. Я собираюсь в Нью-Йорк. Просто остался, чтобы попрощаться с тобой и обнулить свой банковский счет. Можно я здесь переночую? — Он попытался улыбнуться. — Это безопасно?

— Тебе необязательно уезжать.

— Правда? Ты можешь как-то на это повлиять?

Я задумался.

— Нет, — ответил я. — Не могу.

Я прислушался к себе, но, против ожидания, не ощутил ни тревоги, ни ужаса от мысли, что отец узнал мою тайну.

— Как же они… ах да! Письмо.

— Наверное, так оно и было.

— Оно было у него, когда он… когда его нашли? Почему?

— О каком письме идет речь?

— От Флокс. Безумное письмо.

— Он мог оставить его себе ради смеха.

У меня появилась мысль, и я встал, глядя на коробки со своим скарбом, которые так и не распаковал.

— Наверное, будут похороны, — сказал я. — Вот. Ты не хочешь остаться, чтобы проводить его?

Артур не поднимал глаз. Я заметил, как его шею, до самых розовых мочек, заливал румянец. Но это не было признаком смущения.

— Нет, — ответил он наконец. — Не хочу. Похороны вообще глупый ритуал. А похороны Кливленда будут самым глупым ритуалом в мире.

— А я хочу пойти.

— Хорошо, — пробормотал он, не глядя на меня. — Потом расскажешь, как все было.

— Я имею в виду, что хотел бы пойти с тобой.

Молчание. Потом он поднял лицо ко мне.

— Я удивлен. — Но он не выглядел удивленным. Ровный, ясный взгляд, ровная дуга левой брови. — А я думал, ты будешь собирать обрывки своей гетеросексуальности.

Я подошел к нему и сел рядом, нога к ноге.

— Не знаю, может, я так и сделаю, — промолвил я. — Ну что, пойдем вместе?

— Я тут подумывал об Испании, — обронил он.

Может быть, с моей стороны и было глупо бояться, но я тоже упаковал кое-какие вещи, и мы переночевали в отеле; а может, с нашей стороны глупо было не бояться, потому что мы сняли номер в «Дюкене», где остановились под фамилией Сандерс. Сумрачные, наполненные тихим гулом коридоры, неподвижные портьеры на окнах, — все это напоминало мне о последнем визите в отель, с Кливлендом. По правде говоря, все вокруг напоминало мне о нем, будто он отписал мне весь мир по завещанию. К тому моменту, когда я скользнул под свежие простыни на второй чужой мне кровати за день, я уже не мог выносить боли и горечи, не был способен ни на что, кроме как провалиться в тяжелое забытье. Мне приснился отец. Он кричал.

Среди немногих вещей, которые я взял с собой, — одежда, паспорт, швейцарский складной нож, три тысячи долларов, нетронутые со дня бар-мицвы и переведенные в чеки, — была фотография Флокс и ее золотистый носок, который она оставила в моей ванной в июле. Я потом часто об этом думал. Я знаю, что любил Артура и Кливленда, потому что они изменили меня. Я знаю, что Артур не пересекал той вежливой дистанции, на которой я всегда держал окружающих. Я также знаю, что за каждым шокирующим прорывом в этой моей броне стоит Кливленд. От них я перенял манеру говорить и одеваться и страсть к болтовне. Но я не нахожу в себе явных следов, которые могла оставить Флокс: ни привычек, ни хобби, ни фразы. Довольно долго я не мог понять, любил ли ее или нет. Но как только я обнаружил, что могу любить мужчину — настоящей любовью с поцелуями, слезами и подарками, — мне стал заметен след, который оставила во мне женщина. След, который оставила Флокс. И этот след гораздо лучше того, что может оставить мужчина.

С отцом я больше не виделся, Кливленд мертв, Артур, кажется, сейчас на Мальорке. Однако благодаря тому, что я ношу в себе память о них — ну же, Бехштейн, назови вещи своими именами! — они мне больше не нужны. В конце концов, человек способен научиться быть себе отцом. Но вот чему я никогда не научусь, так это быть целым миром, каким была Флокс. Миром с собственной флорой и фауной, законами физики, атмосферой и птицами. Я остался, как Колридж с его бесполезными романтическими стихами, с блестящим носком и воспоминаниями, фальсифицированным отчетом о моем визите на ее планету, оставляющим неясности насчет того, что же там произошло и почему я не мог там остаться. Да, я любил ее, но тогда не нуждался в ней либо нуждался слишком мало. Она — мир, обретенный и потерянный мною. У меня осталась лишь фотография и носок. Я жалею, что не попрощался с ней.

Так или иначе, меня спасла не любовь, а дружба. Мы с Артуром перебрались из Нью-Йорка в Париж, а оттуда — в Барселону. Мы знакомились и ненадолго сближались с молодыми мужчинами и женщинами, потом с удивлением обнаружили, что нам практически нечего сказать друг другу. Когда мы все-таки заговаривали, речь шла только о Кливленде. Казалось, что он остался единственным связующим звеном между нами, и мы грустно смотрели в бокалы темного испанского вина. Мы объединились, но не стали единым целым, потому что не доверяли друг другу, хотя оба испытывали искреннее и теплое чувство привязанности.

Мне рассказывали, что похороны Кливленда превратились в странное действо, на которое пришли пьяные и таинственные бродяги и вся его призрачная семья. Фелдман и Ларч с дюжиной других байкеров сформировали вокруг катафалка траурный эскорт, какой принят у морских пехотинцев. Погребальную службу отправлял карлик, преподобный Арнинг, которому Кливленд приходился внучатым племянником. Сестра Кливленда Анна прилетела из Нью-Йорка и стояла рядом с могилой брата в его черной кожаной куртке. Любовник отца, Джеральд, так истерически рыдал, что ему пришлось вернуться в машину. Мохаммед, по его словам, все время держался рядом с Джейн, обнимая ее за плечи, в ожидании того момента, когда она все-таки заплачет; но Джейн, как это бывает с теми, у кого долго и мучительно умирал от рака любимый человек, проявила силу и смирение и, не отводя глаз, бесстрастно наблюдала за скорбными движениями крохотных рук преподобного и выходками толпы. На ней было странное кургузое черное платье, которое сорок лет назад ее мать носила в виргинской глубинке, так что и эта особа наложила трагикомический отпечаток на похороны, которые и сам Кливленд не смог бы сделать лучше. Я отчаянно жалею, что не был там. Я должен был с ним попрощаться.

Когда я сейчас вспоминаю то головокружительное лето, глупое, нелепое, милое и страшное, мне кажется, что в те дни я ел, вдыхал запах чужой кожи, различал оттенки цвета, даже просто сидел с несравнимо большей страстью и надеждой. И страсть была полна веры и верности, а надежда — самоотверженности. Люди, которых я любил, были личностями, вокруг которых рождались слухи и поднималась шумиха. Я ходил с ними в кино и сидел возле памятников. Разумеется, то, что я написал, не мемуары, а всего лишь воспоминания, искаженные тоской по прошлому, стирающей его истинные следы. И конечно, как всегда, я все преувеличил.

notes

1

Вильгельм Флис (1858–1928) — друг Фрейда, берлинский врач-отоларинголог. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Бар-мицва (древнеевр. сын заповедей) — у иудеев обряд инициации, означающий, что еврейский мальчик, достигший 13 лет, становится совершеннолетним в религиозном отношении. При совершении обряда мальчика приглашают прочесть отрывок из Торы.

3

Талес — одеяние, накидываемое иудеями на плечи во время утренней молитвы.

4

Вероятно, Кристофер Мэтъюсон (1880–1925) — знаменитый бейсболист, один из наиболее результативных питчеров за всю историю этой игры. Играл за нью-йоркский клуб «Джайентс» до 1920 г.

5

Монтрезор, герой рассказа Эдгара Аллана По «Бочонок амонтильядо», заманил своего обидчика Фортунато в склеп и там замуровал.

6

«Мэнсфилд-парк» — классический любовный роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817), который повествует о судьбе сироты Фанни Прайс, воспитанной богатыми родственниками.

7

Зуни — индейское племя народа пуэбло, населявшее земли на западе современного штата Нью-Мексико, а ныне живущее в резервации Зуни.

8

Джорджия О'Киф (1887–1986) — известная американская художница, автор абстрактных произведений, символика которых навеяна миром природы (в частности, пустынями штата Нью-Мексико, где она жила с 1949 г.).

9

«Смерть педераста» (исп.).

10

Нэнси Дрю — девушка-сыщик, героиня детского детективного цикла, первая книга которого увидела света в 1930 г. Идея образа принадлежит писателю Эдуарду Стрэтимейеру, но большую часть романов о Нэнси Дрю написала Милдред А. Вирт Бенсон.

11

Фамилия Леконт (Lecomte) — французского происхождения. Ее можно буквально перевести как Граф.

12

Гора Рашмор — гранитная скала в горах Блэк-Хиллс (штат Южная Дакота), на которой скульптор Г. Борглум высек профили четырех президентов: Дж. Вашингтона. Т. Джефферсона, А. Линкольна и Т. Рузвельта. Высота каждого портрета около 20 м.

13

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1760–1767) — роман английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768).

14

Джоан Кроуфорд (1908–1977) — знаменитая голливудская актриса, звезда немого и звукового кино.

15

Луис Дембиц Брандейс (1856–1941) — выдающийся американский юрист, член Верховного суда США в 1916–1939 гг. Участвуя в делах, связанных с нью-йоркскими евреями-швейниками, заинтересовался проблемами евреев, в итоге возглавив сионистское движение.

16

Йешива (иврит. сидение, заседание) — высшая школа изучения еврейского религиозного права, центр традиционной еврейской учености. Готовит раввинов, судей, учителей еврейской традиции, теологов.

17

Трапписты — монашеский орден, основанный в 1660 г. Арманом де Рансэ, аббатом цистерцианского монастыря Ла-Трапп: цистерцианцы строгого устава. Имеют монастыри в Айове и Кентукки.

18

Томас Мертон (1915–1968) — американский монах-траппист, один из самых известных и читаемых со времен Реформации духовных авторов. Его автобиографию «Семиярусная гора» сравнивают с «Исповедью» Блаженного Августина. Погиб от поражения электрическим током в Бангкоке, куда приехал на монашескую конференцию.

19

«Богоматерь цветов» — автобиографический роман (1943) французского писателя Жана Жене (1910–1986), созданный им в тюрьме, куда он был заключен за воровство. Описывает жизнь парижского дна.

20

Слова из песни Стинга. — Примеч. перев.

21

Алек Гиннесс (1914–2000) — английский актер, известный своими театральными, шекспировскими и чеховскими, ролями, а также сыгравший во многих фильмах (молодому поколению, возможно, запомнился как джедай из «Звездных войн»).

22

Ричард Бротиган (1935–1984) — герой американской контркультуры, поэт и писатель, последний из битников, хиппи, страдавший алкоголизмом и покончивший с собой. Чарльз Буковски (1920–1994) — еще один талантливый американский прозаик и поэт, ставивший себя выше благопристойности.

23

Эндрю Джэксон (1767–1845) — седьмой президент США (1829–1845).

24

Марониты — приверженцы особой христианской церкви, возникшей в 5–7 вв. в Сирии. Живут главным образом в Ливане, а также Сирии и Египте.

25

Ты красивый, Артюр (фр.)

26

Слабость, истома (фр.)

27

Гибельный, роковой; скорбный (фр.).

28

Дайана Росс (р. 1944) — выдающаяся исполнительница песен в стиле поп-соул. Была ведущей солисткой в поп-трио «Супримс».

29

Так назывался французский форт, стоявший на месте современного Питтсбурга в период войны англичан с французами и индейцами.

30

«Тутси ролл» — мягкая карамель, закрученная в «рулончик», которая известна уже многим поколениям американцев подряд и превратилась в одну из «икон» массовой культуры.

31

Мононгахила — река, которая у Питтсбурга сливается с рекой Аллегейни, образуя реку Огайо.

32

В американском английском это выражение (ball games) помимо прямого смысла имеет и переносный — «место событий, положение дел».

33

Фрэнк О'Хара (1926–1966) — известный американский критик и поэт.

34

Фридония — вымышленная страна из антивоенной комедии «Утиный суп», где сыграли знаменитые американские комики братья Маркс (Граучо, Чико и Харпо), популярные в 1930–1940 гг.

35

В США владельцы частных домов устанавливают почтовые ящики со своей фамилией на столбике у проезжей части, чтобы почтальон мог оставить почту, не выходя из машины. Намереваясь отправить корреспонденцию, владелец ящика кладет в него письма и поднимает флажок, который подскажет почтальону, что из ящика надо забрать отправления.

36

«Потерянный уикенд» — фильм (1945) американского режиссера Билли Уайлдера (1906–2002), удостоенный «Оскара» и премии Каннского фестиваля. Показывает драму опустившегося алкоголика.

37

Джерри Льюис (р. 1926) — комедийный актер, звезда Голливуда 1950–1960-х гг.

38

Тоска (фр.).

39

В фильме Федерико Феллини «Дольче вита» вертолет переносит колоссальную статую Христа.

40

Мариолатрия — поклонение Деве Марии.

41

Максфилд Фредерик Пэрриш (1870–1966) — американский художник. Иллюстрировал «Тысячу и одну ночь», «Сказки матушки Гусыни» и др. Автор плакатов, журнальных обложек и календарей.

42

«Храм знаний» — главное здание кампуса Питтсбургского университета, 42-этажный небоскреб.

43

Бетесда — пригород Вашингтона, где располагается комплекс медицинских научно-исследовательских центров.

44

Джон Бартлет (1820–1905) — редактор и издатель, который с шестнадцати лет, будучи продавцом в книжном магазине Гарвардского университета, прославился знанием цитат. В 1855 г. Бартлет выпустил первое издание словаря «Знакомые цитаты», который многократно переиздавался и не потерял своего значения до сего дня.

45

На английском королевском гербе щит поддерживают лев и единорог — геральдические животные, представляющие соответственно Англию и Шотландию.

46

Чарлтон Хестон (р. 1924) — американский актер театра и кино, которого в Голливуде называют «звездой эпической драмы».

47

Питер Фонда (р. 1939) — американский актер, режиссер и продюсер. Сын Генри Фонды и брат Джейн Фонды.

48

Элис Гун — персонаж комиксов Э. С. Сигара.

49

Хейли Миллс — актриса, сыгравшая роль безудержной оптимистки Поллианны в диснеевской экранизации рассказов детской писательницы Э. Портер.

50

Строчка песни из мюзикла «Оклахома» (The corn is as high as an elephant’s eye).

51

Нравиться (фр.).

52

В монограмме первая буква второго имени героини стоит после первой буквы фамилии: Phlox Lombardi Ursula (Флокс Ломбарди Урсула).

53

Пепельная среда — день покаяния (первый день Великого поста). Некогда в этот день священники посыпали золой головы кающихся.

54

Анита Лус (1893–1981) — американская писательница и киносценаристка, которой принес широкую известность роман «Джентльмены предпочитают блондинок» (1926).

55

Эррол Флинн (1909–1959) — американский актер, звезда Голливуда 1930–1940-х гг., игравший в основном романтичных и отважных героев приключенческих и военных фильмах.

56

Стивен Коллинз Фостер (1826–1864) — американский композитов, автор лирических и шутливых песен, в основном посвященных жизни на Юге и основанных на юном фольклоре.

57

В фильме Альфреда Хичкока «На север через северо-запад» исполнители главных ролей Кэри Грант и Ева Мари Сейнт карабкаются по гигантским ушам и носам каменных президентов.

58

Гринч — персонаж детской книги «Как Гринч украл Рождество» (1957) американского писателя и иллюстратора Теодора Гайзела (1904–1991).

59

Маракас — латиноамериканский музыкальный инструмент.

60

Ксанаду — страна грез из поэмы английского поэта-романтика С.Т.Колриджа (1772–1834) «Кубла-хан» (1798)

61

Тартан — традиционный шотландский клетчатый рисунок из перекрещивающихся узких и широких разноцветных полос; у каждого клана свой тартан.